ИСТОРИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА
АЛЕКСАНДР РАЗУМИХИН
НИКОЛАЙ I
Житие несвятого
(Продолжение. Начало см. в № 10, 11 за 2025 год.)
СУДЕБНЫЙ ПРИЗЫВ
Есть вполне очевидная общность правлений Павла и его сыновей: Александра и Николая. Все три царствования были драматичными. И дело вовсе не в том, что первого убили, второй ушёл из жизни сам, как свидетельствуют медики, по болезни (есть варианты: простуда, странная болезнь, подхваченная по дороге в Таганрог, “желудочно-желчная лихорадка”, обширное кровоизлияние в мозг — инсульт), хотя суждений об ином финале по сей день меньше не становится, смерть третьего тоже объясняют всё той же неизлечимой простудой, но почему-то все толкуют о том, что очень уж “вовремя” на помощь ей подоспела пневмония, потому смахивает на самоубийство. Но эти факты имеют отношение к их человеческим судьбам.
Драматичность правлений связана с тем, что человеческие черты со временем стираются, память огрубляет живой образ — возникает отражённый свет судьбы, которая любит не за внешность, и даже не за силу желания. Сильным желанием обладал и гоголевский Манилов. Следовательно: главным в жизни остаётся достижение желанной цели.
В этом отношении три императора-три мечтателя, были, конечно, людьми, болеющими за отечество, трудившимися на его благо, как они это понимали. Однако итог царствования каждого из них скорее отрицательный.
“Любви, надежды, тихой славы // Недолго нежил нас обман...” — это оценка императора Пушкиным, не самым бестолковым современником Александра I.Может, предпочтёте от поэзии перейти к прозе?
Ладно, нарушим на миг золотое правило, не позволяющее адресовать к истории “если бы...”, и произнесём: “Если бы Александр I решился на проведение реформ, проект которых был разработан Сперанским, возможно, государство избежало бы многих бед. И наверняка истории нашей страны не пришлось бы переворачивать такую тяжёлую, трагическую страницу, как восстание декабристов”. Однако развитие России в царствование Александра I его заботами на протяжении 24 лет ограничилось преобразованиями М.М.Сперанского в финансовой сфере, направленными на укрепление российского предпринимательства и предотвращение падения курса национальной валюты. Им сопутствовали пять нововведений:
указ о вольных хлебопашцах (на практике, за все годы правления императора, лишь 0,5% крепостных смогли воспользоваться своим “правом” на свободу);
разрешение купцам, мещанам и государственным крестьянам иметь недвижимость, в том числе и землю, в частной собственности и чуть позже разрешение купечеству создавать АО, проводить собрания и иметь торговые суда;
закон о праве крестьян основывать фабрики и заводы;
положение “Об эстляндских крестьянах”, которое освобождало крестьян Прибалтики. Чуть позже изменения затронули территории Курляндии и Лифляндии. Освобождённые крестьяне имели право купить землю или арендовать её;
введение монополии на водочную торговлю.
Французский философ Пьер Буаст в конце XVIII века сказал: “Крайняя бедность народа почти всегда бывает преступлением его вождей”. В 1809 году дефицит российского бюджета — 105 млн руб; государственный долг — 577 млн руб. И на горизонте Отечественная война с последующими походами армии по Европе.
Но впоследствии вместо того, чтобы с грустью говорить об иллюзии Александра, который, целеустремлённо проведя Россию от стен горящей Москвы до сохранившего себя Парижа, наивно думал, что после разгрома агрессора он, “пригретый славой”, умиротворит Европу своим благородством, гуманизмом и широтой взглядов (полагал, что их будет достаточно для взаимопонимания и доверия в отношениях с теми, кто вовсе не стремился менять своё отношение к России), мы предпочитали радоваться: зато при правлении Благословенного у нас появился первый русский пароход “Елизавета”. Однако социально-экономическим преобразованием это признать трудно.
Дни правления Александра часто называют “реформаторской эпохой”, глядя на начальный период царствования, но ведь потом был завершающий этап с его “военными поселениями”, идея создания которых явила провал затеи с самоокупаемостью армии. Таким образом по итогам его царствование заслуживает названия “время упущенных возможностей”. А если учесть направленность задуманных преобразований в сторону либерализма, то соображения о связи их с последующим декабризмом не столь наивны и призрачны. Проектами либерально-демократичных реформ занимались тогда граф П.А.Строганов, граф В.П.Кочубей, князь А.А.Чарторыйский, Н.Н.Новосильцев... всего 12 человек (так называемый “Негласный комитет”, который действовал неофициально, тайно — таково было условие императора). Комитет ничего не решал, он лишь приглядывался к проблемам. Каким? Необходимость устранения произвола властей; ограничение самодержавия; решение крестьянского вопроса; развитие отечественного просвещения; разработка и принятие первой Российской конституции; дарование гражданам некоторых личных прав и свобод. Сам перечень проблем, согласованных с Александром I, или, можно сказать, исходящих от него, в определённой мере объясняет “недоумение” Трубецкого и Рылеева в ходе допросов. Мол, мы хотели конституции. Так ведь и сам император Александр I её хотел.
Предложения “Негласного комитета” были более чем аккуратными. Первые шаги к либерализму оказались нерешительными. Может, оно и к лучшему. Одно предложение в устройстве высших органов государственной власти, однако, реализовали: коллегии, существовавшие с петровских времён, были заменены министерствами. И если раньше взяточничеством и казнокрадством занимались чиновники коллегий, теперь брать взятки, злоупотреблять властью, заниматься мздоимством стали чиновники восьми министерств. Вывески, разумеется, сменили. Чуть не забыл, ещё Сенат был преобразован в высший судебный орган Российского государства.
Тем не менее трагические факты убивают красивые словесные конструкции мечтателей, построенные на вере в утопию о западной демократии. Риторическая шелуха не спасает. История всё расставляет по своим местам.
После таких результатов правления старшего брата можно понять, за что, глядя на парадный фасад Российской империи почти 30-летней эпохи Николая I, её часто называют “апогеем самодержавия”, вкладывая в это понятие порой противоположный смысл. Для кого-то оно замечательно, для иных — отвратительно. Соответственно, не забывая отметить личное участие императора, писали и пишут о проявлениях его здравого смысла и духовной ограниченности, непреклонной воли и капризного упрямства, житейского добродушия и мелочной мнительности. Выбор тех или иных характеристик у значительной части людей зависит от их политических взглядов. Одни охотно верят в то, что им нравится, и потому оно их устраивает. Другие всячески не признают то, что не вписывается в их картину жизни, и потому оно их не устраивает.
Николай I, вступив на престол после восстания декабристов, сказал своему младшему брату великому князю Михаилу Павловичу: “Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в неё, пока во мне сохраняется дыхание жизни”. Провидец как в воду глядел. При нём проникновение началось, а при правлении его сына революция в России уже пустила мощные корни и крепко-накрепко обосновалась. Подавив восстание, Николай Павлович по большому счёту не продолжил борьбу со сторонниками иных идеологий: от незатухающих декабристских до их революционных последователей, оформившихся уже в движения и партии при поздних Романовых. Вместо этого он припас для наследника власти очередную красивую фразу: “Я не доживу до осуществления своей мечты; твоим делом будет её закончить...”
Конечно, его легко упрекать за нехватку образования, кругозора, способностей, необходимых для такого поста, в первую очередь организационных, винить, что плохо разбирался в важнейших для государя вопросах политики и стратегии, даже посмеиваться над его уверенностью: “В России только я не краду” и “В России всё молчит, ибо благоденствует”.
А.Х.Бенкендорф, как никто другой умевший слышать императора, довёл до абсолюта это суждение: “Прошедшее России было удивительно, её настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение”.
Было ли время Николая I “эрой благоденствия”? Ни один из историков не осмелился польстить императору, пребывавшему на троне с 1825-го по 1855 год, до такой степени. Исходя из реалий, его царствование, на мой взгляд, заслуживает названия “время невыполненных обещаний”. Среди них первейшей была обнародованная в первом Манифесте цель: истребить зло, давно уже гнездившееся во всём его пространстве, во всех его видах, “очистить Русь Святую от сей заразы, извне к НАМ занесённой”. Хотя никто ведь тогда не тянул его за язык заявлять о необходимости провести “навсегда резкую и неизгладимую черту разделения между любовию к Отечеству и страстию к безначалию, между желаниями лучшего и бешенством превращений”.
Отсюда и пошло то двойственное восприятие “молодого государя”, как сначала называли все Николая Павловича. Для одних он стал тем, кто разгромил движение декабристов, начал жёсткое преследование инакомыслия — во всяком случае либералам это никак не могло быть по нраву. Для других “резкую и неизгладимую черту” он обозначил, но этим ограничился и остановился. Вместо чистки государства от “заразы, извне к НАМ занесённой”, занялся выстраиванием казённой гнилой бюрократии. Политическую проблему он задумал разрешить организационными методами. А исходя из своих симпатий, за основу взял систему управления страной как армейской дивизией, что было ему лучше всего знакомо. Все три десятилетия, отпущенных ему на царствие, он доводил её до совершенства.
Надо признать: для людей во власти это было трудное время. Требовалось решить: куда идти и за кем идти? С картинкой с натуры можно познакомиться в “воспоминаниях” графини Антонины Дмитриевны Блудовой в той части, где она пишет о времени Николая I:
“С новым царствованием повеяло в воздухе чем-то новым, что баба-яга назвала бы “русским духом”. Сброшено было иго иностранное и, не смотря на колебания, на реакции, являвшиеся неоднократно в течение 30 лет, никогда уже не было раболепного подобострастия перед чужими державами и чужими мыслями, и уваровский девиз можно всё-таки (с малыми исключениями, вследствие обстоятельств), считать лозунгом всего царствования: “Православие, самодержавие, народность”.
<...>
Не могу не записать здесь характеристического случая. В самые первые дни царствования приехала к нам обедать тётушка Шишкина (Олимпиада Петровна), жившая тогда фрейлиной в Зимнем дворце, и рассказывала при нас, что случилось в это утро. Она была дежурная и ожидала приказания в приёмной Императрицы (Марии Фёдоровны) с некоторыми городскими дамами.
Входит молодой Государь (говорит она), и вообразите, обращается к нам по-русски. Нас было пять дам, и я одна только могла отвечать! Другие дамы не знали по-русски, и это обращение к ним с русской речью была диковинка неслыханная.
<...>
Такой анекдот, как выше приведённый, теперь был бы невозможен, и наши молодые женщины уже охотно или даже охотнее говорят по-русски, чем по-французски.
Недаром был дан толчок Николаем Павловичем: на русской умственной почве выросло два или три поколения, которые много и с усердием разработали Русский язык и Русскую историю, предаваясь с любовью изысканиям и теориям, может быть и натянутым, но всё же приносящим пользу Отечеству”.
Хочу объяснить читателю, почему выбор пал на заметки дочери графа Дмитрия Николаевича Блудова. Поэтому позволю себе несколько слов о том, кто он такой. Начну с того, что, будучи в дружеских отношениях со многими декабристами, он был делопроизводителем в Верховной следственной комиссии, судившей декабристов. Именно он составлял обвинительный доклад для Николая Павловича по итогам дела. Это был аристократ, в ком соединялось преклонение перед просветительской философией XVIII века с жёстко отрицательным отношением к французской революции.
В поле зрения императора Николая он оказался с подачи Карамзина, который рекомендовал его как надёжного человека, из которого в будущем мог сформироваться тип государственного деятеля консервативного образа мыслей, но просвещённого. “Ослепительный фейерверк ума”, — отзывался о нём Батюшков.
Прогноз Карамзина оказался верным. В дальнейшем ступеньки карьерной лестницы Дмитрия Николаевича будут включать посты товарища министра народного просвещения, ему будет вверено главное управление духовными делами иностранных исповеданий, он станет министром внутренних дел, главноуправляющим II Отделения, министром юстиции, президентом Императорской Академии наук, председателем Государственного совете и Комитета министров. Быстрый, логический ум, обилие мыслей, живость и меткость выражений позволят ему в дальнейшем стать автором нескольких манифестов Николая I.
На двух последних постах он был уже при Александре II и, значит, имел отношение к проводимым им реформам. А началом столь успешной карьеры стало личное благоволение монарха к Блудову, которое он приобрёл работой в суде над декабристами. Кстати, можно сказать, что позже он не остался в долгу, издав книгу “Последние часы жизни Императора Николая I” (1855).
Был ли он, даже входя в самый узкий круг приближенных к императору лиц, в особо доверительных отношениях с ним? Ясного и безусловного ответа дать нельзя. Зато уместно заметить: у Николая I на протяжении всех 30 лет царствования, удивительное дело, не было фаворитов. Тому несколько причин. Он никогда не передоверял никому своих дел, всегда требовал одного: чёткого и безупречного исполнения исходящих от него указаний и распоряжений. И ещё. Мятеж заставил его исходить из горького “открытия”: основой политического выступления служит личное предательство людей из ближайшего окружения. Поэтому наступать на грабли на протяжении всего царствования желания у него не было.
Хотя спроси сегодня любого, большинство в ответ назовёт таковым Александра Христофоровича Бенкендорфа. Откройте книгу Д.Олейникова “Бенкендорф”. Одна из глав её начинается словами:
“До конца жизни император Александр Павлович так и не изменил прохладного отношения к своему генерал-адъютанту. Бенкендорф оставался для него человеком из круга Марии Фёдоровны, вдовствующей (не без вины Александра) императрицы.
Незадолго до отъезда императора из Петербурга Бенкендорф послал ему отчаянное письмо, в котором сквозили обида и недоумение по поводу такого отношения. “Осмелюсь ли я, — говорилось в нём, — униженно умолять Ваше Величество смилостивиться поставить меня в известность, в чём я имел несчастье провиниться. Я не смогу видеть Вас, государь, уезжающим, с тягостной мыслью, что, быть может, я заслужил немилость Вашего Величества”.
Как известно, плакать могут не только богатые. Плакаться могут и люди, приближенные к верховной власти. Казалось бы, произошедшая властная подвижка ничего для Александра Христофоровича не изменила. В дни междуцарствия он всё так же оставался в круге Марии Фёдоровны (даже времени покинуть его не было). До последнего дня Милорадовича был дружен с ним. Я не удивлюсь, что Николай всегда помнил об этом. Но в памяти его сохранилось и то, что на площади с ним рядом в самом прямом смысле был Бенкендорф. И что именно он получил и стал выполнять приказ: “Когда орудия начнут стрелять, направить конногвардейцев, батальон Финляндского полка с несколькими орудиями на Васильевский остров, с тем чтобы отрезать гренадёр с этой стороны от их казарм”.
Известно и то, что сохранилось в памяти Бенкендорфа, своими глазами видевшего, как в один день Николай Павлович стал императором: под пулями, без каких-либо колебаний и не оглядываясь ни на кого, решительно брал самодержавную власть, которая стала его по праву. Это был час подлинной славы Николая I, по мнению Бенкендорфа, о чём генерал позже напишет:
“Он был великолепен; ни на мгновение не поддался малодушию, не произнёс ни одного ласкового слова, чтобы польстить или задобрить: это был император и полководец”. <Все> “видели нашего молодого императора отважным, твёрдым и спокойным в минуту смертельной опасности. Офицеры были этим удивлены, а солдаты были в восторге. Победа была на стороне престола и преданности, что же ещё было нужно для того, чтобы войска восхитились и приняли сторону своего нового государя, чтобы они забыли все претензии, которые ещё накануне высказывались в адрес этого человека, лишь недавно бывшего командиром гвардейской дивизии и теперь принявшего скипетр Петра I, Екатерины и Александра? Во всяком случае, мы знали, что если завтра повторятся вчерашние опасности, то наш руководитель, наш владыка достоин и способен направлять наши усилия”.
Тот день определил, с кем и куда пойдёт дальше Александр Христофорович, понимающий, что “дела говорят лучше слов”. Хотя полагаю, что роман И.И.Лажечникова “Ледяной дом” он и позже, когда тот увидит свет, вряд ли читал.
Какова задача любого вступившего во власть? Для начала надо подобрать команду, особенно если мало того, что тебя, по большому счёту, не готовили на царство, так и у самого не было времени к ней подготовиться, так как свалилась она на тебя нежданно-негаданно. Суд над декабристами стал тем самым “кастингом”, который позволил молодому государю присмотреться к людям и произвести первые царские назначения. Полгода длился суд. 25 июня 1826 года, в день рождения Николая I, увидел свет высочайший указ о назначении генерала Бенкендорфа шефом жандармов. Через неделю в дополнение появился именной указ “О присоединении Особенной канцелярии министерства внутренних дел к собственной Его Величества канцелярии”. Образование новой структуры породило создание III Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии — Высшей наблюдательной полиции государства Российского.
Цель реформы, как обычно провозглашается, — самая что ни на есть благая: “Утвердить благосостояние и спокойствие всех в России сословий, видеть их охраняемыми законами и восстановить во всех местах и властях совершенное правосудие”. Из сегодняшних дней глядючи, надо признать, что из всех учреждений, работавших в помощь Николаю Павловичу по установлению в стране этого самого правосудия, ни одно не действовало в таком согласии и с таким полным доверием монарха, как III Отделение. Даже в тех случаях, когда Бенкендорф и его чиновники творили волю государя сугубо по своей инициативе.
Примечательный факт: даже декабристы, вроде первыми имевшие право назвать Александра Христофоровича Бенкендорфа, члена следственного комитета по делу декабристов, злодеем и лиходеем, таковым его не считали. К сведению, в записках вернувшихся из Сибири декабристов не встретишь ни одного отрицательного отзыва о нём. Больше того, седой Волконский по возвращении из ссылки будет с благодарностью вспоминать “главного жандарма России”. За что? Когда усадьбу и имущество сосланного Сергея Волконского намеревались конфисковать в казну, то именно Бенкендорф в своде законов отыскал статью, благодаря которой имение не конфисковали, и семья Волконских избежала нищеты.
И вообще, в долгой истории отношений Сергея Волконского и Александра Бенкендорфа было немало прелюбопытных страниц. Особенно таковыми они видятся, когда глядишь на них из нынешних дней: один — следователь, другой — преступник. Но не удивляйтесь, для людей александровской эпохи стать членом тайного общества или служить в тайной полиции — выбор был чисто формальным. Говорить о некоей особой декабристской ментальности, культуре, стиле поведения не приходится. Думать, что характеры, поступки, а зачастую и образ мыслей декабристов и их следователей кардинально отличались, в корне неверно. В большинстве случаев практически невозможно отделить декабристов, тех, кого вешали и отправляли на каторгу, от их следователей, тех, кто их вешал и отправлял на каторгу. Друзья с юности Сергей Волконский и Александр Бенкендорф — тому самое яркое подтверждение.
Сергей Волконский и братья Бенкендорфы, Константин и Александр, учились в одном привилегированном Петербургском пансионе аббата Николя. В Отечественную войну два храбрых офицера, Сергей Волконский и Александр Бенкендорф, были сослуживцами по партизанскому отряду, а несколько ранее были соратниками по службе — флигель-адъютантами при Александре I.Но вообще-то друзей было трое. Третий — граф Михаил Семёнович Воронцов, фигура в истории тоже заметная. В 1815–1818 годах он — командир русского оккупационного корпуса во Франции. В 1823–1854 годах мы его знаем как новороссийского и бессарабского генерал-губернатора. Граф — ближайший друг и тоже боевой товарищ Бенкендорфа. Князь Сергей Волконский — младший из них.
После ареста и несколько месяцев длящегося процесса, где одним из следователей являлся, напомню, Александр Бенкендорф, будущий начальник III Отделения, князь Сергей Волконский (кавалер четырёх русских, пяти иностранных орденов, награждённый золотой шпагой “За храбрость” с алмазами) за участие в Южном тайном обществе был лишён дворянства, чинов и отправлен в кандалах в Сибирь. Духовное завещание, составленное Волконским в Петропавловской крепости 9 мая 1826 года (первоначально его приговорили к повешению), было им отдано “для сохранения” генерал-адъютанту А.Х.Бенкендорфу.
Как отнёсся к произошедшему друг по оружию Александр Бенкендорф? На страницах его объёмных воспоминаний только однажды упомянута фамилию Волконского:
“Я был полон сострадания — это были в большинстве своём молодые люди, дворяне, почти все из хороших семей, многие из них служили со мной, а некоторые, как князь Волконский, были моими товарищами. Вначале я сострадал, но вскоре возмущение и отвращение переполнили меня <...> изгнали из души моей все чувства жалости...”
В известных “Записках Сергея Григорьевича Волконского (декабриста)” есть фрагмент, позволяющий увидеть, как всё начиналось у государственного преступника, приговорённого к двадцати годам каторжных работ, и шефа жандармов, каковым он во время процесса ещё не являлся:
“В числе сотоварищей моих по флигель-адъютантству был Александр Христофорович Бенкендорф, и с этого времени были мы сперва довольно знакомы, а впоследствии — в тесной дружбе. Бенкендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какие [услуги] оказывает жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышлёных, введение этой отрасли соглядатайства может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления, пригласил нас, многих его товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, людей добромыслящих, и меня в их числе. Проект был представлен, но не утверждён. Эту мысль Ал. Хр. осуществил при восшествии на престол Николая, в полном убеждении, в том я уверен, что действия оной будут для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений. Чистая его душа, светлый его ум имели это в виду, и потом, как изгнанник, я должен сказать, что во всё время моей ссылки голубой мундир не был для нас лицами преследователей, а людьми, охраняющими и нас, и всех от преследования”.
Тут хочется сослаться на не лишённое оснований мнение историка Михаила Константиновича Лемке (он в начале ХХ столетия впервые ввёл в научный оборот многие рассекреченные документы III Отделения), что восторженный отзыв Волконского объяснялся тем, что Бенкендорф-жандарм после 1826 года оказывал своему другу-каторжнику “мелкие услуги”, в то время как мог сделать “крупные неприятности”.
Как полагают историки, события, о которых идёт речь в записках Волконского, происходили в 1811 году. Именно тогда Волконский стал флигель-адъютантом императора Александра I, который идею (проект) Бенкендорфа не поддержал. Прими он положительное решение, среди имён декабристов Сергея Волконского не было бы. А кем бы стал князь? Скорее всего, в иерархии того времени он занял бы место заместителя Бенкендорфа в ведомстве тайной полиции. Это если следовать нормам сослагательного наклонения. А как в реальности складывались дела Волконского?
В период Отечественной войны “при блистательной карьере служебной, ибо из чина ротмистра гвардейского немного свыше двух лет” он стал “уже генералом с лентой и весь увешанный крестами”. Однако внимательный взгляд на официальную биографию молодого князя позволяет увидеть в ней ряд странностей. В 1814 году, незадолго до окончания войны, 25-летний генерал-майор самовольно покидает армию и отправляется в Петербург, затем опять-таки самовольно, не беря отпуска и не выходя в отставку, выезжает за границу и, как он позже напишет, “туристом” свободно перемещается по Европе: оказывается на открытии Венского конгресса, посещает Париж, затем отправляется в Лондон. Складывается впечатление, что турист не путешествует, а выполняет некие секретные задания русского командования. Какие?
Самый странный эпизод его заграничного вояжа случился в 1815 году — во время знаменитых наполеоновских “Ста дней”. О том, что “чёртова кукла” “высадилась во Франции”, он узнал, согласно его мемуарам, находясь в столице Великобритании, и тут же обратился к русскому послу в Лондоне графу Христофору Андреевичу Ливену за получением паспорта для проезда во Францию. Посол резонно ему заявил, что русскому генералу нечего делать в занятой неприятелем стране. Больше того, сразу доложил о странной просьбе императору. В ответ последовал приказ Александра I незамедлительно выпустить Волконского в Париж.
Примечательная деталь: женой Христофора Андреевича была Дарья Христофоровна (урождённая Катарина Александра Доротея фон Бенкендорф, сестра будущего шефа жандармов ). Дарья Христофоровна, прозванная “дипломатической Сивиллой”, вошла в историю как “первая русская женщина-дипломат”. А по совместительству она была тайным агентом русского правительства в Лондоне и Париже. Сегодня её назвали бы резидентом. Поэтому ещё вопрос, кто доложил императору о Волконском, муж или жена Ливен, и не предпринималась ли его поездка по поручению Дарьи Христофоровны.
В занятом Наполеоном Париже Волконский провёл с 18 марта до конца месяца, после чего вернулся в Лондон. Чем занимался эти несколько дней? Его записки сообщают о срочной поездке в Париж очень обтекаемо. Мол, был в Париже уже не как “турист”, а как “служебное лицо”, а финансировал поездку его шурин, князь П.М.Волконский, тогда начальник Главного штаба русской армии. В одной из статей историка О.И.Киянской можно прочитать, что “имеются сведения о том, что главным заданием, которое Волконский выполнял в Париже, была эвакуация русских офицеров, не успевших выехать на родину”. Посылать в занятый неприятелем город генерал-майора, близкого родственника начальника Главного штаба, без особой нужды вряд ли стали бы. Похоже, что “случайно задержавшиеся” в Париже офицеры были секретными агентами, которые выполняли во французской столице специальные задания. И на случай разоблачения требовалось подготовить пути их безопасного отхода.
Иными словами, война позволила генералу Волконскому приобрести опыт выполнения “секретных поручений” “тайными методами”. Впоследствии этот опыт оказался бесценным для декабриста Волконского. В тайное общество князь Волконский вступил в 1819 году. Как сам он признается в мемуарах, этот его шаг был во многом случайным. Действительно, тому можно найти немало подтверждений. В тайном обществе у него был достаточно чётко определённый круг обязанностей. Он был при Пестеле кем-то вроде начальника тайной полиции, обеспечивающим прежде всего внутреннюю безопасность заговора. Кому-то это может показаться странным, но князь Волконский был и до конца жизни оставался убеждённым сторонником не только тайной полиции вообще, но и методов её работы в частности.
Известно, что в 1821 году Александр Христофорович опять подал государю проект создания тайной полиции. Но тот вновь его отверг. Воспользовавшись моментом, после декабрьских событий Бенкендорф с завидной настойчивостью делится своей идеей с новым монархом, Николаем I. На этот раз попытка увенчалась успехом: тем самым исполнилась его давнишняя мечта. Он тоже был и до конца жизни оставался убеждённым сторонником не только тайной полиции вообще, но и методов её работы в частности.
Такая вот интересная история, сюжет которой, вероятно, известен был не всем. И в нём, конечно, кроме интереса есть почва для размышления.
Например, почему Николай I, что называется, с первого захода принял положительное решение по предложению Бенкендорфа о создании тайной полиции, тогда как Александр I дважды ему отказал? Потому что решение принимал уже после восстания? Конечно, это сыграло свою роль, но была и другая, на мой взгляд, более существенная причина.
Остававшийся в немилости после восстания семёновцев Бенкендорф сохранил свитское звание генерал-адъютанта Александра I.И во время наводнения, случившегося в ноябре 1824 года, он был в свите императора, когда тот с балкона Зимнего дворца наблюдал за ростом уровня воды. В холодных волнах было немало отчаявшихся людей. Покинув свиту, Александр Бенкендорф спустился вниз, сбросил с себя мундир и доплыл до катера, в котором уже находился мичман гвардейского экипажа Пётр Беляев. На пару они всю ночь спасали людей и многим смогли помочь. За мужество и самоотверженность Беляев получил орден Святого Владимира 4-й степени, а Бенкендорф — бриллиантовую табакерку. После наводнения император назначил его временным военным губернатором Васильевского острова.
В период трёхнедельного междуцарствия после смерти императора Александра I одним из немногих людей, кто поддерживал Николая и находился постоянно с ним рядом, был Александр Христофорович Бенкендорф. Непосредственно в день мятежа утром генерал, командовавший кавалергардским полком, вывел его на площадь и встал вблизи с Николаем Павловичем, защищая императора и интересы государства. А после подавления мятежа именно Бенкендорфу было поручено наводить порядок в городе. Проявленная верность, смею думать, послужила лучшей рекомендацией при принятии решения о создании III Отделения и жандармерии.
В 1844 году, когда А.Х.Бенкендорф отойдёт в мир иной, его место шефа жандармов и главного начальника III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии займёт А.Ф.Орлов, которому отойдёт и пост командующего Главной императорской квартирой, о котором у большинства нынешних читателей, смею думать, мало представления. В соответствии с ним А.Ф.Орлов был наделён неограниченными полномочиями: и потому что пользовался исключительным доверием императора, и потому что являлся самым точным исполнителем его приказов. Алексей Фёдорович исполнил обещание, данное императору за помилование брата: всю жизнь он преданно служил Николаю I, который на смертном одре поручил наследника заботам и опеке ближайшего друга.
По ходу повествования имя Александра Христофоровича Бенкендорфа будет возникать ещё не раз. Но в данный момент переброшу мостик от дней исполнения его мечты к духовному завещанию государя императора Николая Павловича (писано, от начала до конца, Собственной рукой Государя ещё в 1844 году, 4 мая, в день Вознесения, как Он означил в конце акта под Своей подписью). Акт даже не поименован его “Последней Волей”, он дал ему название более скромное: “Своих последних желаний”. Из довольно объёмного текста нас сейчас интересуют всего две строки:
“Благодарю г. Бенкендорфа и г. Орлова за неизменную их дружбу и почти безотлучное при Мне нахождение и труды, и усердие, с которым выполняли всё на них возлагавшееся”.
Оба, напомню, именно императором Николаем I были в качестве награды возведены в графское достоинство: Орлов — 25 декабря 1825 года, Бенкендорф — в ноябре 1832 года. Обоих он прописал в духовном завещании отдельным пунктом, давая тем самым им наивысшую оценку и свидетельствуя о признательности за беспорочную службу.
Что ж, последую и я за ним в своём повествовании. Уже упоминаемый Алексей Фёдорович Орлов был в глазах современников удачливым придворным. Так о нём пишут сегодняшние авторы, предлагая свой вариант восприятия Орлова его современниками. Признать такое “прочтение” характера справедливым трудно, памятуя, что удачливым может быть и дурак. Не напрасно говорят: “Дуракам всегда везёт!” Алексей Орлов был не удачливым, он был смышлёным, а ещё усердным. Да и золотая сабля с гравировкой “За храбрость” ему досталась не за удачливость, а за отвагу, проявленную при Аустерлице.
Декабрьские события 1825 года подтвердили ещё одну его черту, и личную, и профессиональную: в вверенных ему войсках он держал строжайшую дисциплину. Именно этим и подкупил молодого императора Николая. Но тут вроде бы всё ясно. Трудно объяснить, каким образом успешный военный вдруг заблистал совсем в иной сфере — дипломатической. Как углядел в нём Николай Павлович эти наклонности и способности, или кто ему подсказал, надоумил доверить не острым палашом махать, а вести острые переговоры?
В памяти потомков странным образом сохранился образ Орлова как шефа жандармов, ограждавшего Россию от западноевропейского революционного влияния. Он им, действительно, был, но позже, с 1844-го по 1856 год (главным начальником III Отделения Собственной Е.И.В.Канцелярии и шефом отдельного корпуса жандармов) после смерти Бенкендорфа. И что-то куда меньше вспоминаются заслуги Орлова-дипломата. Хотя, справедливости ради, можно увидеть, что функции начальника и шефа тогда больше выполнял замещавший его Дубельт. А до того откомандированный императором Орлов общался преимущественно с турками, успешно занимаясь подписанием Адрианопольского договора, который увенчал победу России над Османской империей в 1829 году. Первая для Алексея Фёдоровича ответственная миссия, порученная ему Николаем I, вписала яркую страницу в царствование венценосца. Тем более значительную, что обстановка в мире была очень сложной. Русско-турецкий мир в глазах западноевропейских держав воспринимался с одной лишь тревожащей их позиции: пойдёт ли Россия, известный агрессор, страна-монстр, где царит тоталитарный режим, на занятие Константинополя и проливов?
Заключением мира, имевшего важное политическое значение для России, дипломатические контакты Орлова с Портой тогда не ограничились. Перед ним были поставлены две новые задачи: восстановить дружественные отношения с Османской империей и устранить иностранное вмешательство в русско-турецкие отношения. С этой целью в Константинополь было направлено чрезвычайное посольство во главе с Алексеем Фёдоровичем. Деятельность чрезвычайного посланника в Константинополе получила одобрение обеих сторон. С одной Орлов снискал “особое расположение султана”. С другой не меньшее чувство удовлетворения испытывал российский император, написавший Дибичу: “Я не могу даже сказать, как доволен Орловым, он в самом деле действует так, что удивляет даже меня, несмотря на моё расположение к нему”. А если учесть, что дипломат в генеральских погонах смог также добиться выполнения всех условий Адрианопольского договора, то оснований для похвал было предостаточно.
Потом ещё будет подписанный им Ункяр-Искелесийский договор, по которому Османская империя брала обязательство при вооружённом конфликте закрыть проливы для военных судов иностранных держав.
И при Николае I и позже при Александре II Орлов в критические моменты русской истории оказывался, как в декабрьской ситуации 1825 года, на острие политических событий. На коленях стоял, лишь когда спасал брата.
Один из современников, генерал-лейтенант Муравьёв, напишет о нём:
“Он был одарён от природы отменными способностями ума, легко приобрёл опытность, нужную при дворе, и в сем отношении без сомнения превзошёл всех соперников своих. Он шёл прямо к цели, пренебрегая обыкновенными путями искательства, не пристал ни к чьей стороне и остался при своём образе мыслей независимым от других. Он домогался важнейшего — звания любимца государя, коего и достиг”.
Оценка эта (всегда существенно, от кого исходит сказанное) принадлежит человеку, у которого с Орловым было немало общего. Николай Николаевич Муравьёв часто выполнял поручения военно-дипломатического характера. В том числе вместе с графом Орловым он способствовал прекращению турецко-египетской войны и сохранению Египта в составе дряхлеющей Османской империи, что было для России более выгодным, нежели уступить Египет Франции и Великобритании. Позже он станет генерал-губернатором Восточной Сибири и получит титул графа Амурского за подписание Айгунского договора с Китаем, по которому Россия присоединила Уссурийский край и получала выход к берегам реки Амур. Для большей полноты портрета следует сказать, что был он братом Михаила Николаевича, прославившегося подавлением польского восстания 1863-1864 годов, того самого, кто сказал о себе, что он “из тех, которые вешают”. Впрочем, у той истории кроме стихотворения Тютчева было и другое продолжение. Ведь Михаил Николаевич после подавления восстания провёл серьёзные реформы, ставившие своей целью в противовес католической польской знати создать слой зажиточного православного белорусского крестьянства. История, как всегда, не бывает чёрно-белой, оттенков всегда возникает несметное количество.
Из судебного призыва во власть был и Александр Иванович Чернышёв, которого ни влиятельным, как Бенкендорфа, ни любимцем, как Орлова, не назовёшь. Повторять оценку, данную ему Львом Толстым, не хочется. Но уже знакомый нам Модест Андреевич Корф, доверенное лицо императора Николая I, точно определил его слепо доверчивым игралищем канцелярий. Слова эти как раз соотносимы с периодом, когда он пребывал на посту военного министра. Но так ли они верны по отношению к общей биографии Чернышёва? Даже механизм его включения в состав Следственной комиссии по делу декабристов был, как мне представляется, сложнее прямой связи с командировкой для ареста Пестеля. Но для понимания работы его шестерёнок полезно заглянуть опять в предыдущее царствование старшего брата молодого государя и обратиться к теме автора стратегии Отечественной войны 1812 года.
Здесь всё так же, как с вопросом: кто убил генерала Милорадовича? Все “знают”, что убил Каховский, и ни о чём другом слышать не желают. Спроси сегодня: кто автор победы в войне с Наполеоном, большинство ответит: как кто? Кутузов. Наиболее продвинутые ещё и уточнят: “Михаил, кажется, Илларионович”. Найдутся, впрочем, такие, кто произнесёт другую фамилию: “Барклай де Толли, предшественник Кутузова на посту главнокомандующего”. Что касается меня, то своими собственными ушами слышал, как в документальном фильме по одному из центральных каналов телевидения втолковывали зрителям, что идея заманить Наполеона до Москвы принадлежит умному царю Александру I.И я понимаю, что, конечно, он был великим стратегом, поэтому, когда его план осуществился, он повёл себя очень странно. Как писал уже упоминаемый Георгий Иванович Чулков: “7 сентября Александр получил через Ярославль краткое донесение графа Ростопчина о том, что Кутузов решил оставить Москву. Император удалился к себе в кабинет, и всю ночь камердинер слышал его шаги. Утром он вышел из кабинета, и все заметили, что у императора в волосах немало седых прядей. Императрица-мать и братец Константин в истерике упрекали императора за то, что он не спешит заключить мир с Бонапартом”.
Однако есть иной расклад имён и событий. Связи среди генералов и офицеров, которыми располагал Александр Иванович Чернышёв, будучи в Париже разведчиком под дипломатическим прикрытием и сопровождая Наполеона в ходе Австрийской кампании, анализ получаемой информации позволили ему предугадать основные контуры стратегического замысла французской агрессии. Донесения, как положено, передавались в Петербург. Материалы ложились на стол императора и, возможно, передавались военному министру Барклаю де Толли. Что происходило при этом? Разведчик решал военную задачу: что необходимо противопоставить замыслам противника. Император в то же самое время мыслил как политик: что бы такое-этакое предпринять, чтобы вернуть дружеские отношения, какие были у него с Наполеоном прежде. Александр I не слышал Чернышёва, ведь он говорил о чём-то другом.
Определив направление главного удара французских войск и численный состав Первого эшелона Великой армии, Чернышёв ещё до начала военных действий выдвинул идею отступления с ведением арьергардных боёв и изматыванием противника:
“Затягивать продолжительное время войну, умножать затруднения, иметь всегда достаточные армии в резерв. Этим можно совершенно спутать ту систему войны, которой держится Наполеон, заставить отказаться от первоначальных своих планов и привести к разрушению его войска вследствие недостатка продовольствия или невозможности получать подкрепления, и вынудить к ложным операциям, которые будут для него гибельны”.
Выводы Чернышёва частично были учтены в оборонительной стратегии России: предусмотрели возможность ведения боевых действий на протяжении нескольких лет — сначала на территории России, а затем в Европе. Эта стратегия появилась весной 1812 года (предложена Барклаем де Толли), когда до пересечения французской армией реки Неман оставалось два с половиной месяца. Военные действия начались в ночь с 23 на 24 (с 11 на 12 по старому стилю) июня. Официальное объявление войны состоялось 10 (22) июня в Санкт-Петербурге, когда французский посол Ж.Лористон вручил управляющему МИД России Александру Николаевичу Салтыкову ноту о разрыве отношений и начале войны с Россией. (Отечественной эта война была названа в 1837 году по указанию Николая I.) Дальше, как можно прочитать в работе молодого историка Г.П.Орловского “Светлейший князь Александр Иванович Чернышёв в Отечественной войне 1812 г. и “Заграничных походах” русской армии” (2022), выяснилось, что эта стратегия для ведения войны с Францией малопригодна:
“Русские войска на тот момент были разбросаны по большой территории. А.И.Чернышёв находился в свите Александра I и был поражён этой стратегической ошибкой. Участвуя в походах Наполеона, Александр Иванович хорошо усвоил стратегию французского императора и прекрасно понимал, что в планы Наполеона входит разгром отдельных русских армий. Чернышёв в письменном докладе изложил Александру I о своих мыслях, после чего император приказал Багратиону немедленно двинуться вправо, к 1-й армии. Это был первый вклад А.И.Чернышёва в достижение победы в Отечественной войне 1812 года. С каждым днём быстрого продвижения Наполеона от границы к центру России было понятно, что соединение русских армий пока невозможно. В этой сложной обстановке Чернышёв представил императору письменное мнение, в котором предложил отказаться от прежних планов по соединению армий и предоставить им возможность отходить. Также в этом же послании он говорил о создании резервной армии и строительстве укреплённых лагерей на пути французской армии. Ознакомившись с предложениями Чернышёва, Александр I признал изложенные Александром Ивановичем аргументы и приказал разработать Манифест о начале войны с Францией, а сам направился в Москву, чтобы лично оповестить Отечество об опасности и необходимости принятия чрезвычайных мер. Из-за быстрого продвижения французских войск планы по строительству укреплённых лагерей были отменены, так как на их строительство требовалось много времени. 22 июля Александр I вернулся в Санкт-Петербург и занялся разработкой плана действий русской армии, в этом ему помогал А.И.Чернышёв. Этот план, по приказу императора, Александр Иванович должен был доставить М.И.Кутузову, но он не знал об отступлении русской армии с Бородино и сдаче Москвы, Александр Иванович думал найти штаб-квартиру на подступах к Москве, но, проехав Клин, увидел зарево московского пожара. От местных жителей он узнал о сдаче Москвы и свернул в сторону Серпухова. В Серпухове он узнал, что русские стоят на старой Калужской дороге, куда он и добрался к 8 сентября. М.И.Кутузов изучил план, который Чернышёв доставил из столицы. Александр Иванович подчеркнул, что император даёт право главнокомандующему оставить план без исполнения, но после консультаций с Беннигсеном Михаил Илларионович оставил план без изменений”.
Что было в дальнейшем, мы сейчас более-менее знаем, а тогда не знал даже Иван Андреевич Крылов, написавший басню “Кот и Повар”, поводом для которой стала проявленная медлительность действий военного министра Барклая де Толли. Тут самое интересное, что, во-первых, басня как таковая не относится к историческим жанрам литературы. Во-вторых, Крылов — человек гражданский, никогда на поле боя не бывал и военной наукой не занимался. Сегодня мы таких, кто берётся рассуждать о том, как воевать, не имея на то соответствующих знаний и навыков, называем “диванными стратегами”. Нет, понятно, баснописец жаждал сражения и победы. Считается, что он выразил общее желание действий.
Брат царя, Константин Павлович с группой генералов с тем же пафосом явился к Барклаю, накричал на него, назвал “немцем, подлецом и изменником, продающим Россию”. Великий князь Константин, как известно, “стопроцентный русак” (сын урождённой принцессы Софии Марии Доротеи Августы Луизы Вюртембергской, внучатой племянницы Фридриха Великого, короля Пруссии; его отец, император Павел, был сыном немки Екатерины II (Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской) и немца Петра III — Петера Карла Ульриха, герцога Гольштейн-Готторпского), говорил: “Не русская кровь течёт в том, кто нами командует”... Как поступил тот, кто ещё недавно, не слыша Чернышёва, витал в облаках, размышляя о насущном: как вернуть дружеские отношения, какие были у него с Наполеоном прежде? “Популист” Александр I сместил Барклая де Толли, назначил на его место Кутузова.
Барклай меж тем вывел вверенные ему войска из-под удара численно превосходящей армии Наполеона. А новый командующий... продолжил придерживаться тактики Барклая. Это почему-то никого не смущало. Но и он в конце концов под давлением общественного мнения решил дать Наполеону генеральное сражение. И началось: легендарная Бородинская битва, горящая Москва, отход из Москвы на Рязань, что позволило выполнить тарутинский манёвр, а не на Владимир, как предлагал Барклай, задержка Наполеона в Москве на месяц, не обеспеченный запасами продовольствия, которая, по сути, погубила его армию, отступление Наполеона и... споры между Александром I и Кутузовым, опять же между политиком и военным — надо ли русским войскам переходить границу и двигаться в Европу на Париж? Кутузов не хотел “лишних” армейских потерь. Политик предпочёл руководствоваться своими геополитическими интересами. Были ли выгода и смысл добивать Наполеона за границей России — вопрос, не решённый до сих пор. Потому что был не тактического, а стратегического значения. Как сказали бы современные политологи, когда после победы “садишься” на чужую территорию, то у тебя возникают проблемы, как там “сидеть”, как укорениться. Это касалось и непосредственно Франции, и европейских стран, солдаты которых только что двигались в сторону Москвы. Наполеон был противником “британского мирового господства” и предлагал тут союзничество. Но Александр I решил разыграть другую карту и пожертвовать русскими солдатами и ресурсами во имя интересов англо-саксонского мирового лобби. Как в таких случаях говорят, “Бог ему судья” — Британия продолжит нам гадить дальше.
Каким полководцем был Александр I, не имей он Барклая де Толли, Кутузова и Багратиона... оставим эту тему. Можно размышлять не меньше и о том, каким он был политиком. Но мы вернёмся к исходному: кто был исполнителем, а кто стратегом, автором пусть не плана (Барклая и ещё 30 соискателей, заявивших тогда о себе, среди которых первейшим считался военный советник Александра I прусский генерал Карл Фуль, перешедший на русскую службу, он тоже разработал план военных действий в случае войны с Наполеоном), а стратегической идеи, реализация которой в итоге привела к победе над Наполеоном? Не знаю, байка или нет, но доводилось читать, что Александр I через французского посла план стратегического отступления в глубину территории (“отступления хоть до Камчатки”) довёл до императора Франции. То есть Наполеон прекрасно знал, что его ждёт. Почему это на него не подействовало — тема особая и требует отдельного разговора не здесь и не сейчас.
Решая кадровый вопрос с министром обороны, Николай I учёл несомненный профессионализм Чернышёва. Так что свою роль сыграло не только его участие в суде над декабристами.
Каким министром он оказался? Для ответа на этот вопрос следует учесть три объективных факта. Первый: так уж получилось, что предвоенные годы Чернышёв находился в стане врага, смог его изучить и подготовиться к будущей войне. Его советы и предложения предыдущий император, пусть не сразу, счёл полезными для военных действий России. Николай I решил, что так и дальше будет.
Второй: в профессиональном плане русская армия, получив обширный и довольно удачный боевой опыт в войнах с такими непохожими друг на друга противниками, как Франция (1806-1807), Персия (1804–1813), Турция (1806–1812), Швеция (1808-1809) и даже Австрия с Англией (в 1809 и 1807–1812), пусть конфликты с двумя последними державами носили во многом формальный характер, оказалась не такой “архаичной”, как её представляли на Западе, а, наоборот, подготовленной к решающей схватке лучше, чем её противники. Как это нередко случалось, россияне смогли превзойти своих “учителей”, хотя и заплатили за науку немалой кровью.
Третий: победив в войне, Россия (читай Александр I) стала почивать на лаврах, забыв железное правило: после одной войны начинай готовиться к следующей. Напрасно многие исходят из того, будто “самое ужасное, что люди, закончив одну войну, начинают готовиться к другой”. Войны ещё никто не отменял. Поэтому самое ужасное заключается в иной установке, демонстрирующей характерную трагическую особенность, формула которой “генералы всегда готовятся к прошлой войне”.
Россия после войны не провела необходимую работу над ошибками. Александру I очень хотелось, чтобы в Европе (читай — прежде всего в Англии) его любили. Что скажет лондонская Марья Алексевна, императора заботило больше, чем реальное усиление экономики и армии. Поэтому в России, к примеру, ввели “свободную торговлю”, манчестерство в хозяйственной практике вместо того, чтобы держать протекционистские тарифы. Чем просто убили собственную промышленность. Не только этим, конечно, но в том числе и этим.
Пришедший ему на смену Николай I, озабоченный прежде всего усердием и дисциплиной в войсках, насущными преобразованиями в армии, необходимость которых показала война с Францией (читай — со всей Западной Европой), как и его предшественник, занимался постольку-поскольку. Исходя из этого Чернышёв с его талантом администратора, которого у него было не отнять, молодого государя вполне устраивал. Способностей полководца от него не требовали, была возложена задача организовать работу министерства. По свидетельству современников, “обладая превосходной памятью и точным знанием всех мелочей службы, он сумел навести образцовый порядок в управлении своим Министерством”. Вдобавок Александр Иванович смог значительно расширить власть (сегодня сказали бы, функции) военного министра Российской Империи: в его руках сосредоточилось руководство всеми отраслями военного управления, а сам он стал единственным докладчиком императору по всем делам военного ведомства. Что-что, а умению преподносить императору свои успехи на этом поприще его учить не требовалось.
Впоследствии его пытались объявить “стрелочником” за поражение в так называемой Крымской войне. Однако в ту пору он уже не был военным министром. А будучи таковым, как чиновник чётко исполнял указания Николая I.Странно, скажете вы, что за годы после Наполеона ему не стало понятно, что в новой, которой не миновать, войне нельзя собираться воевать по-прежнему. Но мы не знаем, что понимал и что должен был делать “во исполнение”. Да, Чернышёв не уделял должного внимания огнестрельному вооружению армии. Напротив, настаивал на том, что именно холодное оружие и рукопашная схватка решают исход сражений. Таким образом, оснащение армии огнестрельным оружием оставалось практически неизменным с 1812 года. Только с 1842 года в Российской императорской армии начали вводить нарезное оружие. Не стану отрицать вероятность правоты мнения военного политолога Андрея Петровича Кошкина:
“Возможно, Чернышёв в известной мере “морально законсервировался” в эпоху своей молодости, когда он одерживал победы над превосходящими силами французов с помощью сабель и пик, а в войсках с восторгом цитировали Суворова, говорившего: “Пуля — дура, штык — молодец”. Но времена были уже совсем другие”.
На вопрос: это он или Николай I оставался сторонником применения холодного оружия в бою, у меня нет ответа. Однако...
Винить Чернышёва, безусловно, можно. Но обвинять его торопиться не следует. Тут опять сработал эффект семейного подхода к проблеме. Из самых что ни на есть проверенных источников известно, что дело обстояло следующим образом. Великому князю Михаилу Павловичу было поручено заниматься воспитанием кадетов в военных корпусах, или, проще говоря, ему доверена задача подготовки военных кадров.
“Да разве он может быть хорошим воспитателем юношества? Да разве он имеет понятие об истинном воспитании? Человек он честный, но сердитый, который думает только о том, чтобы у мальчика все пуговицы были застёгнуты, чтоб фронт хорошо равнялся и чтобы дети проворно метали ружьём, — это не я позволил себе столь сердитые слова в адрес Михаила Павловича; это я зачитываю поступившее мне “донесение” одного уважаемого генерал-лейтенанта из свиты самого императора (такой уж наш источник). — Да разве в этом состоит истинное нравственное воспитание? Воля ваша, а этот человек — беда России. Своим фронтом он сбил с толку и государя. Генерал-фельдцейхмейстер, генерал-инспектор по инженерной части, он не думает ни об укреплении границ государства, ни об улучшении оружия; отказывает приезжающим к нам иностранцам с предложением новой системы ружей и оставляет армию, вместо ружей, с палками!
В этой слепоте он умел внушить доброму государю, что мы-де забросаем всех шапками! Нет, шапками не забросаешь неприятельской армии; десятка два хороших штыков размечут тысячи шапок.
Раз, при мне, он, рассердясь в Красном Селе, что какой-то солдат выставил немного вперёд левое плечо, так раскричался, что пена показалась у рта, и, в гневе, подняв кулак, он не проговорил, а прокричал гвардейским генералам: “Вами надо командовать вот как: в одной руке держать пук ассигнаций, а в другой палку”! От этих обидных слов я видел слезы на глазах многих почтенных генералов.
Такой человек может ли иметь понятие о воспитании юношества? Кажется, что вся цель его жизни состоит только в насмешках над честными русскими, в каламбурах и в наказании молодых офицеров, не за преступление, не за безнравственность, а за какой-нибудь криво надетый кивер!”
На исходе 1850 года, когда праздновался 25-летний юбилей царствования императора Николая, Чернышёв представил государю обширную записку от военного министерства “Историческое обозрение военно-сухопутного управления с 1825 по 1850 год”. В ней были подробно изложены и военные действия России за это время (походы в Персию и Турцию, в Царство Польское и венгерская кампания), и деятельность отдельных учреждений: Главного штаба, Военно-Топографического депо, Военно-медицинской части и других военно-административных структур. Анализ сопровождался массой статистических сведений.
Обозрение показывало, что за время управления им военным министерством, начиная с 1832 года, ни одна отрасль этого важного ведомства не ускользнула от его внимания, все без исключения получили или коренное преобразование, или существенное улучшение.
Действительно, в 1832 году бывшим военным поселениям дано устройство, более сообразное с государственными целями;
была сформирована в самое короткое время запасная армия из бессрочноотпускных нижних чинов (помнится, эту идею он подавал ещё накануне войны с Наполеоном Александру I), что дало возможность иметь, в случае войны, готовую 250000-ю запасную армию (1834);
возведены многие новые крепости и укрепления: Александрополь (начатый в 1835-м и оконченный в 1845 году), Александровская цитадель в Варшаве, Новогеоргиевск, Ивангород, Брест-Литовск, цитадель в Вильне, Аландская крепость (Бомарзунд), Шуша, Новые Закаталы и Ленкоран;
учреждены генерал-аудиториат, аудиторское училище военного министерства, 8 кадетских корпусов и первая русская военная академия. Идея создания академии была подана Николаю I знаменитым генералом от инфантерии военным теоретиком бароном Генрихом Жомини ещё в 1830 году. Понадобилось больше двух лет, чтобы власть осознала своевременность и необходимость её реализации: опыт Отечественной войны 1812 года и Заграничного похода русской армии 1813-14 годов ясно показал, что прежняя система подготовки русских офицеров грешит множеством недостатков. Академия при Главном штабе Его Императорского Величества открыла свои двери для первых 15 слушателей в конце 1832 года в присутствии императора Николая I. 9 ноября 1852 года Чернышёву было повелено быть почётным президентом Военной академии. Из чего напрашивается вывод, что к становлению академии он “руку приложил”. Название “Николаевская” она получила после смерти императора;
произведено общее преобразование армейской пехоты и кавалерии и всей артиллерии (1833);
изменены калибры и конструкция артиллерийских орудий и введена на Кавказе горная артиллерия (1842);
изданы госпитальный, рекрутский, военно-уголовный и другие уставы, в том числе “устав управлений армиями в мирное и военное время” и окончены военно-статистические описания губерний и областей империи (1841);
произведено улучшение госпитальной части и учреждены при непременных госпиталях кадры на 15000 человек (1838 г.);
увеличены жалованье и столовые деньги офицерам и назначено им, на время корпусных сборов, порционное довольствие;
срок рекрутской службы был сокращён с двадцати пяти до пятнадцати лет;
значительно упрощена военная форма, и с 1832 года всем офицерам разрешено было носить усы.
Почётных грамот в те времена не было, но без наград за хорошую работу не обходились. Их формы были разные и очень не похожие на сегодняшние. Для наглядности неполная выборка из “личного дела” за короткий период. В 1841 году Александр Иванович возведён в княжеское Российской Империи достоинство. В 1843 году Чернышёв назначен шефом Кабардинского егерского полка, получив в продолжение предыдущего и этого года 10 благосклонных отзывов с признательностью Его Величества, объявленных в высочайших приказах. В 1844 году двум полкам, С.-Петербургскому уланскому и Кабардинскому егерскому, было приказано именоваться полками генерал-адъютанта князя Чернышева, помимо этого Александр Иванович был награждён знаком отличия беспорочной службы за 40 лет, и в продолжение этого и следующего года ему семь раз изъявлена высочайшая признательность, объявленная в приказах. В 1846 году он получил Высочайший рескрипт с изъявлением признательности государя за деятельность в качестве председателя Кавказского комитета. А затем в последующие два года он получил четыре объявленных в Высочайших приказах благодарности от Его Величества и был награждён портретом Его Императорского Величества, украшенным алмазами, для ношения в петлице. При этом он был назначен председателем Государственного совета и председателем комитета министров. В 1849 году Александру Ивановичу был пожалован титул светлости при особом рескрипте, где указывалось, что он получил эту награду за образцовое состояние войск в Венгерском походе. Вот вам и ответ на ранее прозвучавший вопрос: каким министром он оказался? Кто-то будет продолжать думать иначе. Предложить таким могу только одно: создать книжную новинку в жанре попаданца, где герой (читай вы) попал в тело министра обороны правительства Николая I и творит историю середины ХIХ века. Хотелось бы на такого рискового в “шкуре” военного министра поглядеть и послушать, как он станет перечить государю, которому принадлежит среди других афоризмов и такой: “Мне нужны не умники, а послушные верноподданные”.
В апреле 1852 года по личному прошению он был уволен от должности военного министра. Так закончилась деятельность Александра Ивановича на военном поприще. С восшествия на престол императора Николая и в продолжение всего его царствования Чернышёв был ближайшим сотрудником и исполнителем предначертаний государя. (Что подтверждает оценку министру Чернышёву, какую дал ему Модест Андреевич Корф.)
В качестве последнего штриха к их отношениям. Оставление князем должности военного министра, совпавшее с 25-летним юбилеем управления им министерством, ознаменовалось учреждением в разных учебных заведениях 10 стипендий для малолетних детей из капитала, собранного для этой цели чинами ведомства военного министерства, причём пользующимся этими стипендиями было присвоено наименование “пенсионеров и пенсионерок князя Александра Ивановича Чернышёва”. Впечатлённый этим поступком чинов военного министерства государь со своей стороны тоже сделал распоряжение о содержании в кадетских корпусах двух воспитанников и в патриотическом институте двух воспитанниц, преимущественно из потомков лиц, участвовавших в военных действиях князя с 1812-го по 1815 год.
Откроем листок календаря за 1855 год. 8 февраля (3 марта). Светлейший князь присутствовал при блаженной кончине Государя Императора Николая Павловича, который Высочайше назначил его одним из его душеприказчиков. Как сказал бы Пушкин, “бывают странные сближенья” — в 1825 году он находился при Александре I во время его кончины в Таганроге. Именно Чернышёв тогда готовил акт о смерти Александра I, которая, согласно одной из версий, была инсценирована.
Став государем неожиданно для себя и не имея “рабочей” команды, способной служить опорой хотя бы в первое время правления, Николай I смог в короткое время подобрать необходимые “кадры” в трёх ведущих направлениях, и это стало для него шестой значимой вехой его царской карьеры.
ГРАНИЦЫ МИЛОСЕРДИЯ
Жизнь любого императора может быть осмысленной только в том случае, если он любит своё дело. Есть выражение: не царское это дело. Но какое дело царское? А если он власть любит, но пользоваться ею не способен, не умеет управлять?
Молодому государю Николаю I, можно сказать, повезло: ему удалось подобрать трёх сподвижников, каждый в своей области деятельности, кто, не будучи фаворитом, служил с пользой для него и отчизны. Позволительно предположить: не без их помощи государю удалось избежать возможного конфликта между ним и дворянской элитой, подобного тому, что в своё время быстро возник у Павла I.
Потому и отношение императора к ним было достаточно ровное. Ничуть не распространяя на них чувства безграничной дружбы и тем более чистосердечной любви, он отдавал должное их профессионализму. В определённой мере это был тот нечастый случай, о котором многие только мечтают: он не мешал им исполнять возложенное на них дело. Николаю не приходилось быть с ними ни погонщиком, ни цербером. А те в свою очередь не набивались быть советчиками и собеседниками. Этот баланс устраивал каждого из них.
Вообще-то начинать императорское бытие ничуть не легче начала человеческой жизни. Так же часы, дни, месяцы, годы потребны для определения своего места в мире и своего назначения. Тем более, что у государя не было даже времени учиться на ошибках, хоть своих, хоть чужих. Мечтать ранее, что сможешь быть успешным монархом, ничто не мешало. Особенно когда финал правления Александра I подталкивал Николая I к этой мысли. Но пройдёт несколько десятков лет, позволявших достичь желанного результата, и оказалось, что стать успешным не удалось. Вместо этого, жалея, что не мог произвести того добра, которого столь искренно желал, уже немолодой император вынужден делать наследнику горькое признание: “Сдаю Тебе Мою команду, но, к сожалению, не в таком порядке, как желал, оставляя Тебе много трудов и забот”.
Можно собрать большую библиотеку работ историков самого разного толка и, увы, не получить ответа на один вопрос, важнее которого нет: почему время царствования Николая I не стало тем периодом, когда страна зашагала семимильными шагами к счастливой жизни своего народа (или как писал сам Николай, желавший: “утвердить благосостояние и спокойствие всех в России сословий, видеть их охраняемыми законами и восстановить во всех местах и властях совершенное правосудие”)? Ладно, пусть не семимильными: но что мешало хотя бы определиться с направлением движения для устремления вперёд?
Понимаю, кадры решают всё. Хотя справедливости ради скажу, что они решают далеко не всё. Но и с ними у государя была напряжёнка. Не сложилось по простой причине. Даже при укомплектованности кадрами всегда нужен ЛИДЕР. При подавлении бунтовщиков Николай Павлович себя таковым проявил. Задача тогда была тактического характера. Командир дивизии Романов с ней справился. Решать последующие встающие перед ним задачи стратегического масштаба он оказался не способен. Однако и это ведь не безысходная проблема. Лидером мог стать кто-то другой — не сам государь. Нужна была лишь царская воля выдвинуть такого человека вперёд и наделить его соответствующими правами. А вот это уже было из области совершенно нереального для характера Николая с его стремлением всегда всем управлять самому.
Допущение такого развития событий, пусть даже в качестве теоретической версии или в виде варианта игры, возможно лишь при одном условии — появления джокера. Поэтому вопрос: существовал тогда человек, чья личность годилась бы для исполнения функции лидера?
На мой взгляд, такой человек был. Если выстроить цепочку ценностных определений в его адрес и от современников, и от людей последующих поколений вплоть до нынешних дней, то услышите: рассудительный, правдивый, бескорыстный, самостоятельный в своих мнениях, истинный рыцарь чести, пользовавшийся всеобщим уважением и доверием, он был одним из немногих, кто в своё время не гнул спину перед всесильным графом А.А.Аракчеевым. Являлся сторонником такой внутренней политики, которая учитывает происходящие изменения в обществе и адекватно реагирует на них. Так, в 1820 году он писал: “Революция в умах уже существует, и единственное средство не потопить корабля, это не натягивать больше парусов, чем ветер позволит”.
Без преувеличения его можно назвать самым лучшим кавалеристом Отечественной войны и последующих походов. Хотя справедливей будет просто причислить к первому ряду отечественных военачальников. Одно перечисление его воинских успехов и побед займёт столько места, что я желающим с ними познакомиться советую обратиться к помощи интернета. Скажу лишь, что он и воевал с умом, расчётливо, спокойно, но с блеском, причём, тоже не частый случай, воевал не ради славы и делал при этом невозможное.
После войны он сперва командовал гвардейской кавалерией, а потом и всей русской гвардией. После волнений в Семёновском полку намерен был уйти в отставку, посчитав себя морально ответственным. Но получил лишь понижение и не за восстание, а за намерение уйти в отставку. 14 декабря он появился на площади и всё время находился при императоре Николае I.Именно он убедил его принять жёсткие меры против бунтовщиков. Входил в состав Верховного суда по делу декабристов.
В 1831–1838 годах он, генерал от кавалерии, генерал-адъютант, являлся командующим войсками в Санкт-Петербурге и окрестностях (должность, не столь давно занимаемая Милорадовичем) и был одним из самых доверенных лиц Николая I, входил в ближайший круг его общения.
Только про него одного в период, когда Николай I стоял на пороге своего вхождения в царствование, можно сказать, что он мог оказать влияние на молодого государя, внести умственные и нравственные интересы и посеять согласие, которое принесло бы обильные плоды. В 1826 году ему было 50 лет. Однако более 10 лет к большой власти молодой государь его не подпускал. Хотя, как в каждой шутке есть доля шутки, так и в каждом утверждении есть доля соответствия истине.
В 1835 году, в секретном комитете (“Комитете Васильчикова”) было принято решение начать крестьянское преобразование с государственных крестьян, и разработаны основы реформы “казённой деревни”, которая началась через два года. В том же комитете было решено в “помещичьей деревне” провести инвентаризацию как первый этап её дальнейших преобразований. Первоначально Васильчиков рассматривал возможность безземельного освобождения крепостных крестьян. Однако в конце 1830-х годов пришло понимание, что “безземельное освобождение хуже, чем крепостное право”. И его комитет оптимальным вариантом признал личное освобождение крепостных и превращение их в наследственных арендаторов помещичьей земли с выкупом в перспективе крестьянами арендуемых наделов. Такие выводы комиссии (читай — Васильчикова) Николая I не устроили. Любая форма передачи помещичьей земли крестьянам ему представлялась невозможной априори. Почему? Полагаю, что в немалой мере он соблюдал строго свой интерес. Мне очень хотелось бы знать, какими площадями земли владела императорская семья. Но нигде мне не удалось это выяснить. Историков почему-то этот вопрос не интересует. И вряд ли на ней не было крепостных крестьян. Не мудрено, что такой подход Васильчикова к проблеме крепостного права лишал его права на допуск к власти. Илларион мне друг, но земля дороже. Хочу заметить, я не использую определение, что у него был “шкурный интерес”, но отрицать личный интерес не могу.
Будет небесполезным взглянуть на список глав правительства, кто был во время царствования Николая I формально “у руля”. Но, занимая второй по значимости пост в государстве, каждый из них соответствующими правами для определения решений политического характера наделён не был. Пётр Васильевич Лопухин (1825–1827), Виктор Павлович Кочубей (1827–1834), Николай Николаевич Новосильцев (1834–1838).
Давать характеристику каждому из них — дело довольно бесполезное. Я приведу здесь оценку Н.Н.Новосильцева, которую дал ему барон Амабль Гийом Проспер Брюжьер де Барант (французский историк, публицист, дипломат и политический деятель, посол Франции, оставивший недурственные “Заметки о России”):
“Новосильцев человек образованный, умный и тонкий, но трудно быть более чем он неосмотрительным. Его частная жизнь грязна, в денежных делах он крайне неразборчив, в его характере нет ничего возвышенного; приторно-вежливый до низости, он в то же время очень малонадёжен. В Польше его ненавидят. Его упрекают в том, что он совсем не сумел предупредить революцию; но он, по-видимому, не без основания оправдывается “личными ошибками Великого князя Константина Павловича”.
И лишь в 1838 году Николай I назначает Иллариона Васильевича Васильчикова, которому уже 61 год и жить осталось 8 лет, на пост председателя Комитета министров. По свидетельству современника тот, кто являлся самой привлекательной личностью из всего окружения императора, на своё назначение отреагировал с грустью и горечью, по-васильчиковски: “Боже мой! До чего мы дожили, что на такую должность лучше меня никого не нашли”.
Вместо необходимых полномочий в пакете с одним председательством он получил ещё одно — в Государственном совете. В качестве утешения 1 января 1839 года граф Васильчиков, с нисходящим его потомством, возведён в княжеское Российской империи достоинство. На гербе Васильчикова стояло “Жизнь — царю, честь — никому”. Казалось бы, отношение Николая I к И.В.Васильчикову прекрасно характеризуется выпиской из духовного завещания императора. Как всегда, сказано красиво:
“Душевно благодарю князя Иллариона Васильевича за его постоянную ко мне привязанность... он был мне другом, наставником и впоследствии первым помощником в государственных делах. Государи должны благодарить небо за таких людей”.
Впрочем, известно и другая характеристика, данная Васильчикову сенатором К.Н.Лебедевым: “Это был прекрасный и благородный человек, но малосведущий в делах и не государственного ума”. Оценка тем более прелюбопытная, когда знаешь, от кого она исходит.
Обер-прокурор сената в 1848–1850 годы, человек из круга В.Г.Белинского, И.И.Панаева, М.Н.Каткова, Н.Х.Кетчера, которого в советское время считали чуть ли не революционером и даже ставили в один ряд с Герценым, Огаревым, Белинским и Станкевичем, в 1832 году Лебедев был выслан в Пензу под секретный надзор полиции за участие в деятельности одного из революционных кружков. Сегодня он больше известен своими “Записками”, увидевшими свет много позже, о неслыханных безобразиях, царящих во всех ведомствах, о чудовищных хищениях, о полном отсутствии правосудия и порядка, о ничтожествах, которым дана на поток и разграбление вся Россия, о бездарных и невежественных генералах, которым за удачный смотр дают высшую награду, какая есть в государстве, — звезду Андрея Первозванного.
Можно по-разному относиться к ним. Иной раз встретишь и такое мнение: “Нет числа, меры и предела гнусностям и злоупотреблениям, которые сохранило для потомство это правдивое перо”. Насколько правдивым было его перо? Из-под того же пера выходили и такие строки:
“Приятно русскому сердцу, когда услышишь, как чествуют государя в Вене и Берлине. Наш великий государь — глава Европы в полном смысле слова. С 1830 года можно признать в истории век Николая I”.
Это писалось в 1852 году, в самый разгар “мрачного семилетия” — принятого в историографии названия последних лет царствования Николая I.Семилетие числят с 1848 года. Уже в 1849 году Николай I вынужден отправить в отставку Уварова. Увольнение Чернышёва от должности военного министра произошло в 1852 году. После чего решения в военной сфере принимал сам император Николай. Васильчиков ушёл из жизни в 1847 году. Похоже, после его ухода всё и помрачнело.
Барон Модест Андреевич Корф писал в своих воспоминаниях:
“Для императора Николая I эта потеря была тем же, что потеря Лефорта для Петра Великого. Князь Васильчиков был единственный человек в России, который по всем делам и во всякое время имел свободный доступ и свободное слово к монарху... Император Николай I не только любил его, но и чтил его, как никакого другого; один, в котором он никогда не подозревал скрытой мысли, которому доверял вполне и без утайки, прямодушному и благонамеренному советнику, почти как ментору; один, можно сказать, которого он считал и называл своим другом”.
Странным образом сегодня находятся пишущие о Николае I, кто называет Иллариона Васильевича царским фаворитом. До какой же степени нужно не понимать даже не психологии обоих, а не видеть разницы между Лефортом и Алексашкой Меншиковым для Петра Великого.
Надо согласиться, что император обладает собственным восприятием мира и понятиями о том, что хорошо, а что плохо. То, что для людей без венца кажется обычным и безобидным действием, для государя может представляться грубым, нарушающим его потребности и его личное пространство. И Бенкендорф, и Орлов, и Чернышёв не переступали эту красную черту.
Такое удавалось не всем. Тогда возникали трудности. И нельзя сказать, что только у них. Первым “невезунчиком” приходится признать, нет, не Аракчеева. С ним Николай обошёлся прагматически. И по простой причине, что не симпатизировал фавориту Александра I, и потому, что не собирался вообще заводить “институт” фаворитства, и исходя из того, что проект старшего брата о создании военных поселений, вызвавший массовое неприятие, был не его, а предшественника, от наследства которого желательно избавиться. К слову, Аракчеев не был инициатором создания военных поселений: это была идея Александра, который таким образом пытался сохранить боеспособную армию в условиях российской экономики. Он исходил из желания сократить расходы на постоянно действующую рекрутскую армию. “Старый” император полагал, что система, при которой часть военных в периоды мира будет заниматься боевой подготовкой и одновременно сельским хозяйством, поможет бюджету.
Аракчеев, как позже станет известно, был категорически против военных поселений. Но императора это ничуть не волновало, и потому слугу государя обязали взяться за реализацию царской идеи. Он и принялся своей железной хваткой воплощать её в жизнь, не обращая внимание на нежелание как офицеров, так и крестьян, побритых в солдаты, которые восприняли это как рабство. Отстранение Аракчеева от дел стало одним из первых распоряжений молодого императора. Хотя и отмена военных поселений последовала, но много позже. Чернышёву, ставшему военным министром, довелось в самом начале заниматься как раз “реконструкцией” этого новообразования прежнего императора.
Главным “невезунчиком” стал Сперанский. Тут наблюдается любопытная коллизия. Михаилу Михайловичу 24-летний император Александр, переполненный в начале своего правления либеральными идеями по реформированию страны, поручил разработать план выхода из кризиса. Через два месяца план был готов. Он был системный, то есть затрагивал все сферы — внешнюю, внутреннюю, финансовую, административную, сословную. В проекте присутствовали поэтапная отмена крепостного права, переход к конституционной монархии через создание Государственного совета сначала как совещательного органа, затем как органа, ограничивающего самовластие.
Инициатива, как это обычно случается, наказуема. Сперанскому и предложено свой план претворить в жизнь. Человек амбициозный, возжелавший всё и сразу, он счёл, что сам сможет вытащить страну и полностью её преобразовать. Не тут-то было. Противниками реформ Сперанского оказались... если не все, то большинство. Казнокрадов не устроили жёсткие финансовая отчётность и контроль за бюджетом страны. Консервативная часть элиты советовала императору “оставить всё, как прежде”, ибо России не нужны западные модели и образцы. Главный идеолог этой позиции, Николай Михайлович Карамзин, убеждал царя, что следует трепетно относиться к тому, что складывалось веками, к традициям, устоям и прежде всего к самодержавию, иначе не избежать смуты. Сперанского обвинят в шпионаже в пользу Франции и карьеризме. Что было хуже, трудно сказать. Александр подумал и принял соломоново решение: отправил Сперанского в начале 1812 года в ссылку в Нижний Новгород, потом ещё дальше — в Пермь, но к 1816 году Александр Павлович немного оттаял, и Сперанского назначат сначала пензенским гражданским губернатором, а затем, в 1819 году, — генерал-губернатором Сибири.
Пройдёт время, и в общественном мнении родится противопоставление “добрый Сперанский — злой Аракчеев”. Звезда Алексея Андреевича воссияет, наоборот, в конце правления Александра. Как поступил Николай I с ним после ухода из жизни Александра, повторять не стану. А вот Сперанского он... Тут придётся задержаться, так как не всё было просто.
Сперанский тоже участвовал в суде над декабристами. В каком качестве? Его, реформатора и чиновника, пригласили в суд, можно сказать, в качестве свидетеля, чтобы после допроса как подозреваемого вывести из зала суда уже как обвиняемого. И вовсе не потому, что Сперанский был лично знаком со многими декабристами: К.Рылеевым, С.Трубецким, С.Волконским, Н.Муравьёвым, Г.Батеньковым. Хуже для него было то, что его идеи либерального толка по реформированию общества, государственного устройства, освобождению крестьян в период молодого Александра I были... близки декабристам.
Рылеев на следствии показал, что после победы декабристы собирались создать временную правительственную думу, куда планировалось ввести Сперанского. Правда, слов, что Михаил Михайлович был в курсе этого плана, Рылеев не произнёс. Хотя в кругах, в которых вращались будущие декабристы, его программы обсуждались, и он порой при этом с ними пересекался. Допросы показали, что в день выступления между декабристами и Сперанским были контакты. Так был участником? “Официальную” формулировку, касающуюся его, можно прописать так: сочувствовал, но не принимал.
Ситуация со Сперанским для молодого государя оказалась сложнее, чем с Орловым или Трубецким. В этом клубке было не только множество перепутанных нитей, так ещё и узелков чересчур много. По всему выходило, что это Сперанский предупредил заговорщиков о дате переприсяги. Но после смерти Александра I именно Сперанский написал Манифест о восшествии на престол Николая I.И было известно, что в симпатии к насильственному пути свержения монархии он ранее замечен не был. Тем не менее улик против Сперанского набежало предостаточно. К Николаю даже обратились за разрешением на его арест: как-никак он член Государственного совета. Получили отказ. Позже по указанию государя материалы, касающиеся Сперанского, полученные в ходе допросов декабристов, были изъяты и уничтожены.
По воспоминаниям Д.Завалишина, утром 14 декабря к Сперанскому был отправлен декабрист А.Корнилович, чтобы “...объявить ему о предстоящем перевороте и испросить его согласия на назначение его в число членов регентства. — “С ума вы сошли, — отвечал Сперанский, — разве делают такие предложения преждевременно? Одержите сначала верх, тогда все будут на вашей стороне”. Но это информация из воспоминаний спустя много лет, на допросах она не прозвучала. Опять вопрос: почему император предпочёл закрыть глаза на вольнодумство Сперанского? Можно встретить мнение, что Николай понимал: суд над декабристами должен выглядеть максимально непредвзятым, должен пройти в соответствии с законодательством и должен был развенчать идеологию движения в глазах общества. В последнем я не уверен.
Молодой государь поступил как многоопытный интриган. Подозрения в связях Сперанского с заговорщиками были, доверия ему не было, но Сперанский ему был нужен. Николай жаловался Карамзину:
“Во всей России нет человека, способного написать, к примеру, манифест. Один только Сперанский, да и того, может быть, скоро придётся отправить в крепость”.
Между прочим, фраза про крепость не для красного словца сказана. Правда, тут следует отметить некоторые существенные детали. Сперанский станет более чем заметным участником судейского корпуса, решающего дальнейшую судьбу арестованных. Одновременно следствие решало и его дальнейшую судьбу: оно упорно выясняло, знал ли Сперанский о том, что его намечают во Временное правительство. Разумеется, захоти следователи пойти на поводу распространённого “чего изволите?”, быть ему не в компании судейских, кто допрашивал, а среди тех, кто сидел напротив и давал показания.
Однако установка, надо полагать, молодого государя, была иной: следствие настойчиво, но терпеливо искало не духовной близости, а соучастия. (Иначе привлекли бы и Пушкина.)
А.Д.Боровков, который вёл дела следственного комитета о декабристах и готовил ежедневные мемории для императора, в своих автобиографических записках “Очерки моей жизни” позже напишет:
“Некоторые злоумышленники показывали, что надежды их на успех основывали они на содействии членов Государственного Совета графа Мордвинова, Сперанского и Киселёва, бывшего тогда начальником штаба 2-й армии, и сенатора Баранова. Изыскание об отношении этих лиц к злоумышленному обществу было произведено с такой тайною, что даже чиновники комитета не знали; я сам собственноручно писал производство и хранил у себя отдельно, не вводя в общее дело”.
Человек не подверженный карьеризму, Боровков не мог не понимать, что подследственные старались не губить Сперанского даже в тех случаях, когда его участие в их деле явно просвечивалось. Тем не менее он аккуратно фиксировал, что князь Евгений Оболенский говорил: “Никто из нас о намерении нашем им (Мордвинову и Сперанскому) не говорил, и они о существовании Общества совершенно не знали”.
Но пройдут годы, и вот что расскажет — уже не на следствии, а в своих воспоминаниях — князь Трубецкой:
“28 числа марта, после обеда, отворяют дверь моего номера и входит генерал-адъютант Бенкендорф, высылает офицера и после незначащих замечаний о сырости моего жилища садится на стул и просит меня сесть. Я сел на кровать.
Он. Я пришёл к вам от имени Его Величества. Вы должны представить себе, что говорите с самим Императором. В этом случае я только необходимый посредник. Очень естественно, что Император сам не может прийти сюда; вас позвать к себе для него было бы неприлично; следовательно, между вами и им необходим посредник. Разговор наш останется тайной для всего света, как будто бы он происходил между вами и самим Государем. Его Величество очень снисходителен к вам и ожидает от вас доказательства вашей благодарности.
Я.Генерал, я очень благодарен Его Величеству за его снисходительность, и вот доказательство её (показывая на кипу писем жены, лежавшую у меня на столе и которые я получал ежедневно).
Он. Да что это!.. Дело не в том, — помните, что вы находитесь между жизнью и смертью.
Я.Я знаю, что нахожусь ближе к последней.
Он. Хорошо! Вы не знаете, что Государь делает для вас. Можно быть добрым, можно быть милосердным, но всему есть границы. Закон предоставляет Императору неограниченную власть, однако есть вещи, которых ему не следовало бы делать, и я осмеливаюсь сказать, что он превышает своё право, милуя вас. Но нужно, чтобы и с своей стороны вы ему доказали свою благодарность. Опять повторяю вам, что всё сообщённое вами будет известно одному только Государю; я только посредник, через которого ваши слова передадутся ему.
Я.Я уже сказал вам, что очень благодарен Государю за позволение переписываться с моей женой. Мне бы очень хотелось знать, каким образом я могу показать свою признательность.
Он. Государь хочет знать, в чем состояли ваши сношения со Сперанским.
Я.У меня не было с ним особенных сношений.
Он. Позвольте, я должен вам сказать от имени Его Величества, что всё сообщённое вами о Сперанском останется тайной между им и вами. Ваше показание не повредит Сперанскому, он выше этого. Он необходим, но Государь хочет только знать, до какой степени он может доверять Сперанскому.
Я.Генерал, я ничего не могу вам сообщить особенного о моих отношениях к Сперанскому, кроме обыкновенных светских отношений.
Он. Но вы рассказывали кому-то о вашем разговоре с Сперанским. Вы даже советовались с ним о будущей конституции России.
Я.Это несправедливо, генерал, Его Величество ввели в заблуждение.
Он. Я опять должен вам напомнить, что вам нечего бояться за Сперанского. Сам Государь уверяет вас в этом, а вы обязаны ему большою благодарностью, вы не можете себе представить, что он делает для вас. Опять говорю вам, что он преступает относительно вас все божеские и человеческие законы. Государь хочет, чтобы вы вашей откровенностью доказали ему свою признательность”.
И далее спецпосланник царя предпринимает массу заходов с разных сторон в стремлении получить положительный ответ о контактах князя со Сперанским. И это лишь малая часть тех допросов, что происходили с глазу на глаз в ходе секретного следствия, никак не отражённого в протоколах, когда спрашивали целенаправленно именно о Сперанском и только о нём.
Безусловно, государю необходим был тот, кто способен судебные дела декабристов оформить строго по закону. Единственным компетентным человеком, на которого император Николай I мог возложить обязанности по работе в судебной комиссии, чтобы определить степень виновности каждого из бунтовщиков, кроме Михаила Михайловича Сперанского не нашлось. Поэтому именно ему это и было поручено. Предложение, от которого невозможно отказаться.
Это доверие императора для Сперанского было хуже казни. Он должен был стать “судьёй на доверии”. Судить тех, чьи мысли и идеи во многом совпадали с его собственными. Современники утверждали, что при вынесении приговоров он плакал.
А так как подобных судебных прецедентов не имелось, ему пришлось разрабатывать всю организацию судебного процесса над декабристами с нуля: прописывать предложения по структуре суда, по осуществлению процедуры принятия решений вплоть до инструкций, в которых были предусмотрены мельчайшие детали судебных заседаний.
Дочь М.М.Сперанского вспоминала, что время, когда шёл судебный процесс над декабристами, отец испытывал “...невообразимые муки сердца, глаза его источали беспросветную печаль, и часто можно было видеть, как в них стояли слёзы”.
И каков результат? В итоге чиновник победил реформатора. Можно ли это расценить как преданность императору, как порой пишут? Согласиться с этим трудно. Преданность под дулом пистолета — скорее издевательство в самой что ни на есть извращённой форме.
Ум, обширные знания, богатый опыт и необыкновенное красноречие, способность к логическому и юридическому анализу определили значимость Сперанского в составе суда. Причём он единственный, кто вошёл, справедливей сказать, был введён в обе комиссии. Его “весовая категория” была несоизмерима с генералами-следователями и генералами-дознавателями, которым, конечно, было не по силам написать всеподданнейший доклад. Написанный рукой мастера, доклад больше напоминал философский трактат о границах милосердия:
“Хотя милосердию, от самодержащей власти исходящему, закон не может положить никаких пределов; но Верховный уголовный суд приемлет дерзновение представить, что есть степени преступления, столь высокие и с общею безопасностью государства столь смежные, что самому милосердию они, кажется, должны быть недоступны”.
Вопрос был из самых серьёзных. Как сказали бы сегодня, он был системным. Все приговоры, каждому из 121 осуждённому, были подготовлены Сперанским. Среди них Г.С.Батеньков был его ближайшим другом и коллегой, которого он, привезя с Сибири, даже поселил у себя, и тот стал своим человеком в его доме. Трое приговорённых к высшей мере (вне разрядов): Пестель, Рылеев и С.Муравьев-Апостол), были ему братья по масонскому ордену. Он сознавал, что приговаривал тех, кто имел намерение сделать его первым президентом российской республики.
Что двигало им? Страх? Боязнь, что отказ, по сути, взять на себя роль палача будет означать подтверждение подозрений в свой собственный адрес? Был его поступок психологической или политической драмой доброго, благожелательного и порядочного человека? Разобраться нам в мотивах его поведения сложно. Не исключено, что и ему самому это оказалось не по силам. “Я сам себя едва ли понимаю”, — записал Сперанский в свой мальчишеский дневник. Похоже, с возрастом у него детскости не стало меньше.
Не исключено, что автор фундаментальных проектов по перестройке и обновлению государственного аппарата Российской империи при Александре I тешил себя надеждой, что, доказав свою благонадёжность, станет приближенным советником молодого государя. Будучи человеком глубокого ума, обширных познаний и необычайной эрудиции, он имел основания ожидать такое предложение. Но... нового императора, судя по всему, не впечатлил характер проектов Сперанского в эпоху начала правления Александра. Николай Павлович не приблизил его к власти, он нашёл ему новую работу, которая погрузила его в хаос, царивший тогда в российском законодательстве. Николай I поручил ему работу по составлению Свода законов Российской империи. Было создано II Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, возглавил которое Сперанский. Титанический труд в течение нескольких лет завершился составлением “Полного собрания законов Российской империи” в 45 томах и “Свода законов Российской империи” в 15 томах.
К перестройке в экономике, тем более в социальной и государственной сферах, знаток законов допущен не был. Он станет академиком и... воспитателем-преподавателем юридических наук наследника-цесаревича Александра Николаевича. Будет награждён орденом Святого апостола Андрея Первозванного. При награждении император снимет с себя Андреевскую ленту со звездой и наденет её на Михаила Михайловича. 1 января 1839 года, в день 67-летия, Сперанскому за заслуги перед империей высочайшим повелением было пожаловано графское достоинство. Девизом на своём графском гербе он выбрал “SPERAT IN ADVERSIS” (“В невзгодах уповает”). Всего через 41 день граф умер от простуды.
Были ли по поводу появления этих 60 томов пересуды и доносы на Сперанского, преследовавшие его на протяжении многих лет, история умалчивает. Но позднее шеф жандармов Бенкендорф будет утверждать, что законы писаны не для начальства, а для подчинённых. А либерал Белинский в знаменитом письме Гоголю (1847) напишет:
“Ей (России) нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр — не человек; страны, где люди сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Стешками, Васьками, Палашками; страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей. Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение по возможности строгого выполнения хотя бы тех законов, которые уже есть. Это чувствует даже само правительство (которое хорошо знает, что делают помещики со своими крестьянами и сколько последние ежегодно режут первых), — что доказывается его робкими и бесплодными полумерами в пользу белых негров и комическим заменением однохвостного кнута трёххвостою плетью”.
Бенкендорфа отнести к либералам затруднительно, и человеком непросвещённым его не назовёшь, но и культурой человеческих отношений верноподданный царедворец, судя по высказыванию славного боевого генерала, был не избалован. Ни в стремлении, ни даже в желании пробуждать в других и самому следовать чувству человеческого достоинства здравого смысла он не видел, справедливостью “не болел”. Вернее, понимание здравого смысла и справедливости у него, конечно, имелось, но своё, в определённых ситуациях и не для всех.
Что было не удивительно в обществе, которое жило сразу в нескольких реальностях, переплетённых друг с другом самобытностью и заимствованиями, реальностью и утопией, верой и атеизмом, добром и злом, трудом и праздностью, благородством и низменностью. В коридорах власти обретали представители каждого из этих проявлений. С ними нельзя было не считаться. И верховный правитель, не будучи в силах противостоять столь разномастному бытию, руководствовался желанием сохранить иллюзию мирной жизни. Не думаю, что Николай I, наученный горьким опытом старшего брата, памятуя о 1825 годе, мог предполагать, что всё как-нибудь обойдётся, но и “беспокоить” людей не хотел, опасаясь как раз повторения декабрьских событий.
Так и жили-были, служили царю и отечеству бок о бок те, кто декларировал идеалы самодержавия, которое предукажет стране путь в будущее, и те, кто верил в право быть услышанным и влиять на государственную политику. Одни ратовали за верность престолу и уважение к коренным традициям России. Другие мечтали о либеральности и конституции, призывали к новой форме революции — “интеллигентной”. А третьи толковали о необходимости формирования “русских европейцев”, которые, не отрицая самодержавия, не упивались бы либеральными идеями Запада, приносящими революционные грозы.
Подбирая сотрудников верхнего эшелона власти, новый царь ощущал необходимость человека делового, исполнительного и одновременно изысканно образованного, хорошо известного в кругах просвещённой публики. Его выбор пал на Сергея Семёновича Уварова. Нельзя сказать, что президент Академии наук был его открытием. Как ранее Карамзин стал причиной отставки, обернувшейся ссылкой, Сперанского при Александре I, так теперь Николай Михайлович рекомендовал Уварова молодому императору как близкого к нему по взглядам представителя младшего поколения. Николай Павлович прислушался к его рекомендации.
Честно говоря, честолюбивый, гибкий и дальновидный попечитель Санкт-Петербургского учебного округа Уваров, ставший инициатором воссоздания Санкт-Петербургского университета, не мог не привлечь внимание Николая Павловича пропагандируемой им устремлённостью к своей главной цели: “приспособить западную науку и просвещение в целом к российской действительности, не побуждая к изменению последней, т.е. <...> воспитать поколение людей, осознающих особенности русского национального характера и традиций и способных воспринимать западную культуру, не подражая ей слепо, а заимствуя лишь то, что полезно для развития самодержавной России”.
Уваров стал первой знаковой фигурой николаевского правления, которая обосновалась во властной структуре без связи с судебным процессом над декабристами. Тому было несколько причин. Император полагал важной задачу создания идеологической доктрины — стратегически действенной и простой по форме, способной противостоять проникновению заразной либеральной “прелести”. Восстание декабристов не просто повлияло на всю дальнейшую внутреннюю политику Николая I.Оно буквально заставило его признать божественной защиту существующего самодержавного строя и его стабильности.
Такой подход предопределил в’идение им прямой связи образования с опасностью революционной болезни. Русское образование, считал он, необходимо было обезопасить. Глупо представлять, будто после декабрьских событий ему постоянно мерещились тайные общества, бунты... Но не надо было быть слепым, чтобы не видеть: в российском обществе продолжался процесс формирования различных навеянных Западом идей. Требовалась альтернатива этому “вольнодумству” и “смутьянству”.
И наконец, империи в начале 1830-х нужно было возвращать авторитет в глазах собственного дворянства.
В 1832 году Уваров получает назначение товарищем министра народного просвещения. Через 11 месяцев, весной 1833 года, в отставку отправлен князь Карл Христоф (Карл Андреевич) фон Ливен, и в освобождённое министерское кресло сажают Сергея Семёновича. Он не выскочка — дворянин, не карьерный чиновник — начинал на дипломатической службе, не неуч — видный учёный-гуманитарий в области древнегреческой литературы, с 1818 года президент Императорской Академии наук.
На протяжении почти четырёх десятилетий своей дальнейшей жизни он станет заниматься разработкой, утверждением и воплощением самостоятельной, независимой от западных моделей системы российского образования. Утверждение, будто он уловил настроения Николая I и потому преподнёс ему “на блюдечке с голубой каёмочкой” основы первой закреплённой на государственном уровне идеологии России, определив три кита, на которых стоит Россия: “Православие, Самодержавие и народность”, видится мне надуманным.
Эта триада возникла у него всё же раньше назначения министром из соображений, что у каждого народа есть свой “дух”, который ведёт его по своему собственному историческому пути. Нескончаемые споры о том, как воспринимать его теорию, идут по сей день. Заслуживает ли она оценки, что в её основе крайне консервативные, реакционные взгляды на просвещение, науку, литературу? Или она сформулировала то, что витало в воздухе после неудачи декабристского восстания?
Да, она явилась воплощением русской монархической доктрины. Да, она исходила из необходимости придерживаться отечественных традиций и отвергать заёмное влияние западных идей свободы мысли и личности, пропагандирующих индивидуализм и рационализм по Гегелю с его тезисом “Всё действительное разумно, и всё разумное действительно”, которые православием рассматривались как “вольнодумство” и “смутьянство”. К тому же Уваров и Николай I сошлись в очень важном для императора моменте: Уваров придерживался или декларировал свою приверженность тому, что России нужно такое просвещение, которое давало бы умных, дельных, хорошо подготовленных исполнителей.
“Триада Уварова” позволила власти прочертить, как сегодня модно говорить, красную линию между Россией и Европой, с одной стороны, а с другой — определить непременные условия существования России: её народ глубоко религиозен и предан престолу. Таким ставший министром просвещения Уваров видел путь, способный привести общество к благоденствию, избежав западного космополитизма.
Процесс над декабристами позволил Николаю I увидеть глубинные причины бунта в принципах воспитания дворянской молодёжи, которая зачастую получала образование либо дома у иностранных гувернёров, либо в частных пансионах, потом закрепляла его в зарубежных университетах. Перед Уваровым была поставлена цель поставить образование дворян под контроль государства. И он её понял и принял к исполнению. Поручение было не из простых. Вот что сам министр писал по этому поводу:
“Каким искусством надо обладать, чтобы взять от просвещения лишь то, что необходимо для существования великого государства, и решительно отвергнуть всё то, что несёт в себе семена беспорядка и потрясений?”
В соответствии с идеями триады, начиная с 1833 года, началась работа в области образования, направленная на смену интеллектуального климата в России. В чём она заключалась? Уваров смог переломить ситуацию в системе высшего образования: не пользовавшиеся прежде популярностью российские университеты стали привлекательнее для студентов. Было существенно увеличено жалование профессоров университетов, причём их освободили от хозяйственных забот. Учреждалась система заграничной учёбы и стажировок. Начали открываться кафедры русской истории. Новая профессура, за кадровой политикой в этой сфере присматривал сам министр, “транслировала” с кафедр представления о русской истории (ничуть не хуже постулатов учебников истории КПСС) в полном соответствии с уваровским каноном. Аналогично прошло расширение и усовершенствование системы кадетских корпусов и специальных училищ для чиновников. Были значительно сокращены возможности получения домашнего образования. Так называемый патриотический канон, требованиям которого стала следовать и цензура, начал закрепляться в исторических романах, стихах, публицистике и фельетонах.
Сегодня можно встретить анализ, свидетельствующий, что “выстраивался определённый исторический ряд: “Смутное время” (зарождение “народности”) — Отечественная война 1812 года (выход русских на историческую арену) — правление Николая I (апогей “народности”). Черты “триады Уварова” проступают в таких известных памятниках, как Храм Христа Спасителя, заложенный в честь победы над Наполеоном в 1831 году и ставший первым крупным храмом, выполненным в русском стиле со времён Петра I, в официальном гимне Российской империи “Боже, царя храни!” (1833) и опере Михаила Глинки “Жизнь за царя” (1836)”.
Казалось бы, о лучшем министре Николай I не мог и мечтать. Надо признать, что “триада Уварова” с её фактически официальным противопоставлением России и Европы прочно вошла в русскую культуру. Причём не одними усилиями Уварова, продвигавшего свои идеи. Они оказались созвучными немалой части русского общества. Но было бы странным, если бы их приняли все. Именно “триада” министра просвещения, сегодня это нельзя отрицать, дала зелёный свет спору западников и славянофилов, поводом для которого послужили “Философические письма” Петра Чаадаева.
“Одинокие в мире, — писал Чаадаев, — мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чём не содействовали движению вперёд человеческого разума, а всё, что досталось нам от этого движения, мы исказили”.
Сказать, что публикация в журнале “Телескоп” (1836) обернулась большим скандалом, — это ничего не сказать. Утверждение, что русские — народ без истории, что, пребывая в “неподвижной дикости”, они существуют на обочине цивилизации, не просто породило дискуссию. Оно подтвердило наличие общественного раскола, когда одни показали, что не готовы удовлетвориться предложенной Уваровым версией русской истории и места России в мире. А другие, включая Пушкина, оспорили этот оппозиционный подход. Александру Сергеевичу принадлежат ставшие знаменитыми слова как раз по этому поводу:
“...Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человека с предрассудками — оскорблён, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков”.
У истории с публикацией статьи в жанре письма было три последствия. Редактор “Телескопа”, благонадёжный профессор Московского университета Николай Надеждин был сослан в Усть-Сысольск. Чаадаева Николай I повелел считать сумасшедшим. Из дискуссий выросли кружки западников и славянофилов. Как и те, кто был в качестве судей и подследственных на процессе декабристов, это люди примерно одного круга: в большинстве своём дворяне. Но они из поколения, получившего университетское образование, преимущественно в Московском университете. И хотя революция для них в силу разных причин была неприемлема, у них не было уверенности в том, что Николай I ведёт страну по верному пути.
Если попробовать вычленить в соответствии с нашей темой один из стержней “философии” славянофилов на ход развития отечества, то ими предлагались следующие грандиозные задачи духовного преобразования страны, решение которых нельзя откладывать на потом, не то что на послезавтра, а даже на завтра.
Россия должна уйти от слепого подражания Западу, иначе ей не избежать гибельного революционного пути.
Россия должна прекратить идти дорогой забюрократизированного николаевского режима.
Россия должна вернуться к своим историческим началам.
России необходимо преодолеть разрыв между образованным обществом и простым народом.
Россия должна отменить крепостное право, не соответствующее христианским ценностям.
Как можно видеть, в идеях славянофилов было мало чистой политики и практически не фигурировала экономика (исключением была разве что отмена крепостного права), из чего следовало: смыслом, скрепляющим державу, должен быть духовный идеал коллективного единения.
Их противники, западники, не отрывали ход дальнейшего развития России от пути, прокладываемого либеральной Европой. Их идеалом была свободная и независимая личность. Движению к всё большему освобождению личности способствовали введение конституционного строя, утверждение прав человека, светский, не подвластный церкви характер сознания человека, отмена крепостного права, развитие наук и технического прогресса. Среда западников стала в России почвой зарождения интереса к социалистическим идеям. Радикальное западническое крыло (Герцен и Бакунин) объявило, что мир стоит на пороге новой социалистической эры, когда личность получит возможность для всестороннего развития.
Собственно, градус противоборства двух течений показал, что дальнейшему развитию русской истории и русской культуры из фазы “холодной войны” раскола общества суждено перейти в “горячую” — войны гражданской, что и случится после революции большевиков. Но истоки полемики принадлежат периоду николаевского правления. Она протекала в 1840-е годы и резко оборвалась событиями, когда в 1848-1849 годах вспыхнул новый революционный пожар, охвативший практически все страны Европы. Брожение, как и в 1830 году, началось с Франции, где в 1848 году была свергнута монархия и провозглашена республика. Вскоре волнения произошли в германских и итальянских государствах, а также в Австрийской империи. Россия не осталась безучастна к новой исторической ситуации. Но об этом чуть позже.
Славянофилы порой подозреваются в фанатичности по отношению к историческим началам. Они, мол, своим поклонением прошлому тормозят прогресс. В реальности эти “фанатики с либеральным мышлением” с завидным постоянством из раза в раз, десятилетие за десятилетием выбирают для себя приоритеты во внешней и во внутренней политике зачастую неудачный, но всегда внешне рациональный путь, противоречащий собственным национальным интересам.
В результате уже в 1846 году Белинский отметил, что литературная и интеллектуальная жизнь “образовала род общественного мнения и произвела нечто вроде особенного класса в обществе, которое от обыкновенного среднего сословия отличается тем, что состоит не из купечества и мещанства только, но из людей всех сословий, сблизившихся между собою через образование, которое у нас исключительно сосредотачивается на любви к литературе”. Чуть позже этот “вроде особенный класс” обретёт название “интеллигенция”.
С этого момента Николай I вынужден признать, что “учение”, на котором министр народного просвещения Уваров предложил строить российское образование и не только его, оказалось не всесильно. В критический 1848 год император счёл нужным искать опору в среде дворянства сам, другими методами, используя другие выражения: “Господа! У меня полиции нет, я не люблю её: вы моя полиция”.
Тут уместно сослаться на статью поэта и общественного деятеля Михаила Владимировича Юзефовича “Несколько слов об императоре Николае” (1871). В общих взглядах автора есть родство со славянофилами, и потому от противной стороны в дальнейшем он, конечно же, получил известность как завзятый крепостник и реакционер. Однако прочитаем:
“Но почувствовать несостоятельность нашего развития ещё не значило определить себе самый путь, ему нужный: чувство, не возведённое в положительное сознание самых требований, поставило императора Николая между двух направлений, западноевропейским и русским, без определённого пути между ними. Историческую задачу его времени составляла проблема, которую он заметил, за которую взялся, но положительное разрешение которой не было ещё доступно никакой человеческой мудрости. Отсюда неопределённость правительственных целей, сбивчивость стремлений, неудовлетворённость в выборе средств и в общем направлении правительственной воли, противоречия в её указаниях, излишество в требованиях, ошибки в последствиях, характер борьбы во внутренних отправлениях жизни и, как неизбежная принадлежность всякого переходного времени, страдательное состояние общественного организма”.
Чтобы не отдавать на откуп одному суждению оценку выбора, какой сделал император по совету Карамзина, обратимся к человеку тоже значимому в мире истории. Сергей Михайлович Соловьёв, автор “Истории России с древнейших времён” в 29 томах, который жил в пору яростных баталий славянофилов и западников и не примыкал ни к тем, ни к другим, умудрившись сохранить “центристскую отстранённость”, отзывался об Уварове без пиетета:
“Он был человек, бесспорно, с блестящими дарованиями, и по этим дарованиям, по образованности и либеральному образу мыслей, вынесенным из общества Штейнов, Кочубеев и других знаменитостей Александровского времени, был способен занимать место министра народного просвещения, президента Академии наук etc., но в этом человеке способности сердечные нисколько не соответствовали умственным. Представляя из себя знатного барина, Уваров не имел в себе ничего истинно аристократического; напротив, это был слуга, получивший порядочные манеры в доме порядочного барина (Александра I), но оставшийся в сердце слугою; он не щадил никаких средств, никакой лести, чтоб угодить барину (императору Николаю); он внушил ему мысль, что он, Николай, творец какого-то нового образования, основанного на новых началах, и придумал эти начала, т.е. слова: православие, самодержавие и народность; православие — будучи безбожником, не веруя в Христа даже и по-протестантски; самодержавие — будучи либералом; народность — не прочитав в свою жизнь ни одной русской книги, писавши постоянно по-французски или по-немецки. Люди порядочные, к нему близкие, одолженные им и любившие его, с горем признавались, что не было никакой низости, которой бы он не был в состоянии сделать, что он кругом замаран нечистыми поступками. При разговоре с этим человеком, разговоре очень часто блестяще умном, поражали, однако, крайнее самолюбие и тщеславие; только, бывало, и ждёшь — вот скажет, что при сотворении мира Бог советовался с ним насчёт плана”.
Несомненно, это оценка дана Уварову. Но она же содержит и оценку выбора, сделанного императором в молодости.
О гнетущей атмосфере последних лет царствования Николая I разговор будет позже. А пока лишь ссылка на два факта: она заставила современников, как уже упоминалось, назвать период 1848–1855 годов правления государя “мрачным семилетием”, и в 1849 году Сергей Семёнович отправлен в отставку — таков финал карьеры графа Уварова. За что? Таким был отклик Николая I на события в Западной Европе. Уверенности, что в России не произойдёт нечто подобного, у него не возникло. Мечте сплотить страну вокруг триады не суждено было реализоваться: до марта и октября семнадцатого года оставалось 68 лет, не так много по меркам истории.
К сожалению, николаевская система кадровых назначений нередко давала сбои, даже в тех случаях, когда судьба одаривала избранника милостью избежать трагедии, но не позволяла подняться на уровень прославленных деяний. Почему система? Потому что у неё была закономерность. Полагая армейский порядок предпочтительней других, многие ключевые посты Николай Павлович отдавал военным, которые перечить государю не смели. Как это порой происходило, можно увидеть на примере генерал-лейтенанта В.И. де Сен-Лорана. В 1826 году на Василия Ивановича, сына французского эмигранта, против воли самого дивизионного командира в Полтаве возложили обязанности управлять малонаселённой Омской областью. При этом он позволил себе умолять Николая I не назначать его на должность, к которой он вовсе не способен: “в делах административных и гражданских не сведущ”.
В ответ услышал: “Ты хорошо командовал дивизией, значит, можешь управлять и краем, это дело не мудрёное. Я был дивизионным начальником, а пришлось управлять целым государством, и притом, как видишь, не хуже других”.
Чем примечателен его ответ? Из него следует: уже в 1826 году он считал себя правителем не хуже других. И в этом убеждении он был более чем искренен. Что же касается демагогии, которая присутствует в его словах, так кто из правителей когда изменял свойственной любви к ней? Назначение де Сен-Лорана состоялось. Каким краевым начальником он оказался? Тяжело ему пришлось. На георгиевского кавалера и прославленного генерал-лейтенанта после вступления в должность и “закручивания гаек” в отношении казахов, которые населяли эту окраину страны, в Москву было представлено дело о его слабом управлении Омским краем. Мол, не знает он Степь, обычаи, нравы и быт казахского народа. И потому хорошо было бы его заменить на другого военачальника.
Де Сен-Лорану приходилось часто и надолго выезжать во внешние округа, устанавливать личные доверительные отношения с главами казахских родов, которые сопротивлялись введению государственного управления в Степи. Весной 1835 года В.И. де Сен-Лоран выехал в Степь “для обозрения внешних округов”, в дороге простудился и умер.
Как отреагировала столичная власть на смерть губернатора, управлявшего удалённой территорией 8 лет? В соответствующих документах появилась краткая запись: “В связи со смертью. 30.06.1835 уволен в отставку с мундиром и пенсией”.
Довелось читать ещё об одном императорском назначенце. В 1826 году начальником Кавказской области, командующим Кавказским корпусом и войсками на Кавказской линии, в Черномории и Астрахани стал генерал от кавалерии, герой Бородинского сражения Георгий Арсентьевич Еммануэль. Что такое Кавказ той поры, полагаю, объяснять нет нужды. Неустроенные города. Ужасные дороги, главная из которых — Военно-Грузинская — периодически перекрыта из-за речных паводков на Тереке то от таяния снега, то от проливных дождей. В Петербург следуют бесконечные донесения:
“Теперь же почта и курьеры переходят местами пешком, а почтовые чемоданы переносятся на людях. Но дабы привести дорогу в прежнее состояние, удобное для проезда экипажей и тяжёлых повозок, то сие требует времени по крайне мере до трёх месяцев”.
По логике вещей, как государственный деятель генерал Георгий Эммануэль должен был приложить немало сил для благополучия и благоустройства Горячих и Кислых вод в самом начале их развития. Посланный сюда ревизором в 1818 году сенатор Дмитрий Мертваго отметил самое заметное: “...Увидел я не губернию, а хутор... люди все дрянь, и те томятся бедностью и болезнями”.
Горцы, конечно, не казахи, обращались ли они в столицу с предложением заменить им губернатора, не ведаю. Возможно, им было недосуг: они продолжали войну за независимость. В 1827 году в результате напряжённых дипломатических переговоров балкарцы согласились служить российскому императору. Переговоры с карачаевцами, устремлёнными к близости с Османской империей, завершились покорением Карачая и уже продиктованными Эммануэлем условиями мира. Так что генералу пришлось воевать на три фронта: с разрухой, вороватыми чиновниками, куда без них, и с непокорёнными горцами. Такая вот была рутинная деятельность назначенца Николая I.Чем он занимался в свободное от работы время?
В 1829 году в рамках научной экспедиции, организованной Российской Академией наук (напомню, тогда это епархия Сергея Семёновича Уварова) по предложению генерала от кавалерии Георгия Еммануэля, было совершено первое успешное восхождение на одну из вершин Эльбруса. “Зачем?” — спросите вы. Официально экспедиция была научно-исследовательской. Цель — изучение ландшафта, измерение высоты горных пиков, проведение геологической и топографической разведок.
В экспедиции принимали участие выдающиеся российские учёные того времени: профессор Адольф Купфер — основатель Главной геофизической обсерватории Петербурга, физик Эмилий Ленц, зоолог Эдуард Минетрие — основатель Русского энтомологического общества, ботаник Карл Мейер и другие. “Рисовальщиком” экспедиции был зодчий Джузеппе Бернардацци, сделавший групповой рисунок участников у водопада “Султан”. А в 1831 году по предписанию Еммануэля в Николаевском цветнике, устроенном в 1829 году, братьями Бернардацци был сооружён искусственный грот “Эльбрус” (ныне — “грот Дианы”), к которому от бульвара была проложена дорога, обсаженная акациями.
Странное дело, но я и впрямь не знаю, кому в заслугу поставить, например, обустройство Кавказских Минеральных Вод. Российскому императору Николаю I, который наверняка даже не слышал ни о гроте, ни о дороге, обсаженной акациями, хотя появились они в его царствование? Или спроси сегодня кого про первое восхождение на Эльбрус или про грот “Эльбрус”, в ответ увидишь пожимание плечами. Вспомнить имя Георгия Арсентьевича Еммануэля, серба по происхождению, — вопрос окажется посложней, чем насущный сегодня: надо ли в школе говорить о теории Дарвина о происхождении человека от обезьяны в процессе эволюции?
Однако дорога появилась. Только ведь у нас отношение к дорогам особое. Раз было строительство дороги — значит, не могло не быть чиновничьего мздоимства. Чего-чего, а этого добра в николаевское царствование хватало с избытком. Поскольку штат чиновников был везде раздут, а контроль за ними осуществлялся плохо, казнокрадство процветало. А его на чей счёт записать?
И тут позволю себе, уж простите, ещё одно лирическое отступление. Перед одной из поездок во Францию среди всевозможных оценок и суждений, какие сопутствовали подготовке к поездке, встретилось мнение, что “не побывать в музее Матисса, значит, не побывать в Ницце”. После посещения музея Матисса (Musйe Matisse) соглашаться со столь категоричным утверждением я бы не спешил. Тем не менее оно состоялось, но благоразумно в ряду других запланированных для одновременного осмотра комплекса достопримечательностей. Чтобы добраться до музея, пришлось лезть в гору, которая называется живописным холмом Симьез. Не верьте рекламным проспектам, будто музей находится в центральной части города. Если следовать дипломатическому этикету, можно сказать, что он располагается в некоторой удалённости от центра. А по-простому, то чуть ли не на окраине Ниццы.
Однако, располагая временем, я не пожалел о своём решении. Оно позволило мне в один день увидеть развалины римских терм, античную арену (римский амфитеатр) и современный аристократический квартал фешенебельных вилл нынешних миллионеров, среди которых отнюдь не только французы; францисканский монастырь Нотр-Дам-де-Симиз, монастырский сад, созданный в XVI веке и кладбище, где, кроме Анри Матисса, похоронены ещё два известных человека: обладатель Нобелевской премии по литературе французский романист Роже Мартен дю Гар (чей роман-поток “Семья Тибо” пришёл ко мне вместе с “Библиотекой всемирной литературы” — 200-томной серией книг, выпущенной “Худлитом” в 1967–1977 годах), и художник Рауль Дюфи.
Французы считают Дюфи выдающимся художником, мне же более оправданным кажется определение “любопытный”. Стилистика его картин придаёт им скорее характер оригинальных книжных иллюстраций, нежели художественных полотен. Но это исключительно моё личное восприятие работ, с присущими им яркостью колорита и простыми очертаниями формы. Среди наиболее мне симпатичных — его “Монмартр” и цикл разноцветных букетов в вазах. Уместно упомянуть, что большая коллекция преимущественно поздних работ Рауля Дюфи помещена в отдельном зале Музея изящных искусств Ниццы (Le Musйe des Beaux-Arts) в бывшей вилле княжны Елизаветы Кочубей (знакомые всё лица).
Ещё тот день подарил мне возможность обойти вокруг огромного дворца, построенного по случаю приезда английской королевы Виктории — “Дворец Регины” (сейчас в бывшей резиденции около сотни частных квартир людей, вряд ли перебивающихся с хлеба на квас), и далее через ворота со сфинксами спуститься через грот к вилле “Вальроз” (сегодня это территория университета Ниццы).
При желании можно было зайти осмотреть археологический музей в бывшей вилле Арен и расположенный на авеню Доктора Менара музей Марка Шагала. Открытый в 1972 году музей художника-авангардиста — это прежде всего 17 больших картин, написанных под впечатлением от Ветхого завета. Отсюда и полное его название — Национальный музей Библейского послания Марка Шагала (Musйe National Message Biblique Marc Chagall). Но оба музея меня не влекли, я предпочёл им роскошный особняк “Вальроз” (Villa Valrose), построенный бароном фон Дервизом. Это по-французски вилла, а любой русский скажет иначе — барский особняк. И будет прав, глядя на монументальное русское имение “Вальроз”, принадлежащее когда-то нашему соотечественнику, российскому богачу и меломану, барону Павлу Георгиевичу фон Дервизу (между прочим, в Ницце есть улица барона Павла фон Дервиза и школа имени фон Дервиза). Барон как-никак был знаменитой личностью в городе не только благодаря богатству, но и щедрости. Вообще мне показалось, что Ницца любит таких людей и отдаёт толстосумам предпочтение перед всеми другими. По этой причине, как только количество богатых россиян в силу разных причин ныне резко уменьшилось, город затосковал и опечалился.
Но вернусь в середину XIX века, когда фон Дервиз, прикупив 10 с лишним гектаров земли у холма Симьез, затеял строительство на них с нуля двух дворцов, вокруг которых, разумеется, разбили парк. Строительство было завершено через три года, и один только Большой замок обошёлся в пересчёте на сегодняшний курс в 40 миллионов евро. Во дворце был даже концертный зал, позднее превращённый в театр. Здесь фон Дервиз задолго до балетных “Русских сезонов” Дягилева (1908–1929) часто устраивал музыкальные сезоны. В 1879 году, живя в особняке барина фон Дервиза, Глинка написал свою оперу “Жизнь за царя” (“Иван Сусанин”).
Живи фон Дервиз сегодня, он входил бы в “клуб миллиардеров” и его состояние фигурировало бы в глобальном рейтинге Forbes. Наследством он отягощён не был, предки ни богатством, ни знатностью не выделялись. Но, так вышло, оказался в нужном месте в нужное время: организовал компанию по постройке железнодорожных путей. Граф Сергей Юльевич Витте, по совместительству председатель Совета министров, знал, что говорил, когда в мемуарах отозвался о нём:
“Дервиз, несомненно, был человек умный и на постройке дорог… нажил очень большие деньги... Когда он нажил очень большое состояние, то был настолько умён, что сразу бросил свои дела, уехал за границу, построил целый дворец, занимался музыкой, имел собственный театр и там же умер”.
Характерное и, я бы сказал, вневременное определение. Ничто не меняется на белом свете. Как там, в кинофильме “Иван Васильевич меняет профессию”? — “Всё, что нажил непосильным трудом!”
А началом всему послужил 1834 год. Тогда Николай I отправил в командировку начальника штаба корпуса горных инженеров Константина Чевкина (в скором будущем он станет главным управляющим путей сообщения) в Австрию изучать железнодорожное дело. Там Чевкин организовал, как сказали бы сегодня, утечку мозгов. В результате профессор Венского политехнического института Франц Антон фон Герстнер, который имел прямое отношение к созданию и эксплуатации железной дороги между городами Будвейзом и Маутхаузеном, объявился в России.
Миссия профессора была тайной. Операция прикрытия позволяла говорить, что он совершал научно-ознакомительную поездку по горным заводам. В действительности австриец анализировал возможности России, необходимые для постройки будущей железной дороги. Три месяца он объезжал центральные губернии, знакомился с укладом жизни, состоянием дорог, промышленности и торговли. Итогом работы инженера-путейца стал план, представленный императору. Это была грандиозная затея, в духе “догнать и перегнать”, постройки на тот момент крупнейшей в мире железной дороги Санкт-Петербург–Москва с возможным продолжением линии до Одессы или Таганрога и строительства дороги Москва–Коломна.
Император проект поддержал. Но решил идти своим путём: начать с постройки ветки Павловск (часто звучит “Царское Село”) — Санкт-Петербург. Почему Павловск? Тут никаких вопросов нет. Примечательное место на реке Славянке в 25 километрах к югу от центра Санкт-Петербурга, где до 1796 года располагалось село Павловское, позже выросшее до города Павловск. Почему от центра столицы? По простой причине, измерение шло по тому же принципу, по какому мы сегодня меряем: от подъезда дома до калитки дачи и говорим: “От двери до двери”. Тогда тоже меряли подобным образом: от Зимнего дворца до Павловского дворца. После вступления Павла I на престол Павловск стал загородной императорской резиденцией.
Первоначально дворец скорее представлял собой дворянскую усадьбу с дворцом, хозяйственными постройками и парком. Но довольно быстро он превратился в самую, на мой взгляд, уютную и одновременно одну из самых величественных и парадных императорских резиденций в пригородах Санкт-Петербурга.
Понятно, что любоваться внутренней отделкой дворца (зайти в Греческий зал, хоть одним глазком глянуть на будуар Марии Фёдоровны с мраморным камином с зеркальной нишей в портике из двух порфировых колонн, привезённых из Рима, с набором ваз и обелисков из порфира и мрамора на каминной полке; обойти эффектный, изогнутый зал картинной галереи; оказаться в Большом (Тронном) зале, площадь которого 400 м2 (в 1814 году здесь был устроен торжественный приём генералов и офицеров гвардейских полков, вернувшихся из Парижа после победы в войне с Наполеоном), доводилось не многим даже приближенным к императорской семье.
А ещё Павловский парк — это чудо! Да простит меня читатель за лирическое отступление, я по своему складу не очень-то люблю французские парки. Зато обожаю английские. Забегая вперёд, скажу: лучше пейзажного Павловского парка я в своей жизни парка не видел, хотя по стране и Европе поездил немало. Не зря он считается музеем под открытым небом. Допускаю, что в прошлом он был даже лучше, нежели сейчас. Павловский парк хорош своими пейзажами, на каждом шагу открывающими новые и новые красоты. Так как площадь парка около 600 га, а длина дорожек, если их сложить, составит расстояние от Питера до Москвы, то ходить в парке не переходить. Потому желающих совершить моцион по парку было предостаточно. Великосветская публика съезжалась туда с превеликим удовольствием.
К слову, вы не задумывались: почему восставшие полки декабристов стояли не на Дворцовой площади непосредственно подле Зимнего дворца, где были царские палаты и сам царь, а на Петровской (Сенатской) площади, расположенной несколько в стороне? Потому, что она рядом с Сенатом? Декабристы вроде бы не собирались его штурмовать.
Известный факт: князь Александр Горчаков, соученик Пушкина по Царскосельскому лицею и будущий канцлер, а тогда с 1822 года — первый секретарь русского посольства в Англии, в декабре 1825 года по служебным делам прибыл в Петербург и 14 числа в карете “приехал в Зимний дворец в чулках, сильно напудренный”. Как вы думаете, где князь оставил свою карету, чтобы, выйдя из неё, отправиться присягнуть новому императору Николаю I? Он тогда во дворце видел трепещущую императрицу Александру Фёдоровну, которая при первом пушечном выстреле нервно затрясла впервые головою — эти нервные припадки сохранились у неё на всю жизнь. Об увиденном Александр Михайлович позже напишет в “Воспоминаниях”. А про оставленную на Дворцовой площади карету даже не упомянет, потому что обыденное дело. Все приезжающие тогда присягать оставляли по обыкновению там свои кареты.
А теперь обратимся к Павловскому дворцу. Возле него тоже существовала площадка для отстоя лошадей, карет, а зимой — саней. Самая что ни на есть парковка, говоря нынешним языком. С той лишь разницей, что карет и саней здесь порой собиралось даже больше, чем на Дворцовой площади возле царского Зимнего дворца. Причиной тому был именно замечательный Павловский парк, куда съезжался не только всякого рода служилый люд и особы, приближенные к царю, но и публика, желающая на других посмотреть и себя показать, отдохнуть и весело провести время.
Заметим, именно тогда возникает и становится распространённой новая форма времяпрепровождения — гуляние в парке. Помните у Пушкина, “И в Летний сад гулять водил...”? Салоны — салонами, но узок круг салонных завсегдатаев. Желающих приобщиться к модной новой форме отдыха и развлечений куда больше. Насколько больше? По свидетельствам современников, в иные из дней несколько сот саней теснились в Павловске.
Среди причин, по которым была задумана первая железная дорога, можно назвать разумное желание сделать более удобными поездки в это место. Удобными для кого? Железная дорога должна была “содействовать к удовольствию и поддержанию здоровья столичных зрителей”. Заметьте, “зрителей”, которые приезжали сюда не на поклон к царю-батюшке и не по делам, а исключительно получить удовольствие, развлечься.
Железнодорожного вокзала ещё и в проекте нет, а очень схожее слово “воксал” уже в обиходе жителей северной столицы. Слово не русского происхождения, а английского. В словаре английского языка “Vauxhall” (“Воксолл”) означает увеселительное место близ Лондона. Такие “воксоллы” получили тогда распространение не только в Англии. Появился свой “воксал” и в России. Первый из них обрёл место в Павловске. Он и замышлялся сборным местом для столичных жителей, которые летом и зимой, погуляв несколько часов по Павловскому парку, совместив прогулку с играми, “танцами, маскарадами и другими собраниями” на свежем воздухе, затем могли подкрепиться в “столовой”. Праздники с фейерверками сменялись балами “без особой платы за вход”.
Скоро в добавление к этому в районе Большой звезды в Павловском парке соорудят ещё одну достопримечательность — концертное здание с роскошным рестораном. Тогда это был своеобразный элитный клуб. Прекрасный павильон открыл свои двери для публики почти одновременно с пуском железной дороги. Постепенно вошло в традицию приглашать туда для выступлений симфонические оркестры и певцов. Но это будет чуть позже. Самым первым коллективом, давшим концерт в так называемом Музыкальном воксале, были цыгане. В здании воксала не было эстрады для оркестра, музыканты играли в зале среди столов, на хорах или в саду, где сооружалась временная эстрада.
Собственно железная дорога началась с того, что великий князь Михаил Павлович (владелец земли Павловска), подчинившись указанию Николая I, дал разрешение в Павловском парке прорубить просеку шириной 8,5 метра для прокладки двухпутки. Почти год по этой дороге ходила конка — запряжённые лошадьми вагончики, двигающиеся по рельсам. Строительство первой в России железной дороги между Петербургом и Павловском (а затем и её испытания) вызывало всеобщий интерес. Удовлетворяя его, газета “Северная пчела” информировала своих читателей:
“В воскресенье, 27 сентября 1836 года сделаны первые опыты езды по железной дороге от Царского Села до Павловска... Всего привезено и поставлено на железную дорогу только ещё четыре экипажа: два шарабана, т.е. широкие, крытые повозки, с шестью рядами скамеек, на пять человек каждая, и два вагона, т.е. повозки, открытые для помещения такого же числа пассажиров. Каждый шарабан был сцеплен с вагоном, так что всего было два экипажа на 60 человек каждый. В этот экипаж впрягли двух ямских лошадей; впрягли гусем... Скорость, разумеется, не могла превосходить быстроты обыкновенного лошадиного бега, но достойно внимания, что две лошади везли во всю скачь по шестидесяти человек в экипажах, имеющих весу слишком двести пуд! Движение ровное, приятное, изредка дающее чувствовать, что колеса экипажей <...> по новости своей, не обтёрлись — от Царского Села до Павловского парка, пространство трёх вёрст, проезжали в 15 минут... удовольствие и одобрения были всеобщие. Катанье продолжалось до сумерек. Опасностей, страха, испуга — ни малейших!”
Этот “обоз” из Павловска отправлялся от длинной крытой галереи с платформой. Никто его тогда вокзалом не называл.
Первый в России паровоз пустил дым здесь в ноябре 1836 года. Он стал бегать на участке между Павловском и Царским Селом. Это событие “Северная пчела” освещала так:
“При умеренной температуре в один градус и при благоприятной погоде собралось на дороге значительное число любопытных, хотя о проведении этих опытов не было объявлено публике... Так как и в нынешнем случае можно было ездить по железной дороге без платы, то пять экипажей в скором времени наполнились пассажирами; в некоторых было до пятидесяти человек, кто сидел, кто стоял. При том трудно было удержать зрителей, чтобы они не стояли на дороге или не переходили через неё. И так, для предупреждения всякого несчастного случая... паровоз пущен был в ход гораздо медленнее обыкновенного, т.е. он пробегал версту в 21/2 или 3 минуты, что составило бы в час от 24 до 20 вёрст. Не можем изобразить, как величественно сей грозный исполин, пыша пламенем, дымом и кипячими брызгами, двинулся вперёд.
...Стоявшие по сторонам дороги зрители изумились, видя величественное, ровное, лёгкое и притом скорое движение машины! Первая поездка сделана была от станции при Царском Селе до конца дороги в Павловском парке на пространстве четырёх вёрст... Паровоз шёл в Павловск впереди экипажей, на обратном же пути очутился позади их, и гнал перед собою пять экипажей к Царскосельской станции. Экипажи прошли ещё две версты далее к Петербургу и сделали таким образом шесть вёрст. Потом поездки сии в оба конца повторялись несколько раз. Таким образом, 6 ноября 1836 года, первый в России паровоз... начал свои действия на железной дороге. Езда будет продолжаться во всякую погоду...”
Регулярное движение на линии Санкт-Петербург–Павловск было открыто лишь 22 мая 1838 года. “Воксал” продолжал существовать, “вокзала” ещё не было. Подтверждением этому служит справочник “Весь Петербург в кармане”, изданный в 1851 году. В нём есть Царскосельская железная дорога и Петербургская железная дорога, но вместо привычных нашему уху и глазу “вокзалов” используется только слово “станция”.
И лишь в период между 1851-м и 1891 годом русский лексикон обогатился словом “вокзал”. Оно зафиксировано академическим “Словарём русского языка”. Приведено слово “Вокзал (англ. Vauxhall)”, имеющее два значения:
“Место публичных увеселений.
Путевой двор, дебаркадер, строение, где собираются пассажиры для отъезда”.
Путевой двор — это как раз площадка для отстоя лошадей, карет, а зимой — саней. Нынешняя парковка — мы ведь и сейчас говорим: “Автовокзал”, подразумевая вокзал для определённого типа транспорта. Просто ранее машин и автобусов не было, их заменяли кареты и сани. Прагматичные россияне лишь слегка переиначили английский “воксал” в более благозвучное для нас “вокзал”, совместив в этом слове оба значения.
Так Музыкальный “воксал” превратился в Музыкальный вокзал, железнодорожная станция, пришедшая на смену площадки, где “парковались” кареты, тоже превратилась в современный вокзал — место, где состав делает остановку и есть помещение для отдыха пассажиров.
“Пилотный” проект, в современном понимании, оказался очень успешным, и даже не потому что указ императора о строительстве Царскосельской железной дороги был обнародован 15 апреля 1836 года, и всего через две недели работы по строительству начались. Оборудование для постройки дороги (рельсы, паровозы, стрелочные переводы и т.д.) было закуплено за границей. Строили стремительно. Понадобилось всего полгода, это при полном отсутствии опыта в сооружении железных дорог — и одноколейка до Павловска была протянута. Первый вагон на конной тяге проехал по маршруту 27 сентября 1836 года. А уже в ноябре в присутствии императорской семьи и огромного стечения народа был испытан паровой локомотив. Нитка до Царского Села тянулась дольше: торжественное открытие прошло 30 октября 1837 года. Путь от столицы до Царского Села занимал примерно 35 минут. Царскосельская железная дорога стала первой в России (и 6-й в мире — неплохой результат для “отсталой” страны) дорогой общего пользования, тем самым открыв эру развития нашего железнодорожного транспорта.
Куда меньше сегодня наслышаны о второй отечественной железнодорожной линии — Варшаво-Венской, — связавшей Россию с Европой. Кто надоумил Николая I строить именно дорогу из России в Европу? Кажется, её идея принадлежала полякам. Ну что ж, она была построена за четыре года, и уже через несколько месяцев после открытия в 1849 году была использована для переброски дивизии под командованием генерала Ф.С Панютина для подавления вспыхнувшего восстания в Венгрии. Николай I использовал техническую новинку для оказания помощи австрийскому императору Францу Иосифу. Позже, при Александре II, польское направление получит продолжение: возникнет Петербурго-Варшавская железная дорога (когда её строительство завершат в 1862 году, она станет четвёртой).
Но всем известна третья, соединяющая две столицы — Санкт-Петербург и Москву. Тогда, после завершения работ по Царскосельской, Николай I не планировал останавливаться. Были ли противники у его нового замысла? Ещё какие! Власти предержащие сочли дорогу от двери до двери игрушкой, забавой Николая I.Всерьёз впрягаться в дело, имеющее отношение к такому страшному явлению, как технический прогресс, у консерваторов высокого ранга не наблюдалось. Первый среди них шеф жандармов Александр Бенкендорф. Он не стал сторонником развития железнодорожного транспорта, можно предположить, так как опасался, что он усложнит слежку? Ничего подобного. Активно против нового вида транспорта высказалось большинство царского окружения: граф К.Ф.Толь (главноуправляющий путями сообщения), Чернышёв (военный министр), князь П.М.Волконский (министр императорского двора) и практически весь тогдашний кабинет министров. Видимо, плохо считали выражение лица государя.
Советник главноуправляющего путями сообщения генерал-лейтенант корпуса инженеров путей сообщения Морис Гугович (Жан Антуан-Морис) Дестрем, француз по происхождению, из старинного дворянского шведского рода, высказал официальную точку зрения ведомства путей сообщения, конечно, негативную. Как отмечает в своей монографии “Железнодорожный транспорт России во второй половине XIX века” А.М.Соловьёва, “после выступления Дестрема инженерам и специалистам, работающим в ведомстве путей сообщения, было категорически запрещено писать и выступать в защиту развития железных дорог в России”. Причина такой обструкции?
Граф К.Ф.Толь: железные дороги “могут поколебать сами вековые устои России”, поскольку они “есть самое демократическое учреждение, какое только можно было придумать для преобразования государства”.
Министр финансов граф Е.Ф.Канкрин: железные дороги уничтожат “столь необходимую общественную иерархию”, поскольку новый вид транспорта приведёт “к равенству сословий, так как и сановник и простак, барин и мужик поедут, сидя рядом в вагоне, в одном посаде”.
Петербургский управляющий конторой уральских промышленников Демидовых Ф.Вейер: “Каждый раз, когда ставится вопрос о железных дорогах, император проявляет своего рода неприязнь”.
Выходит, я не напрасно подумал, что они плохо считали выражение лица государя. Но николаевский консерватизм здесь явил себя в действии. И вердикт элиты (кабинета министров) был прост и одновременно категоричен: железная дорога “занесёт в Россию вредный дух иностранный”.
Тем не менее Николай, как человек технически подкованный, на сей раз предпочёл опять идти своим путём. Во избежание контр со стороны министра финансов в финансировании проекта Николай посоветовал Герстнеру использовать свои связи и создать акционерное общество, основанное исключительно на частном капитале. Рискнуть решили директор “Русско-Американской компании” Бенедикт Крамер, консул вольного города Франкфурта-на-Майне Иоганн Плит и русский граф Александр Бобринский. Впрочем, было ещё одно условие российского императора — тянуть железную дорогу между двумя столицами, новой и старой, должны были российские специалисты.
Несколько слов об одной технической детали. Она, представьте себе, дожила до наших дней. И о том, кто её родоначальник, рассуждают тоже до сих пор. Факт сам по себе не имеет большого значения, однако он очень характерен для многих иных ситуаций, когда мы пафосно произносим, что это, мол, славное дело Николая I.Аналогичные мотивы постоянно звучат и в адрес других царствующих особ по разным поводам. В данном конкретном случае речь идёт о ширине железнодорожной колеи, ставшей с тех далёких времён стандартной в России.
Итак, Царскосельская дорога имела ширину колеи в 1829 мм.
Варшаво-Венская — 1435 мм.
Санкт-Петербург — Москва построена с использованием ширины колеи в 1524 мм.
Первая взяла за основу американский параметр. Он в пересчёте на принятые там меры длины в футах был равен 6 футам.
Вторая скопировала европейский параметр. Потому что хоть Польша и была тогда частью России, но жила по известному принципу “Польша це Европа”.
Третья исходила из соображений, тоже хорошо известных нам всем. Напомню слова, приписываемые Александру Невскому: “Кто к нам с мечом придёт, от меча и погибнет! На том стояла и стоит Русская земля!” По поводу российского стандарта ширины колеи история без всякого приписывания сохранила реальные слова: “...ежели какой враг из Европы войной на нас пойдёт, то дабы не проехал по нашим железным дорогам...” Мы тогда тоже воспользовались мерой длины в футах, но 6 уменьшили на единичку до 5 футов. И начиная с Николаевской железной дороги (такое название она получила после смерти Николая Павловича Романова), государственный стандарт на тех пяти дюймах держится. Для особо въедливых уточню: с 1970-го по 1990 год по чисто техническим причинам для улучшения эксплуатации грузовых составов железные дороги СССР были переведены на колею 1520 мм.
Однако миллиметры меня особо не волнуют. Это и впрямь деталь техническая. А вот с чьими именами эти миллиметры мы связываем — вопрос и щепетильный, и исключительной деликатный. Можно заметить, когда широко и размашисто, измеряя время эпохами, царствованиями и замечая лишь людей великих, к коим относят прежде всего императоров, пишут о времени того же Николая I, то мы читаем, что это он определил, каким быть российскому стандарту.
Когда пишут о конкретных людях, причастных к строительству третьей дороги, то в зависимости от того, о ком пишут, сообщают: “Русский инженер Николай Осипович Крафт обосновал идею применения не шестифутовой, а пятифутовой колеи, руководствуясь тем, что в будущем железные дороги могут быть использованы и для вторжения в Россию”. Или, исходя из того, что первоначально работу возглавлял полковник Павел Петрович Мельников (будущий министр путей сообщения), пишут, что это была его идея.
Иной раз встречается вариант, из которого следует, что два инженера, два полковника: один, тянувший колею от Петербурга до города Бологое, а другой — навстречу ему из Москвы, оба вместе предложили колею в 5 футов. Когда пишущие углубляются в тему, то всплывает новое имя. В 1842 году в качестве главного консультанта строительства был приглашён американский железнодорожный инженер майор Джордж Вашингтон Уистлер. Он-то и предложил Мельникову и Крафту, которые возглавляли строительные работы, колею в 5 футов (1524 мм) — такой ширины были некоторые железные дороги в США.
Наконец, знающие, как решаются на практике такие вопросы, заявляют, что Николай I подписал бумаги, где значилась ширина колеи 5 футов. После этого никаких тебе дискуссий и споров быть не могло быть. А они до царского визирования были? Да, начальник штаба корпуса горных инженеров К.В.Чевкин, с которого, как помните, всё начиналось, выступал за колею в 6 футов.
Но вопрос остаётся: так за кем авторство? Похоже, нам мало, что дорога стала носить название “Николаевская”. Нам мало отдавать должное царю за то, что он принял практически единоличное решение о начале сооружения дороги наперекор мнению других бывших тогда у кормила власти в стране, кого больше волновало, что барин и мужик поедут, сидя рядом в вагоне, в одном посаде. Если бы волновало что-то другое, глядишь, и революций не было бы.
Подводя итоги сюжету о железных дорогах, скажу: указ о начале строительства дороги Санкт-Петербург–Москва император подписал 1 февраля 1842 года, в эксплуатацию дорога введена 1 ноября 1851 года. В общей сложности 10 лет. И на этом строительство новых дорог в николаевской России прекратилось, хочется сказать, напрочь. Ни шатко ни валко что-то делалось с Петербурго-Варшавской дорогой, но... Почему? У меня ответа нет. Известны лишь слова Николая Павловича, что “целесообразности иных железных дорог в России он пока не видит”. Слова более чем странные: в Европе и Америке в то время бум строительства железных дорог. В России их строительство возобновится при Александре II.
И ещё один нюанс, имеющий отношение и к затронутой теме, и в продолжение “кадровой” темы, к которой пора вернуться.
К императорскому указу Сенату о начале строительства дороги между Петербургом и Москвой хочу добавить два штриха. Первый: для общего руководства работами был создан комитет во главе с Бенкендорфом, в который вошли Клейнмихель, Бобринский, Мельников, Крафт и Чевкин. Четыре последние фамилии объяснений не требуют. После того, что Бенкендорф был в первых рядах противников строительства дороги, поручить ему возглавить это самое строительство мог только император. Но удивляться не стоит. Он этот приём применял не впервые. Точно так же он поступил и со Сперанским. Тут нет ничего нового: ты против строительства, так иди и займись им: мне будет, с кого спросить. Как положено приближённому царедворцу, Бенкендорф “переобулся” и стал исполнять поручение. В чём заключалось его главенство? Скорее всего, как обычно при таких поручениях, он присматривал и время от времени докладывал о происходящем на стройке.
Клейнмихель, как и Бенкендорф, сначала принадлежал к партии противников железных дорог, но как только Николай принял решение о строительстве, мгновенно тоже забыл о своей прежней позиции. Про Петра Андреевича скажу так: это был человек, который о железнодорожном деле не имел ни малейшего понятия (если думаете, что многие другие российские чиновники имели в головах на сей счёт нечто большее, вы глубоко заблуждаетесь). У историка Валерия Алексеевича Рыжова о Клейнмихеле можно прочитать, “что первое время он был уверен, что тендер “парохода” (так тогда называли паровозы) — это небольшое судно, необходимое в том случае, если поезд каким-то образом попадёт в воду”.
Но Клейнмихель был наделён несомненным административным талантом. И Николай I прекрасно использовал его умение создать максимально комфортные условия для труда профессионалов, избежав при этом искушения активно вмешиваться в их работу. Именно это и было возложено на Петра Андреевича, который с чисто немецкой пунктуальностью (был из семьи “служилых немцев”) при невероятной работоспособности (был трудоголиком, сказали бы мы сегодня, делам отдавал по 17 часов в день) возглавил хозяйственную службу одного из главных проектов времени царствования Николая Павловича.
Трудно сказать, что больше всего император ценил в нём: деловые качества или его готовность беспрекословно выполнить любой приказ. Возглавив масштабное строительство новой железной дороги, Клейнмихель даже пообещал закончить строительство к 1851 году. Чем был обусловлен срок? Желанием, чтобы император Николай I смог поехать на поезде в Москву на 25-летие своей коронации.
Ещё раз сошлюсь на В.А.Рыжова и приведу несколько примечательных эпизодов из жизни Петра Андреевича, которого с полным основанием можно считать одним из символов правления Николая I (ничуть не меньше, чем Бенкендорфа):
“Слышавший разговор Клейнмихеля с императором инженер П.П.Мельников, начальник работ по строительству магистрали на участке от Петербурга до Бологого, будущий первый министр путей сообщений, пришёл в ужас и заявил, что обозначенный им срок нереален — и услышал жёсткий и категоричный ответ: “Это должно быть и будет!”
Знавший Клейнмихеля инженер-путеец А.Штукенберг вспоминал потом:
“Тяжёл он был для своих подчинённых, личность другого для него не существовала, но всегда впереди у него было дело и достижение своих крайне быстрых намерений, направленных к пользе, которая не всегда была ясна. Это был стальной таран, который был нужен для державной воли государя, чтобы пробивать стены всех преград и затруднений, что доказывают многие полезные работы по ведомству путей сообщения, которые много лет откладывались и при нём только исполнены”.
Князь Александр Меньшиков, потомок знаменитого фаворита Петра I и самый известный острослов того времени, например, так говорил о трёх больших стройках Петербурга и России — Исаакиевского собора, каменного моста через Неву (его возведение также курировал Клейнмихель) и железной дороги: “Достроенный собор мы не увидим, но увидят наши дети; мост мы увидим, но дети наши его не увидят; а железной дороги не увидим ни мы, ни наши дети”.
И всё же, что ни говори, это была уникальная личность. Когда в 1837 году случился пожар в Зимнем дворце и сгорели два этажа, не кто иной, как Клейнмихель, вызвался отремонтировать пострадавшее здание в невероятный срок — за год. Уже упоминаемый французский историк Проспер де Барант по поводу спешки с ремонтом в своих заметках писал о желании императора, чтобы дворец, от которого уцелели лишь стены и своды первого этажа, был восстановлен как можно быстрее. Для достижения этой цели на строительстве в неимоверно тяжёлых условиях трудились ежедневно по 8–10 тысяч рабочих. Оценочные наблюдения посла, с которыми трудно не согласиться, свидетельствовали: “В России любят, чтобы всё делалось быстро; когда в деле возникает какая-то заминка, русские теряют к нему всякий интерес. Император в этом отношении, как и во многих других, очень похож на свой народ”. Посол отмечал: государь навещал строительство каждый день, как если бы он считал это “главным делом своей жизни и своим первым долгом”.
Клейнмихель в заявленный срок уложился. За что обрёл графский титул, славу и девиз к гербу: “Усердие всё превозмогает”. Какой ценой? Тут он себя не ограничивал. Да, в Георгиевском зале вскоре после ремонта обвалилась лепнина. Ну, не отбирать же из-за такой мелочи графское достоинство. Позже подсчитали, что, например, каждая верста железнодорожного пути обошлась от 100 до 115 тысяч рублей и почти в две человеческих жизни. На казнокрадство он внимания не обращал. Сам же, на удивление всех, этим не грешил. Хотя возможности были: стал членом Комитета по строительству железной дороги и тогда же — главноуправляющим путями сообщения. А казна не жалела денег.
О том, каким он себя проявил во время строительства дороги, можно узнать от современника, инженера-путейца В.А.Панаева:
“Клейнмихель был до крайности горяч, нетерпелив, необыкновенно энергичен, быстр в решениях и обладал характером твёрдым и, в особенности, независимым. Он не терпел ни малейшего вмешательства, кого бы то ни было, в дела до него относящиеся... он был очень умён, талантлив и обладал особенною опытностью в вопросах административного свойства, и потому был всегда на месте, что бы ни попадало в круг его деятельности, а следовательно, превосходным министром вручённой ему отрасли... Он решительно не обращал внимания ни на кого, смело вступал в борьбу со всеми и твёрдо шёл, помимо всех возможных препятствий и посторонних интриг, к цели, которую назначил себе... он представлял из себя олицетворение врага бюрократического порядка... Клейнмихель наводил ужас на всякого, кто стремился к злоупотреблениям”.
А вот мнение баварского посланника О. де Брэ:
“Деятельный, беспощадный и неумолимый в выборе средств, Клейнмихель не признавал трудностей и как будто хотел доказать, что на свете нет ничего невозможного. Он относился к людям, как к орудиям и машинам, не зная сострадания. Имея в своём распоряжении огромные суммы и неограниченную власть, Клейнмихель возвёл, во исполнение императорских приказаний, большие и полезные здания. Его ненавидят и презирают”.
Про то, что маршрут будущей Николаевской дороги чертил лично император, наслышаны многие — просто провёл на карте по линейке прямую линию между столицами. И с байкой, что в одном месте карандаш задел царский палец, и прямая линия сделала небольшой изгиб, знакомо немалое количество любителей занимательных историй. Но кто такой Клейнмихель, знают далеко не многие. Если взять на себя труд составить только список построенных при участии Клейнмихеля дорог, мостов, плотин, дамб, каналов за время придворной карьеры в качестве строителя, то, боюсь, к славным деяниям императора мало что останется присовокупить.
Однако надо признать, что построенные за время царствования Николая I около 1 тысячи вёрст железнодорожных путей дали невероятный толчок отечественной промышленности, который запустил процесс индустриализации России. Он же послужил расцвету фантастической коррупции, которая стала визитной карточкой правления старшего сына Николая Павловича — Александра II, получившего к своим многочисленным титулам приставку “Освободитель” и признание одним из наиболее эффективных правителей в истории России.
Строительство рельсовых дорог велось за казённый счёт. Кому-то подобные проекты приносили баснословные барыши, которые вкладывались в акции уже частных компаний, приносящие поистине сказочные прибыли. Я не зря чуть раньше сделал лирическое отступление про одного из железнодорожных строителей. Деятельность фон Дервиза была первым в России примером широкой постановки предприятия частной инициативы в железнодорожном деле и очень быстро обогатила его. Современники называли Дервиза “русским Монте-Кристо”. Впоследствии он сам признавался, что вращался в кругах воротил-казнокрадов, “только потому не попадающих на скамью подсудимых, что кому-то нужна их воровская деятельность”. Про эти коррупционные истоки, имеющие прямое отношение к николаевской эпохе, как-то не принято вспоминать ни в среде тех, кто числит себя либералами, ни тех, кто видит себя радетелями отечественных традиций.
Если следовать максиме “свита играет короля”, то к свите, сопутствующей Николаю Павловичу в его царствовании, можно отнести:
князя Петра Михайловича Волконского, “который не смотря на преклонные лета, с неизменным усердием и привязанностью пёкся, как обо Мне, так и обо всём Моём семействе и о Моих собственных делах”, — напишет о нём перед смертью Николай Павлович;
генерал-фельдмаршала князя Варшавского (Иван Фёдорович Паскевич), “как за его искреннюю привязанность и дружбу, так и за геройские подвиги, коими он возвеличил славу Нашего оружия и попрал измену”;
К.Меншикова, Г.Нессельроде, Г.Канкрина, Г.Блудова, Г.Киселева за их верную службу столь полезную;
флигель-адъютанта Николая Павловича В.Ф.Адлерберга, полное имя которого было Эдуард Фердинанд Вольдемар, друга детства ещё со времён, когда Николай ходил в великих князьях.
Многие из них большой симпатии не вызывают, но так как император их держал подле себя, значит, его они устраивали. Всё же даже вызывающие мало симпатий Нессельроде и Уваров были далеко не бездари. Тот же граф Д.А.Толстой, в будущем министр народного просвещения, кому была дана известная резкая характеристика дядей будущего наркома, может в качестве ответа представить свидетельское показание юриста, судьи, государственного и общественного деятеля А.Ф.Кони: “...Вообще это был человек незаурядный, человек с волей и образованием, человек, в известном смысле, честный; во всяком случае — это была крупная личность”.
Взваливая на свои плечи управление государством, Николай I пообещал очистить страну от заразы, извне занесённой, но время шло, а он так и не произнёс: “Пришло время перемен” и мало что сделал для их реализации. Вдуматься, военная эффективность и жёсткость подавление декабрьского мятежа поставили Николая в крайне сложную ситуацию, поскольку ему было непонятно, что и кого, собственно, он может противопоставить либералам.
Для управления огромной страной и для решения проблем нужно было сменить управленческие кадры. Но выяснилось, что для начала необходимо было признать: сама смена есть проблема не меньшая.
Очевидными становились взаимоисключающие движения, представители которых стремились войти во власть. Развитие буржуазных отношений в России требовало перестройки госаппарата в соответствии с вызовами времени. Усилилось воздействие на верховную власть верхушки общества старой формации, которая стремилась сохранить свои прежние привилегии.
Усиливались нескончаемые внутренние разборки между либералами и сторонниками консервативного начала. Оказалось, что у сторонников славянофилов и западников обнаружилось много общего, и прежде всего — желание жить для некоей благородной, высшей цели. Правда, сама цель у них была разной.
Каждая из формирующихся групп превосходила в гибкости мышления государственные управленческие структуры. В итоге вышло, что всё своё царствование государь пребывал на распутье.
В завершение написания портретной галереи фигур, которыми Николай I играл партию власти, обращусь ещё к одному генералу. Не столько для того, чтобы вспомнить о нём, сколько желая продолжить рассказ о том, как император Николай I подбирал (в любом, устраивающем вас смысле слова) кадры.
Как на каждой шахматной доске фигуры представлены разные, от короля, в роли которого у нас выступает сам император, и ферзя, силами которого император так и не счёл нужным воспользоваться, до пешек, которые бывают центральными, проходными (из них порой получаются очень значимые для результата действующие “персоны”), и такие, какие при случае идут на размен, в реальной жизни происходит нечто подобное.
Генерал-адъютант Иван Онуфриевич Сухозанет как раз из числа таких разменных пешек. Один из участников Отечественной войны с Наполеоном, ставший одним из назначенцев Николая I: долгое время генерал управлял Военной академией и заведовал, по сути дела, всеми военно-учебными заведениями. Фигура не первостатейная, но заслуживает слов “характерная и типическая фигура николаевского царствования”. Высшая добродетель — беспрекословное чинопочитание, слепое до крайности бессердечия и жестокости следование дисциплине и полнейшее презрение к человеческому достоинству.
После полученных ранений в кампании 1807 года в звании поручика был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон, где стал адъютантом генерал-майора князя Л.М.Яшвиля (родом грузина). Нетрадиционные наклонности начальника способствовали быстрому продвижению Сухозанету по службе. К 1812 году он достигает генеральского чина, пребывая в разных должностях при том же Л.М.Яшвиле, командовавшем артиллерией в корпусе Витгенштейна.
А к моменту восстания декабристов он начальник артиллерии Гвардейского корпуса, и это его пушки сделали семь или восемь выстрелов картечью по мятежникам, предрешив исход восстания.
Верность престолу и императору памятно сказалась на судьбе генерала благосклонным решением государя, когда при подавлении польского восстания в начале 1831 года Сухозанету ядро оторвало правую ногу ниже колена. Николай I сначала предложил ему должности главноуправляющего Артиллерийским училищем и председателя Артиллерийского комитета, а в 1833 году поручает заведовать всеми сухопутными кадетскими корпусами, а также новоучреждённой Военной академией. Назначение Сухозанета отразил в своём дневнике А.С.Пушкин, записавший:
“Три вещи осуждаются вообще — и по справедливости: 1) выбор Сухозанета, человека запятнанного, вышедшего в люди через Яшвиля — педераста и отъявленного игрока... Государь видел в нём только изувеченного воина и назначил ему важнейший пост в государстве как спокойное местечко в доме инвалидов”.
Память оставил по себе артиллерийский генерал И.О.Сухозанет “подвигами” за игорным столом: он выигрывал баснословные суммы, игра была его вторым призванием. Многие дивились непрерывному везению, некоторые подозревали, что дело нечисто, но, как известно, не пойман... Каким Иван Онуфриевич был на педагогическом поприще? Сошлюсь на суждение генерала от инфантерии сенатора Г.И.Филипсона — выпускника той самой академии, где картёжный игрок властвовал двадцать с лишним лет: “Это был человек злой, наглый, цинически безнравственный”. Называя Сухозанета “холодным извергом”, сенатор вспоминал эпизод: учащийся Московского кадетского корпуса Житков, выведенный из терпения грязными домогательствами дежурного офицера, обнажил против него тесак, но был вовремя удержан от удара. О случившемся было доложено Николаю I.Тот сильно разгневался, приказав Сухозанету ехать в Москву и примерно наказать провинившегося. Перед отъездом генерал пообещал засечь кадета насмерть, что и исполнил. Юношу в присутствии его товарищей секли розгами до тех пор, пока не убедились, что он мёртв.
Александр Малышев в книге “Военный Петербург эпохи Николая I” позволяет сделать вывод, что при Николае телесные наказания как в лейб-гвардии, так и в кадетских корпусах были довольно редкими. Николай даже запретил применять их за ошибки в ученье, предписывая по возможности заменять их на более мягкие наказания. Было запрещено рукоприкладство в отношении рекрутов и кадетов, виновные в этом строго наказывались вплоть до изгнания со службы. В реальной жизни складывалось по-разному: приказы императора о смягчении наказаний были секретными, сам император далеко, а присланный генерал здесь и волен властвовать по своему разумению. Что признать виной случившегося: суровые нравы эпохи, гнев императора, секретный характер приказа, безнравственность изверга-генерала, показательная форма наказания или тесак, за который взялся кадет? Как помним, не все осуждённые декабристы были в рядах каре на площади.
Почему невольно возникает параллель с декабристами и даже было употреблено слово “эпоха”? О причинах восстания и о том, как и почему возникла плеяда в большинстве своём молодых дворян из офицерского корпуса, затеявших бунт, размышлял не только император, на первые дни правления которого выпала тяжкая доля ликвидировать гнойник. Пройдёт много лет, и Лев Толстой, изначально задумав роман о декабристах (позже изменённый на “Войну и мир”), отложит своё писание.
Об этом же вспоминала его жена Софья Андреевна Толстая:
“Но вдруг Лев Николаевич разочаровался и в этой эпохе. Он утверждал, что декабрьский бунт есть результат влияния французской аристократии, большая часть которой эмигрировала в Россию после Французской революции. Она и воспитывала потом всю русскую аристократию в качестве гувернёров. Этим объясняется, почему многие из декабристов были католики. Если всё это было привитое и не создано на чисто русской почве, Лев Николаевич не мог этому сочувствовать”.
Сухозанет умер зимой 1861 года. Ничьих слёз его смерть не вызвала: хоронили известного картёжника эпохи “патриархального деспотизма”. Но за гробом Ивана Онуфриевича шли государь Александр II, князья и члены Государственного совета. Таков был итог жизни николаевского назначенца... и правления Николая I.
Кадровую кампанию, длящуюся на протяжении многих лет, следует счесть значимой, но никак не поворотным событием в личной судьбе Николая I, тем не менее дело тоже в чём-то рутинное, оно во многом было определяющим для его царской карьеры.
(Продолжение следует)