ПАМЯТЬ
АНАТОЛИЙ ГРЕШНЕВИКОВ
депутат Госдумы РФ
В НЁМ ГОРЕЛ ОГОНЬ СОЗИДАНИЯ
Жил он в далёком псковском селе Борки, окружённом тихими озёрами и фиолетовыми соснами, как сам их называл, а голос его звучал на всю страну. И многие газеты и журналы боролись за право публиковать его статьи и очерки, поражающие и редакторов, и читателей, и даже кремлёвских партийных лидеров, зорким, честным, неожиданным видением сложной, но бурлящей жизни в русских деревнях и селах. Сам перестроечный президент Михаил Горбачев звонил ему и просил поднять в печати ту или иную сельскохозяйственную тему. Не было среди тысячи писателей и публицистов равных ему, умеющему определять болевые точки крестьянских проблем и подсказывать неординарные и верные пути их решения. Он откликался, только писал не так, как желали тихие и скрытые разрушители страны, а как велели совесть и преданность русской деревне, — не ломать систему, а развивать её.
В то время, работая районным газетчиком в ярославской глубинке, я жадно читал и перечитывал каждый очерк Ивана Афанасьевича Васильева, писателя, особо выделяющегося из всех других, обеспокоенных трагическими судьбами русской деревни. Рядом с ним шёл лишь один великан литературных и публицистических баталий, писатель из Вологды, ставший классиком при жизни, это Василий Иванович Белов. Но по своим подходам к спасению деревни они чуть-чуть разнились, хотя, по их общению и недавно прочтённой мною переписке, это “чуть-чуть” не имело никакого значения. Чтобы не пропустить новую статью Васильева в газете или журнале, я регулярно бегал на почту, а в поисках его книг с миллионными тиражами дежурил в книжном поселковом магазине.
Взяв в руки журнал или газету с материалом Ивана Васильева, я читал его на ходу, не дожидаясь домашнего дивана, и меня тотчас завораживали и порой шокировали творческие подходы и образы Ивана Васильева, настолько они были неординарны, редки, самобытны. Однако доверие к позиции писателя, уважение к его слову вызывали не столько особенности таланта и неуёмной энергии писателя, сколько его подвижническая деятельность. Именно она усиливала восторг души от всего того, что делал Иван Васильев в псковском селе Борки и на литературно-публицистическом поприще в стране.
Не знал и не видел я ни одного писателя, у которого слово подкреплялось бы делом, как это происходило в жизни Ивана Васильева. Одно дело — писать о необходимости и важности возрождения русской деревни, её экономики, духовной жизни, культуры и быта, другое дело — засучивать рукава и показывать пример спасения и отстраивания деревни. Иван Васильев всю Ленинскую премию, которой он был удостоен в 1986 году, отдал на строительство в селе Борки литературно-художественного музея Великой Отечественной войны. Чтобы земляки не чувствовали себя оторванными от городской культурной жизни, он воздвиг для них картинную галерею, библиотеку военной книги, мастерские, Дом экологии и природы. Всё свободное от литературы время он проводил на стройках — пилил, строгал, стеклил, рисовал. В мастерстве Иван Афанасьевич не уступал профессиональному столяру, плотнику, художнику. Свидетелями тому были помогавшие ему колхозники. В конце жизни он приступил к строительству православного храма, но не успел, остановилось сердце... Таков был стержень характера писателя-патриота, и таково было содержание и смысл его творчества: любовь к малой родине и людям, живущим на земле, воплощалась в конкретных делах.
Создать музей фронтовых писателей или картинную галерею — это не значит отдать свои денежные премии и гонорары строителям и уйти в сторону, записав себя в патриоты, больший труд заключается в том, чтобы эти образовательные и воспитательные учреждения пополнились раритетами и экспонатами, вызывающими желание прийти, увидеть, открыть, укрепить память, напитать душу, восхититься. Потому-то месяцы и годы походов Ивана Афанасьевича имели одну цель — побеседовать с известными писателями, художниками, поэтами, скульпторами, учёными на предмет их понимания, что сельским жителям нужны не только ремонтные, но и живописные мастерские с музеями, чтобы они не чувствовали себя изгоями общества и могли самораскрыться, самореализоваться. И когда уважаемые деятели культуры проникались идеей Васильева, что в деревнях есть техника и работники-подёнщики, но нет желания трудиться, так как труд на земле для них давно перешёл в утомительную обязанность, а не в способ самореализации и творчества, то они начинали дарить книги с автографами, живописные картины, скульптуру. Они уверовали: интерес к работе, вкус к самораскрытию проявляется у человека там, где тот попадает в атмосферу, побуждающую к этому.
Сознательными помощниками Ивана Васильева в битве за духовную жизнь русской деревни, за право сельского жителя на самобытный, национальный, сообразный с их вековым опытом образ труда и жизни, стали художники Василий Звонцов, братья Алексей и Сергей Ткачёвы, Алексей Большаков, писатели Борис Полевой, Сергей Викулов, Станислав Куняев, Николай Старшинов. Для них стал своим девиз старшего и мудрого товарища: “По-моему, каждый писатель должен сегодня что-то делать для деревни. Практически! Своими руками...”. Конечно, увы, далеко не все писатели и художники следовали этому.
На сбор, составление и оформление экспозиции музея Великой Отечественной войны ушло много сил, времени и здоровья... Зато духовную основу музея составили документы и фотографии настоящих фронтовиков-писателей. Одним из первых прислал ему материалы и письмо Константин Симонов: “Посылаю Вам короткие выписки из моих записей о тех днях, что остались не записанными в дневниках военного времени”. Ну кому ещё легендарный военкор Симонов мог доверить свои неизвестные страницы о войне, как не такому же легендарному писателю-фронтовику Ивану Васильеву?! И чтобы историкам, архивистам, студентам познакомиться с симоновскими дневниковыми записями, следует ехать в село Борки. Дорогу туда подрастающему поколению выстроили и другие крупные писатели, участники войны, — Юрий Бондарев, Евгений Носов, Евгений Нечаев, Семен Гейченко. Их книги с автографами занимают видное место на полках. Важность существования музея подчеркнул Юрий Бондарев, автор знаменитого романа “Горячий снег”, написав на книге: “В литературный музей села Борки с самыми добрыми пожеланиями хранить память...”
У меня не было времени на раздумья, а тем более сомнений, участвовать или не участвовать в пополнении библиотеки военной книги и музея фронтовых писателей, я ведь не писатель, а рядовой молодой журналист, но я решился и послал бандероль с книгами в село Борки, даже не одну. В первую положил редкие книги о секретах военной пропаганды и информационном воздействии на врага, полученные мною ещё на военной кафедре Ленинградского университета, а во вторую — книги ярославских писателей-фронтовиков. Послал и забыл, не ожидая никакого благодарственного ответа. Мне почему-то казалось, что я выполнил свой долг перед подвижником Иваном Афанасьевичем Васильевым. Кто-то ведь должен был поддержать его великое начинание — дать жителям русских деревень и сёл возможность восстановить и возродить свои духовные силы. Кем-то ведь не зря было сказано: русский, помоги русскому!
Где-то через год у меня в душе появилась потребность пообщаться с Иваном Васильевым как с автором прочитанных мною его газетных статей и книг “В краю истоков”, “Земля русская”, “Я люблю эту землю”. Будто магнит, притягивала сила его убеждений, правдивость в рассказе о бедах колхозного образа жизни и упадке сельского хозяйства. В печати ещё не было смелых статей в защиту русской деревни писателей-почвенников Василия Белова и Валентина Распутина. Был один в поле русском воин — Иван Васильев. Отшельник. Гражданин. Яркий публицист, умеющий взорвать общественное мнение. К тому же кроме него вообще никто так болезненно и глубоко не писал о пагубных проблемах нравственности в деревне, о том, что крестьянин перестал быть хозяином, перестал радоваться жизни, разучился трудиться честно и с пользой. Убедительность его произведений была в том, что герои являлись читателю не выдуманными, а из реальной жизни. Эти крестьяне равнодушны к тому, что земля скудеет, теряет свою силу и зарастает бурьяном, а равнодушие, безучастность, нерадивость становятся линией поведения.
Вместе с другими читателями я верил слову Васильева, что все постановления партии и правительства о возрождении Нечерноземья покрыты ложью, а бравурные и красивые материалы в газетах и по телевидению лишь ширма да увод от реалий. Разрушение деревни набирало скорость. Васильев предостерегал: “В результате бесхозяйственного отношения к земле площади сельскохозяйственных угодий после 1965 года сократились на один миллион гектаров, в том числе сенокосов и пастбищ более чем на 600 тысяч га. В десятой пятилетке валовой сбор картофеля по сравнению с седьмой пятилеткой сократился на 39 процентов, льноволокна и овощей — на 31 процент. И это при том, что введено в оборот 165 тысяч га осушенных земель. В 1981 году, весьма благоприятном по погоде, из 718 колхозов и совхозов были нерентабельными 589, общий убыток от хозяйственной деятельности составил 170 миллионов рублей (данные по Калининской области). Куда же подевался целый миллион гектаров пашни, сенокосов, пастбищ? Человек их бросил, а лес занял”.
Васильев обращал внимание правительства на обман, опасную иллюзию благополучия в сельском хозяйстве и профанацию их постановлений, на разложение нравственных устоев в деревне, но правительство было невменяемым, игнорировало реалии и принимало всё новые и новые бесполезные бюрократические решения. Последним крестьянам нужны были не постановления, деньги, техника, а нечто другое — им нужны были уважение, забота, возможность самоутвердиться, почёт, реальная свобода. Это видел писатель Васильев, общаясь с земляками. И потому причиной трагедии вырождения русской деревни он называл не чиновничьи барьеры и постановления, а моральные и нравственные барьеры. Только настоящий хозяин мог изменить абсурдную систему пользования землей, но правительство не видело в крестьянине ни хозяина с его независимостью, ни гражданина, ни личность с его интересами и потребностями. И это незнание того, что реально тормозит и губит развитие аграрного сектора экономики, не даёт никаких шансов на возрождение деревни и предотвращение бегства бесправных крестьян в города. Министры упорно продолжали принимать не те меры, а Васильев продолжал стучаться в их двери, бить в колокола, ожидая отрезвления чиновников, понимания, что работники колхозов не крестьяне, а подёнщики, утратившие связь с землёй и любовь к труду. Не знаю, верил ли он в победу здравого смысла, в обновление системы взаимоотношений власти и деревни, но у меня вера пропадала с каждой его статьёй. И чем больше я чувствовал, какую душевную боль наносят высокопоставленные чиновники писателю Васильеву, а значит, и униженной деревне своими глупыми распоряжениями и постановлениями, тем меньше оставалось веры, тем больше переживал за автора.
Из месяца в месяц я откладывал на рабочем столе статьи Васильева, они незаметно превращались в гору. При необходимости брал их и перечитывал... Среди громадности тем, поднимаемых в разных газетах и журналах, одна тема обозначалась сквозной, значимой — это тема дефицита культуры и нравственности в деревне. Для Васильева экономика и нравственность стоят рядом. И когда он убеждал, что психология человека становится важнее технологии, то читатель начинал верить, так как его поражала глубина писательской мысли, умение его говорить о самом злободневном.
В статье “Позовите людей на землю”, опубликованной в газете “Советская Россия” в 1982 году, Иван Васильев подаёт сигнал правительству о бесперспективности их решений о закреплении сельского жителя на земле. Он пишет: “Во все трубы трубим о подъёме Нечерноземья, а земля всё скудеет и скудеет, и остановить падения не удаётся. Стало быть, надо глядеть в корень. А корень — в хозяине. Неудобно признавать, а придётся: не стало на земле хозяина. Есть зарегламентированный исполнитель. Как ни говорите, а главное, чтобы человек на земле проявлял себя хозяином. Что толку звать да звать?”. В другой статье “Цена слова” речь идёт о том, будет ли хозяином сельчанин, если ему построят дом на центральной усадьбе городского типа. Васильев приводит спор одного районного руководителя с председателем колхоза: один отдаёт приоритет городскому жилью, ибо колхозник должен иметь свободное время и отдыхать, другой твердит, что свободное время порождает бездельников. У писателя нет сомнений, кто прав, он встаёт на сторону председателя колхоза: “Развитие происходит не в безделье, а в деле. Квартиры, которые вы навязываете деревне, в силах исполнять только одну функцию — отдыха. Ни сада-огорода, ни двора, ни гаража, ни мастерской. Мне нужен не жилец, а деятельный работник, поэтому я за усадьбу, а не за квартиру”.
Вслед за статьями о необходимости придания сельчанину чувства хозяина пошли публикации о том, кто и каким образом формирует это чувство. В статье “Воспитание инициативой” Васильев приводит слова секретаря райкома: “Материальные накопления растут, они очевидны, а нравственные?..” И тут же идёт расследование, почему в деревнях нет книжных магазинов, а в редких библиотеках не пополняются даже фонды. В кабинете секретаря райкома собираются поговорить о развитии культуры на селе художники из города, литераторы, краеведы, сотрудники музеев. Общий итог беседы: деятели культуры готовы прийти в деревню, но — “не видим встречного желания”. Тут Васильев начинает раскрывать-развивать проблему “встречного желания”. Первый аргумент звучит в статье “Открыть людям душу”: “Я думаю, интеллигентность сельского руководителя определяется прежде всего его бережным отношением к обычаям и традициям как выражению духовности народа, его заботой о сохранении и утверждении высоких нравственных норм. Едва ли кто станет отрицать, что отношение человека к природе, может быть, не в меньшей степени, чем начитанность или музыкальность, говорит о истинной его духовности, культурности, интеллигентности. Живая и живительная связь с природой есть основа крестьянского духа. И если председатель или директор в переустройстве деревни осознанно или неосознанно разрушает эту связь и никак и ничем ее не восполняет, то вряд ли их можно отнести к духовно богатым личностям”. Второй аргумент прозвучал в статье “Думая о рубле, не забывай о душе”, где писатель размышляет о том, почему село страдает от планировки и застройки безвкусицей. После признания, что “в красивой деревне порядок чаще увидишь” Васильев дает рекомендации сельским руководителям: “Саморазвитие — это такая же обязанность руководителя, какой в недавнем прошлом было постижение хозрасчёта, машинной технологии, агрокультуры и т.д. Интеллигентность — результат самовоспитания, она к диплому не прилагается”.
Не знаю, читали ли председатели колхозов и директора совхозов поучительные статьи Ивана Васильева, но мне хотелось, чтобы они взяли их на вооружение, извлекли бы полезные уроки для себя. Будучи районным журналистом, разделяющим мысли и переживания любимого писателя, я перепечатывал некоторые его статьи, чтобы местные руководители хозяйств обратили на них внимание. Читаю статью “О сельской интеллигенции”, и ложится на душу мысль писателя: “Кроме того, на руководителя хозяйства легла обязанность такого воспитания земледельца, чтобы работал он на земле не в силу необходимости, а сознательно, с пониманием своей великой роли кормильца, работал по призванию, творчески... Такой функции за все полвека колхозного строя на председателе никогда не лежало, теперь это его прямая обязанность”. Добавлением к сказанному была статья “Новое содержание и старая форма”, где автор прямо сказал: “Можно построить великолепный дворец, но если председатель колхоза не понимает значения нравственности, не умеет или не хочет к числу своих обязанностей отнести организацию воспитания, не способен или ленится постигать содержание этой работы, то результата ждать не приходится”.
Конечно, вряд ли председатели колхозов, а тем более забюрократизированные и зашоренные идеологией секретари райкомов партии читали статьи Ивана Васильева. Перед ними стояли задачи остановить пьянство сельского населения и поднять надои, а тут беседы о культуре, нравственности, духовности. Но Васильев не был бы Васильевым, если бы сдался, отказался от своих убеждений и той миссии спасти деревню возвращением туда хозяина — культурного и духовно развитого, которой он посвятил свою жизнь. Иван Афанасьевич целенаправленно, настойчиво, публикуя статью за статьей, книгу за книгой, продвигал идею окультуривания деревни.
В особом ряду стояла серия его публикаций в газетах “Советская Россия”, “Правда” и “Сельская жизнь” по рубрикой “Оружием культуры”.
“Люди с экономическим складом мышления преимущественно уповают на рубль, на так называемую материальную заинтересованность. Но опыт показал, что рубль не панацея. Сегодня нам, в этом я абсолютно убеждён, очень нужно достучаться до души, разбудить совесть, а рубль — не будильник, тогда — что? Искусство? Слово, картина, спектакль, музыка — всё, что способно разбудить, растревожить душу, потрясти чувства?” Ответ на вопрос и вывод просты: “Необходимо творческое занятие для неравнодушного человека, иначе “полоса отчуждения” в его душе не исчезнет”. Чтобы доказать, что оружием культуры можно спасти деревню, Васильев ищет по стране примеры того, как в деревнях и сёлах открываются музеи, картинные галереи, художественные студии, библиотеки. И пусть их мало, а забота о духовном наполнении сельской жизни слаба, его перо продолжает утверждать: творчество есть вечный двигатель души. Крестьянину нужно приобщение к искусству, познание гармонии, развитие чувства прекрасного. Писатель был уверен: без этого человека к творчеству не побудишь.
А для того, чтобы побудить сельского жителя к творчеству, надо исправить преступления прошлого, когда в деревне был создан духовный вакуум. Нет, в тот 1985 год Иван Васильев ещё не пришел к осознанию, что для воспитания духовности следует возродить церковь, потому в статье “Оружием культуры” изложил причины духовного и нравственного оскудения сельчанина: “Ведь мы же, словно нарочно, убрали из деревни всё, что было в ней накоплено и устроено для души, для заполнения досуга: закрыли школы, избы-читальни, библиотеки, книжные лавки, промыслы, перерабатывающие предприятия, порушили обычаи, обряды, традиции, праздники, ярмарки...”. За подобными ликвидациями человеку на селе, имеющему деньги и время, ничего не оставалось, как пить и гулять. Тут писатель заметил появление и других черт характера — пассивность, невежество, необязательность. Каждому этому недугу была посвящена разоблачительная статья. Подсказаны были и пути борьбы с ними. В очерке “Дефицит общности” говорилось, как избавиться от типичной бюрократизации, подмены сознательности силой приказа. Но избавление от мешающих созиданию преград не приходит само собой. Автор уточняет в очерке “Духовный потенциал района”, что это — дело каждого: “Всевозрастающие образованность и культурность деревни, численный рост интеллигенции требуют от районщика, как говорится, быть на высоте”.
Честную и боевую публицистику не мог не заметить простой читатель, потому он забрасывал редакции газет письмами с вопросом: а верит ли сам писатель в сказанное, о каком, мол, творческом начале и любви к земле сегодня на селе может идти речь, там не искусством интересуются, а только бутылкой после работы?! Эти сомнения, видимо, посещали и Васильева, иначе в очерке “Дефицит общности” не появился бы такой пассаж: “Я столько потратил слов и устно, и письменно, пытаясь достучаться до твоего разума, — всё напрасно. Ты слышишь, но не воспринимаешь. Не хочешь обременять себя думой. Живёшь абы день прошёл. Встал, влез в свою упряжку, протянул воз от сих до сих, выпрягся и — к кормушке. Извини, но так живут лошади. Человеку положено думать”.
После таких откровений, кажется, публицистика должна была закончиться. Чего ради стараться, напрягать силы, тратить здоровье, писать статьи и книги, если результат тот же — деревня вымирает, а крестьянину нет до этого дела. Однако для писателя Васильева эти сомнения прибавляли лишь силы и уверенность двигаться дальше, продолжать борьбу за думающего человека, за привнесение в деревню нравственности и духовности. Свидетельством упрямого, чёткого и уверенного движения к намеченной цели служили статьи, опубликованные в “Правде”, — “Корни”, “Не забыть о красоте”, “Последняя крепость”, “Бумеранг”. Как “окрестьянить” крестьянина, объединить в одном лице работника и хозяина? Здесь вначале у писателя прежние претензии к власти: “Колхозам было запрещено нанимать любого творческого работника: художника, музыканта, хормейстера, архитектора, режиссера... Ограничение духовной сферы всего лишь обучающей грамоте школой да клубом с двухсотрублёвой библиотекой способствовало очень скорому умиранию народного творчества и крайне скудному воспитанию в детях крестьянских высокой культуры. Именно поэтому мы имеем сейчас многочисленную, но до удивления малокультурную сельскую интеллигенцию: и гуманитарную, и техническую, и управленческую”.
Вывод страшный. Получается, пути к возрождению деревни и хозяина на земле заходят в тупик. Такую правду, да ещё в главной газете коммунистов, мог сказать только знающий и смелый человек. Васильев сказал, и не раз, и не два, и не сто... Он постоянно кричал об этом, предлагал, кроме критики, пути решения кризиса. Но могли ли его услышать глухие, тем более малокультурные и малообразованные чиновники в высших эшелонах власти?! Да и среди армии писателей и художников мало кто осознавал глубину причин гибели русской деревни и мало кто осмеливался вслух обозначать беду. Увы, Васильев был единственным в то время, когда страна шла к перестройке.
Шёл к перестройке экономики сельского хозяйства и Васильев, вернее, он ощущал её приближение. В той же статье “Бумеранг” у него впервые появились мысли не только про духовное обнищание деревни, но и экономическое... Я красным карандашом в газете пометил тогда этот неожиданный абзац: “Отторжение крестьянства от собственности, естественно, лишило его права и на продукт”. И тут же суровый правдивый вердикт: “Так что вольно или невольно сама элита способствовала “обезлюживанию” села, миграции в города, то есть раскрестьяниванию. И все меры, принимаемые ею же по так называемому закреплению работников на селе, ни к чему серьёзному не приведут, пока не поймёт управленческая элита, что нужна всего лишь одна мера — окрестьянивание земледельца. Но она вбирает в себя так много! И прежде всего — перестать командовать!”.
Внимательно следя за энергичной и неординарной публицистикой Васильева, за его бойцовским поведением, я чувствовал: его выступления неизбежно должны были к чему-то подвигнуть государство, привести властных чиновников к каким-то решениям и новым злободневным дискуссиям. Так и произошло: развенчание старых и разрушительных подходов к возрождению села завершилось началом горбачёвской перестройки. Васильев её принял, так как она обещала перестроить отношения государства и деревни.
Другая волна публикаций о будущем деревни захлестнула страницы газет и журналов. Изменились не только названия, изменилась направленность газетных статей, их аргументированность, наступательность. Оставались неизменными — васильевская убеждённость и целеполагание. По-прежнему писатель Иван Васильев верил в свою прежнюю идеологему: если возродить хозяина на земле, то возродится и деревня. Теперь борьба шла не только за духовную жизнь в деревне, но и за развитие бригадного подряда, хозрасчёта, коллективов интенсивного труда, аренды. Первые же строки новых статей с интригующими и боевыми названиями притягивали читателя — “Разрыв с землёй”, “Познавайте и творите”, “Бунт “бесправного властелина”, “Свой пай”, “Подгонка ног под сапог”, “Неймётся властвовать”, “Способность к делу. О нравственных аспектах миграции сельского населения”.
В некоторых очерках, таких, как “Духовное возрождение деревни”, Васильев твёрдо настаивал на своём постулате: “Три главных фактора — семья, школа, среда, формирующие духовный мир личности, оказались в практике “построения нового общества” на втором плане, хотя в программах подчёркнуто объявлялась цель — формирование всесторонне развитого человека”. Смысл написания очерка “Неймётся властвовать” заключался у Васильева в том, как он видел цель перестройки: “Перестройка — это, образно говоря, разбуженная энергия народа. А всё разбуженное ищет направление действиям. Партия направляет энергию на созидание. А созидать при бездуховности невозможно, поэтому перестроечный процесс должен нести в себе высокий духовный заряд, должен возвышать душу благородством поступков и идейностью помыслов”. У крёмлевских управителей Горбачёва и Яковлева, прорабов перестройки, истинная цель хранилась в тайне. Заявление о построении социализма с человеческим лицом и формирование всесторонне развитого человека являлось лишь ширмой. Безусловно, Васильев про это и не знал, и не мог догадываться. Вступив в партию коммунистов во время войны, в окопе, он привык доверять вожакам. Даже став депутатом Верховного Совета СССР, он не сразу пришел к мысли о продуманном предательстве верхов... Потому и сурово ошибся — слишком по-разному они понимали конечный результат перестройки: Васильев стремился изменить систему, а Горбачёв и Яковлев — сломать её.
На депутатских приёмах он ощущал беды, печали, проблемы советских сельских тружеников. Люди жаловались ему на самовольные межевые столбы соседа, на потраву фермером клеверного поля, на агронома, который отобрал у пенсионерки огород. В статье “Бунт “бесправного властелина” Васильев пишет о том, как председатели колхозов наконец-то “озабочены нарастанием безнравственности, культурным и духовным нищанием деревни”. Но время для исцеления и исправления безвозвратно ушло. Следовало спасать последние неразрушенные островки колхозной экономики и того жителя деревни, который ещё не убежал в город. Васильев в каждой новой статье настаивает: “Только сознание может изменить положение в экономике”. И добавляет: “Но сознанием движет интерес, а интерес реализуется в деле. Дело формирует взгляды, то есть идеологию. Значит, мировоззрение — результат не слова, а дела? Тогда что же, выходит, весь идеологический аппарат партийного комитета, простите, молотит впустую?”.
Началу идеологических расхождений Васильева с прорабами перестройки послужил развал колхозов. Он не был противником колхозной системы. Как все нормальные политики, желающие возрождения хозяина на земле, он выступал лишь против их насильственного разгона, сельчанин пусть сам решает, где ему работать, — в коллективном хозяйстве или фермером. В статье “Подгонка ног под сапог” мысль Васильева точно обозначила его позицию: “Ставьте первой практической задачей вернуть колхозам подлинную суть артели: определить сумму пая и объявить право выхода с выдачей его на руки. Хочешь отделиться и жить самостоятельно — пожалуйста, не возражаем. Но, ради Бога, избавьте нас от не нашей обязанности — вынянчивать фермера”.
Уверенности в том, что в разваленной стране выживет крестьянин и кто-то будет возрождать деревню, не могло и быть. Из-под пера Васильева незамедлительно вышли статьи, объясняющие вред и бесперспективность политики Горбачёва-Ельцина, — “Очередная экспроприация”, “Очищение”, “Удавка лжи”, “Печалование о народе”. За статьями последовал отказ Васильева быть народным депутатом СССР. Бесполезность ему претила. Он демонстративно заявил, что не поедет на шестой съезд народных депутатов СССР. Уход из политики не означал отступничество от убеждений и борьбы. Правдивое слово Васильева продолжало бить в набат до тех самых дней, когда новоявленные либералы от перестройки запретили все оппозиционные газеты, а к самому писателю на дом нагрянули прокуроры, и даже два — районный и областной. Их грозные предупреждения известному писателю, лауреату Ленинской премии, лауреату Государственной премии РСФСР, стремление заставить его замолчать, конечно же, не возымели место. Борьба продолжилась... Правда, 19 марта 1992 года Васильев успел в газете “Советская Россия” написать статью “Прокуроры приехали” и сообщить читателям про наезд блюстителей законов лживой демократии и их угрозы: “Срочно понадобилось проверить меня на предмет убеждений и намерений”.
Наверняка кремлёвских управителей взволновало обличительное слово авторитетнейшего писателя. Прочитав его статью “Удавка лжи”, они решили прибегнуть к своему “демократическому” излюбленному методу борьбы с инакомыслящими — запугать, заставить молчать. Но приговор власти Васильев вынес громкий, тотчас разошедшийся по стране: “Отвлечение людей от созидательного дела путём обмана и развращения есть проявление борьбы двух акул: буржуя-владетеля и бюрократа-смотрителя за власть над народом-созидателем”.
Расправа с великим подвижником русской земли, созидательному делу которого следовали тысячи деятелей культуры, с писателем, слову которого верили миллионы россиян, возмутил меня настолько, что я послал письмо в прокуратуру с призывом опомниться, извиниться и почитать его книги. Призвал служить добру, как всегда служил добру Иван Афанасьевич Васильев. Когда писал, вспомнил, каким образом был отмечен и отблагодарен подвижнический труд другого писателя, моего большого друга, краеведа из ярославского городка Мышкин Владимира Александровича Гречухина. Он прославил этот провинциальный Мышкин на всю страну, построив в нём знаменитую Академию краеведения, создав десяток уникальных музеев, открыв народный театр и подготовив для него свои пьесы на местные темы, отреставрировал церковь, открыл кузнечное и гончарное производство, написав два десятка краеведческих книг... Но вместо благодарности получил обвинения в воровстве, травлю чиновников, судебные разбирательства, а также два инсульта и четыре инфаркта. Таковы превратности судьбы.
Однако испугать больного, израненного фронтовика из села Борки новоявленная власть не смогла. Не на того суетливые либералы напали, им было не понять главного, что нравственный выбор человека означает одно — служить надо добру, а не злу. Васильев — настолько мощная личность, что даже для русского подвижнического дела сделал намного больше, чем сотни знаменитейших политиков и деятелей культуры.
* * *
Закрыв последнюю страницу небольшой книжицы “Республика Семерицы”, я решил написать письмо автору — так её содержание крепко растревожило мою душу.
В ту неделю ещё одна книга Васильева была прочитана мной — “Допуск на инициативу”. Она также стала для меня открытием. Читать про актуальные экономические проблемы современной деревни я привык, а вот о реальном и духовном содержании их не доводилось. Но главный герой книги — не проблема, а человек как сосредоточие всех бед на земле. Если человек перестаёт строить собственный дом в деревне, то какой же он хозяин земли?! Васильев ищет ответ на этот вопрос, стремится разобраться в последствиях крестьянского иждивенчества, заключённого в падении нравов, зарастании земли, бегстве в город. А ответ содержится не в экономических и агротехнических рекомендациях, а в воскрешении и воспитании нравственности, совести, инициативе и самореализации. Именно в них Васильев видит созидательную силу, способность крестьян к инициативе.
Для меня, районного журналиста, было неожиданным узнать, как Васильев напрямую говорит с читателем, без обиняков, называет вещи своими именами. На первый взгляд, у автора нет универсальных средств спасения деревни, но, по сути, он их предлагает: нужны повороты в психологии крестьянина, нужна побуждающая к действию любовь к земле, нужно вернуть в деревню духовную жизнь. А о своей вере в возрождение деревни, о надежде на опыт стариков, недавних председателей колхоза, он страстно написал в книге “Допуск на инициативу”: “Я люблю этих беспокойных, добросовестных, преданных идее и земле славных мужиков — моих сверстников. Считаю, что их жизнь — одна из лучших страниц истории нашей деревни, страница, которая не исчезнет бесследно, перевёрнутая ушедшим днём, а остаётся как наследство. Главная, стержневая черта их характера — брать на себя. В большом и малом. Каждодневно”.
Я подчеркнул карандашом эти поучительные строки. Но, закрыв книгу, лишь выразил благодарность устную и сердечную автору за честность, наследуемую от Валентина Овечкина, правдивость, принятую по творческому преемству от Фёдора Абрамова и Бориса Можаева. На читательской благодарности я и остановился. Хотя тут была другая публицистика, новизна, неординарность мыслей и подходов... Васильеву мало было видеть трудности деревни, он давал точный диагноз того или иного социального явления и предлагал рецепты возрождения...
И все-таки не эта книга про допуск на инициативу, а книга “Республика Семерицы” подвигла меня к мысли пообщаться с писателем, отправить ему письмо с предложением дать один жизненно важный совет. Я в то время был обуреваем мыслью создать в посёлке некую Зелёную республику, аналог той, что действовала в школьные годы в деревне Редкошово, где я был бессменным командиром. У нас была своя природоохранная команда, свой штаб, построенный собственноручно из брёвен и досок, устав, флаг, лесная столовая, сад, фенологическая студия. О нашей работе частенько рассказывалось на страницах журнала “Юный натуралист”, в радиопередаче “Школа юннатов”, которую вёл прекрасный, душевный писатель-натуралист Анатолий Онегов, в телевизионной передаче “Ребятам о зверятах”. После завершения учебы в университете я вернулся на малую родину и решил возродить Зелёную республику, которая занялась бы природоохранной деятельностью, экологическим воспитанием и просвещением. На первых порах мне удалось открыть в Доме пионеров кружок фотолюбителей, в спортзале — секцию бокса, в школе — кружок юных журналистов с выпуском многополосной печатной газеты. Но если мне удавалось найти и сплотить мальчишек вокруг идеи создания Зелёной республики, то у местного районного руководства эта идея вызвала отторжение. На вопрос, что делать, долго никто не мог дать мне нужный ответ.
Почему в данном конфликте нужен был совет именно Ивана Васильева? Меня меньше всего располагал общественный темперамент писателя-документалиста, хотя его высокое подвижничество более чем удивляло. А вот практическая реализация идеи создания и существования мальчишеской Республики Семерицы, о которой достоверно и поучительно поведал в книге Васильев, захватывала дух и подвигала брать пример. Жизнь героев неведомой республики обращала меня в детство, напоминала о наших походах на плоту по реке Устье, о выращивании редких цветов и овощей в собственном огороде, о наблюдениях за поведением животных и передаче открытых тайн учёным из Дарвинского заповедника и Всесоюзного института охраны природы. Дух этих героев-мальчишек роднил меня с ними. Но более всего привлекали меня мысли одного из главных персонажей повести — председателя колхоза Ефима Никитича Голубкова.
Перечитывал речь Голубкова, и мне казалось, что это мои собственные слова: “Мне вот какая мысль пришла: соединить две силы, которые, на мой взгляд, и есть истинные воспитатели чувств. Какие именно? Природа и искусство. Понимаешь, чего хочу? Живой лес — вот он, рядом. Лес, река, закат, облака, цветы... А как всё это входит в душу? Как превращается в искусство? Что видит одарённый человек? Мы с тобой смотрим, и художник смотрит, а зрит он куда больше нас... Короче говоря, хочу, чтобы ребята учились воспринимать мир глубоко и светло, чтобы душа их тянулась к прекрасному”.
Голубков проработал на своём председательском посту не один год. Прошёл от первого дня до последнего по дорогам войны, разрухи, голода (его образ напоминал мне самого Ивана Васильева). За плечами фронт, тяжелейшее ранение, директорство, преподавание в школе и в детском доме. И точно такое же любовное отношение к природе. На письменном столе в рамке размещён мною давным-давно девиз журналиста Васильева, а значит, и мой: “Только та земля станет родной, которую исходишь вдоль и поперёк”.
После победы наступило время счастливой жизни. Но появившиеся проблемы невозможно было из этой счастливой жизни выкинуть. У председателя неспокойный характер, он — человек думающий, творческий. Разве его может не волновать то, что земля истощается, а крестьянин всё чаще думает о переезде в город, ребятишки напрочь отворачиваются от живой природы?! Бывшему фронтовику больно за дичающую колхозную землю, дожидавшуюся хозяина. Васильев так описывает его переживания, что сам начинаешь страдать. Причём писатель не стилистикой увлекает, а знанием дела, ведь сам безвылазно живет в деревне среди крестьян. Будучи убеждённым противником стилистических изысков и красивостей в публицистике, для убедительности он использует правдивое народное слово.
Острейшая беда деревни — отток из неё людей. Уезжают, как правило, те талантливые, энергичные, самобытные, чудаки и самородки, без которых нельзя представить себе деревню настоящей. Без них нет радости рабочих будней, прелести сельских вечеров.
Ефим Голубков думает и, наконец, находит единственно правильное решение. Это решение продиктовано самой жизнью. Необходимо привить, вернуть утраченное чувство — чувство природы, земли всем мальчишкам и девчонкам. Они — будущее деревни. Они закончат школу и так же предпочтут, как и их сверстники, поскорее уехать. А почему? Ответ прост. Школьники — люди современные. Их тянет к прекрасному. Они понимают, что лишены театров, стадионов, выставок, общения. Им непонятно, что природа, которая рядом с ними, даст им куда больше, чем все эти городские Дома Прекрасного.
Председатель вместе с другом, председателем соседнего колхоза, общими усилиями создает Республику Семерицы. Как бы громко и заманчиво ни звучало, но Республика — это летний трудовой лагерь школьников обоих колхозов. Но это не совсем тот лагерь, где утром вожатый поднимает на зарядку, даёт задание пропалывать грядки... Здесь иные решаются задачи — научиться нравственно осмысливать землю. В Республике всё делается согласно правилам, которые устанавливаются самими ребятами. И жизнь идёт по установленным ими законам, порядкам, уставу. У ребят свой огород, свои орудия производства, своя баня. Они представлены сами себе. Потребляют только то, что производят. Именно так воспитываются у подростков чувство хозяина земли, коллективизм, творческая инициатива, понимание красоты природы.
Именно среди природы, наедине с ней ребята находят ответы на свои трудные вопросы. Появляется возможность проявить себя, стать Человеком с большой буквы, закалить свой характер, найти друзей, а не мнимых союзников, научиться добиваться выполнения своих желаний.
В Республике Семерицы рождаются поэты, мастера деревенских профессий, здесь в каждом зарождается активная гражданская позиция, смелость, наблюдательность.
Ефим Голубков оказался прав — Природа благоприятно воздействовала на ребят. Сколько прекрасного было сделано их руками... Появилась надежда на то, что у него в хозяйстве останутся эти энтузиасты, которые построили баню, учредили плату за въезд в колхозный лес, сделали стоянку для автомашин туристов, смело встали на защиту природы. Нужно только не дать этой надежде угаснуть. Голубков задаётся вопросом: что же для этого необходимо сделать? Он в затруднении, но не таков его беспокойный характер, чтобы не найти правильного решения. Природа сделала своё — теперь дело за культурой. Решено строить гостиницу для художников, строить турбазу, строить новую жизнь...
Вместе с писателем Васильевым я поверил в то, что герои его книги — председатели — люди поиска, им чуждо пустословие, извращённый деловизм, игра в передовиков. Они душой приросли к земле. Они знают: земля без творческих людей, без самородков и поэтов — опустошённая земля. А чтобы появились в деревне поэты Земли, их надо растить, надо воспитывать.
Прочитанная книга “Республика Семерицы” заставила меня о многом подумать: всё ли я предпринял для того, чтобы открыть свою Республику, неужели разучился бороться, стал инертным, и меня нужно постороннему человеку расшевелить, разозлить? Задал я себе вопрос: а почему в нашей Ярославской области у председателей колхозов, которых батальон и которые горят на работе, — все переживания за обезлюдевшие деревни остаются лишь переживаниями, а не выливаются в создание своих ребячьих республик? Они же не убогие душой, всё понимают, переживают, думают. А где дело? Почему кто-то должен им обеспечить активный приток свежих сил, инициативность? Возьмите, прочтите книгу Васильева и вперёд, за перевоспитание детей, за привитие им чувства земли. Не можете найти книгу?.. И тут я решил дать в газету, вначале в районную, потом в областную, рецензию на книгу “Республика Семерицы”. Вдруг кому-то из председателей колхозов и директоров совхозов западёт в душу идея повторить гражданский подвиг Ефима Голубкова?!
Зря я надеялся на неожиданный поворот событий, на деловой отклик председателей, на их стремление организовать если не Республику Семерицы, то нечто подобное... Во избежание отговорок и отсылок на занятость, на невнимание к газетам я выслал знакомым крепким хозяйственникам свою рецензию. Но и это не помогло делу. У героев писателя Васильева на этот счёт прозвучали бы свои объяснения бездействию председателей — узколобость, обыкновенная ограниченность, порождающая равнодушие, узкодушие. Чтобы я не заподозрил себя сам в узколобости и нежелании проявить социальную активность и гражданскую зрелость, пришлось решиться на обращение за советом и помощью к самому Ивану Васильеву.
Письмо было большим, содержательным и весьма волнительным, потому надежд получить ответ от известного и занятого большими государственными делами писателя я не особо надеялся. Правда, в глубине души почему-то чувствовал, что мои ожидания не будут напрасными. Не станут тормозом ни занятость писателя, ни нескончаемый поток писем к нему и в редакции газет, где публиковались его статьи, покоряющие искренностью, остротой и глубиной мысли. Пусть я стоял в ряду тех же читателей, которые не только разделяли его мысли, но радовались, что есть в России человек чести, правды и совести.
Ждать пришлось долго... Зато каким праздником души стал ответ Ивана Афанасьевича Васильева, его заочная беседа со мной открыто, честно, с пониманием и желанием помочь. Когда человек теряет уверенность в себе, в свои силы и возможности, а рядом нет терпеливого и мудрого наставника, сердечного человека, то трудно избежать упадка духа, ощущения неустроенности. Письмо не окрылило меня, не дало окончательного ответа на мучающие вопросы, а лишь поддержало, придало уверенности, а главное — открыло дверь для продолжения общения. У великого писателя появился интерес к моей судьбе и родилось искреннее желание помочь — а это уже много, ведь ты остаёшься не один на один со своими тревогами, мыслями, бедами.
Если первое письмо Ивана Васильева помогло мне поверить в себя, то второе и последующие — дали путевку в большую литературу, помогли отыскать истину, на которых строилась жизнь.
“Дорогой Анатолий!
Письмо Ваше получил, извините, что задержался с ответом. Честно говоря, как Вам помочь, не знаю. Давать советы, не зная конкретной обстановки, бесполезно. Вы правы в том, что без поддержки, без единомышленников ничего не сделаете. Значит, первое, что надо, — искать тех, в ком горит такой же огонь беспокойства. Дело это в первую очередь — комсомола, но там какая-то инертность царит, словно молодые старички. Может, и у вас страдают этим, похоже, так, иначе бы поддержали Вас.
Нет ли умных руководителей предприятий? Может, найдутся такие (как ни странно) в милиции? Наконец, учителя, это есть их прямое дело. Словом, ищите таких энтузиастов.
У меня к Вам предложение: изложите-ка Вы свои мысли, свой прежний опыт и теперешние попытки... ну, скажем, так: в беллетристике, вроде “записок”, “заметок”, “размышлений” — Вам виднее, какую избрать форму. Думаю, что записками заинтересуются в газете и в журнале — в этом я мог бы Вам помочь. Тема очень и очень нужная, вопросы воспитания вышли на передний край. Попробуйте-ка, а? Вы есть журналист, Вам и карты в руки.
Примите мои поздравления с праздником и самые добрые пожелания.
Ваш И.Васильев.
2.11.84. с. Борки”.
“Дорогой Анатолий Николаевич!
Давно лежит у меня Ваше письмо без ответа. Честно говоря, не знаю, что Вам писать. Слишком много у Вас сомнений, Вы добровольно отдали себя в плен сомнениям. Скажите, пожалуйста, кто, где, когда и в чём давал гарантии человеку, решившему начать новое дело? А Вы почему-то решили, что гарантии получить можно. Ну, а если (предположим такое) будут эти гарантии, скажите, интересно ли тогда будет работать, воплощать идею в дело? Я думаю, неинтересно. Дело-то тем и привлекает человека, что он не знает, что выйдет, и незнание это — есть преодоление, есть творчество, борьба, поиск и т.д. Да и неудачи, а они обязательно будут, — есть опыт, без которого дела не поставишь.
Так что отбросьте сомнения раз и навсегда и не пускайте их в душу, в дело, которое хотите делать, надо верить фанатически, оно стоит того.
Хочу Вас свести, пока хотя бы письменно, с двумя вашими товарищами по духу, они пишут мне и, похоже, тем же болеют, они тоже журналисты. Вот их адреса в Московской области: г. Руза, Пичугин Ю.В., и пос. Воровского, Афанасьев А.М.
Ваш адрес я им дал, спишитесь, а может, и встретитесь. Соберитесь когда-нибудь ко мне в гости, буду рад.
Желаю удачи.
Ваш И.Васильев.
11.02.85 г. с. Борки.
Анатолий Николаевич, рукопись присылайте, только не судите, если не скоро прочитаю.
Жду.
Ваш И.Васильев.
4.03.85 г.”.
Советы мудрых людей, а тем более писателя с всесоюзным авторитетом, — больше, чем советы, им внемлют и следуют, они — руководство к действию. Мне удалось списаться со многими единомышленниками не только Ивана Васильева, но и Анатолия Онегова, разделяющего мою идею создания экологической Республики. Ко мне домой стали частенько приезжать на беседу за чашкой чая с мёдом интересные деятели культуры, подвижники — Александр Афанасьев, Константин Лебедев, Владимир Мартышин, Игорь Дьяков, Владимир Афанасьев, Татьяна Кислицына, Владимир Танаков, Александр Шпиякин и многие другие. Одни ночевали у меня дома, другие — в монастыре, где ещё работал краеведческий музей, третьи покупали в деревнях дома и превращались в дачников. Каждый из них посвятил свою жизнь любимому творчеству — живописи, поэзии, публицистике, работе с юными натуралистами, реставрации памятников архитектуры. Но впрячься вместе со мной в новое дело — в создание экологической ребячьей Республики — никто не горел желанием. На словах все были единомышленниками и советчиками, а как приступить к организационной деятельности — так уходили в сторону, возвращая мне прочитанную ими книгу “Республика Семерицы” с душевными отзывами.
Меня не оставляла надежда найти всё-таки тех единомышленников и соработников, которые заразятся духом экологического воспитания и просвещения, и природоохранной деятельности. Я усиленно продолжал пропагандировать в печати идею Республики, вести кружки и секции в районных образовательных учреждениях, собирать подвижников. И раз я верил в возможность реализации идеи, то верил в меня и Васильев.
Однажды мне пришла от него посылка с любимой мною книгой “Республика Семерицы”. В кабинете на столе у меня уже лежал старый её экземпляр, теперь появился новый. На странице крупно красивым почерком значилась надпись: “Анатолию Николаевичу Грешневикову с пожеланием самых добрых успехов и неугомонности в работе с детьми. Ваш И.Васильев. 15.10.85 г.”. То был не подарок в обычном его смысле, а напутствие на решительную деятельность, уверенность, что победа моей идеи возможна.
В какой-то момент я в своём письме допустил оплошность — пожаловался на бессилие, у меня, мол, опускаются руки при столкновении с равнодушными чиновниками и безверием людей. Реакция последовала неожиданной и решительной: почта принесла от Васильева очередную бандероль с газетой “Советская Россия”, где 6 января 1984 года была опубликована статья “К живой картине”, на которой автор написал мне строго — “Не сдаваться, не пищать!” То был фрагмент будущей документальной книги “Нематериальная потребность”. Когда она вышла в печать, я безуспешно ходил по магазинам, заглядывал в киоски, но кругом не везло, пришлось попросить автора подарить книгу.
Кто бы видел, какой взрыв радости я испытал, когда Васильев прислал книгу “Нематериальная потребность”... По устоявшейся привычке я бережно листал её, обнюхивал, пробегал глазами по интересным абзацам. На второй странице красовалась с удивительной по твёрдости настроения и почерка надпись, знакомая по газетной статье, — “Анатолию Грешневикову с пожеланием “не пищать!”. И.Васильев. 4.02.86 г.”. Это произведение публицистики, написанное в остром и полемическом ключе, я читал без остановки. Книга вышла в издательстве “Советская Россия” в 1985 году небольшим десятитысячным тиражом. Подкупал её совершенно неожиданный, иной взгляд, чем у других писателей-публицистов, на отношение к деревне, труду, опыту, к человеку, к природе.
Лишь повторное прочтение книги позволило мне отгадать, почему Иван Васильев счёл нужным откликнуться на мою просьбу и прислать мне её. То, что она стояла особняком в творчестве писателя, я давно отметил. Да и не только в его творчестве, а среди океана других публикаций на тему возрождения деревни и даже формирования духовных потребностей сельских жителей. Выделялась она не столько обличением сельской жизни — серой, затхлой, губительной для человеческих чувств, сколько рецептами и практическими советами — как всё это изжить, что мешает созиданию... Нужно не убаюкивать себя, а наполнять жизнь деревни культурой, искусством, духовностью. Скрупулёзный публицист-аналитик Иван Афанасьевич Васильев умело и спокойно открывал, изучал и сравнивал факты... И потому его слово легко и свободно вливалось в общественное сознание. Судя по публикуемым письмам читателей со всей страны, книга “Нематериальная потребность” вызвала шквал как одобрительных, так и спорных отзывов. Я был на стороне писателя... И повторное знакомство с его позицией дало ответ, чем я обязан подарку — присланная бандеролью книга должна была утвердить меня в мысли, что моя идея продвижения нематериальной потребности правильная, что сдаваться не следует, ибо сельские мальчишки и девчонки нуждаются в подлинной культуре, искусстве, а тех, кто может им помочь, не так и много. Сложившаяся система духовного ограбления уготовила им унылую образованщину и безнравственное воспитание.
За несколько месяцев до получения книги “Нематериальная потребность” я выслал Ивану Афанасьевичу ряд районных газет с целевой полосой “Патриот”, которую вёл я сам, как ответственный за выпуск, а в ней красной нитью проходила мысль о восстановлении в школах преподавания краеведения. Публиковались на полосе привлеченные к размышлению над темой патриотического и исторического образования многие известные писатели и художники — Борис Екимов, Анатолий Онегов, Пётр Дудочкин, Олег Отрошко, Вячеслав Стекольщиков. Выслана была и моя повесть о той мальчишеской Зелёной республике, о которой я рассказал Ивану Афанасьевичу в первом письме. Увы, эта повесть была мне возвращена из-за болезни писателя его супругой Фаиной Михайловной Андриевской. Повторно я не решился высылать. Придёт время, и она будет издана отдельной книгой в издательстве “Природа и человек”. Пока я знакомил его лишь со своими очерками о деревенских мастерах, лесниках, фольклористах, балалаечниках. К подобным творческим посланиям с моей стороны Иван Васильев настолько проявлял интерес, что в письмах стал звать к себе в гости.
Для меня была честь приехать погостить, пообщаться с любимым писателем, чьё творчество и чей жизненный путь служили мне путеводной звездой. Я стал готовиться к походу, собираться с мыслями... Созрело у меня тогда и другое предложение к Ивану Афанасьевичу. Так как мои очерки вызвали у него неподдельный живой интерес, а у меня появилось желание издать их отдельной книгой, то я решил сообщить ему о своём намерении. Подвигали к такому наглому шагу два других обстоятельства. В литературном журнале “Волга” была опубликована очередная статья о путях сельской культуры, о том, что на земле нет хозяина, а есть зарегламентированный исполнитель. Чтобы изменить мировоззрение чиновников на местах, необходима, мол, прочистка мозгов писательскими, журналистскими силами, а в сельской глубинке как раз работают такие способные, талантливые литераторы. Слово похвалы прозвучало вдруг в мой адрес. Выходит, мои творческие способности были по-доброму оценены Иваном Васильевым, поддержаны публично, и дорога к писательству проторена.
Было и другое обстоятельство, которое сближало нас, — это сотрудничество в Школе публицистов, которую открыл Иван Васильев для поддержки талантов и взращивания бойцов в журналистике. Один из главных уроков Школы, который я запомнил, — нельзя терять совесть и остроту зрения, наступательная боевая позиция журналиста будет способствовать росту активности людей, их сознательному участию в решении поставленных задач. Про успешную воспитательную работу будущих публицистов я написал и опубликовал статью в журнале “Журналист” под заголовком “Школа Ивана Васильева”.
Кроме уроков профессионального журналистского мастерства, я получил от Ивана Афанасьевича конкретную помощь в открытии дверей столичных журналов и газет, где никто меня не ждал ни с очерками, ни с рассказами, ни с повестями. Он познакомил меня, списал с редакторами, и те согласились сотрудничать со мной, никому неизвестным тогда районным журналистом. Писать очерки про удивительных и одаренных крестьян моей малой родины на Ярославщине было большое удовольствие, но их мастерство, таланты, поиски, размышления, борьба с проблемами, отравляющими нашу нравственность, никого в центральных изданиях не волновали и не интересовали. Выданная Иваном Васильевым рекомендация и характеристика помогли редакторам журналов и газета поверить в меня и дать возможность публиковаться... Вскоре мои труды были отмечены высокими профессиональными наградами: я стал лауреатом газеты “Сельская жизнь” и журналов “Сельская новь”, “Нечерноземье”. Не прошла мимо внимания Союза журналистов Советского Союза и моя журналистская работа в районной газете Борисоглебского района Ярославской области “Новое время” по защите природы и памятников архитектуры, и я стал лауреатом премии Союза журналистов СССР. Поздравления от Ивана Васильева были самыми дорогими моему сердцу.
Трудно или почти невозможно было издать книгу молодому писателю. На всех литературных семинарах известные ярославские писатели Валерий Замыслов, Юрий Бородкин рекомендовали мои очерки и рассказы к изданию в Верхне-Волжском книжном издательстве. Их ставили в план, в очередь, но потом забывали. Десять лет я ждал выхода книги и не мог дождаться. Но стоило Ивану Васильеву написать предисловие к моей рукописи “Жар русской печи”, как она была издана. То ли сработал могучий авторитет писателя-государственника, лауреата Ленинской премии, то ли обычный страх нарваться на неприятности вышестоящего начальства. Васильев в то время был лидером патриотического крыла советской публицистики, богатырем русской прозы двадцатого века.
Издатели разместили на обложке не всю аннотацию Ивана Васильева, убрали один значительный абзац, но и без него слово могучего писателя-публициста прозвучало весомо. Так тепло, ёмко, доверительно мог написать только тот писатель, который сам выделялся ярким самобытным даром:
“Не знаю, замечают ли литературные критики в творчестве молодых писателей, выходцев из российской глубинки, кроме душевной боли за отчую землю ещё и особое внимание к миру простого русского человека, понимание и приятие его терпения, мудрости, веры и стойкой надежды.
Новые и новые таланты будут обращаться к постижению вечной темы народа, духовного мира простого человека. Да, они начинают с газетной заметки, со статьи и очерка, чтобы напомнить обществу: не оскудевает земля русская добрыми людьми! Но пройдут годы — и, глядишь, новое имя на литературном небосводе. Не берусь пророчествовать, но знаю точно, автор данного сборника — Анатолий Грешневиков — как раз из тех неравнодушных и зорких к народной жизни людей. От всей души желаю ему большой дороги!”.
Напророчил мне большую дорогу Иван Васильев: в девяностые годы вышли у меня сразу две книги, одна — в Ярославле, другая — в Москве. Именно в это время ярославцы избрали меня народным депутатом РСФСР, а затем и депутатом Государственной Думы России. Вот что означает вера мужественного, характерного писателя, живущего на земле. Каждая его книга поражает читателя откровенно русскими характерами ее героев, да и сам автор — русский по духу и поступкам человек. Издание первой моей книги “Жар русской печи” — несомненная заслуга писателя Ивана Васильева.
Подтверждением его доброго участия в моей жизни служат те немногие письма, что сохранились в архиве. Они — не простой документ из жизни писателя, живущего в деревне, хранящего неизбывную тягу к земле, верящего в незыблемость спасительной силы патриотизма, это некий рентгеновский снимок души русского подвижника, у которого нет чужой судьбы и чужих бед. Я чувствовал его присутствие, его плечо всякий раз, когда задавался вопросом, что делать, куда идти, к чему стремиться. Для меня письма Васильева — это событие, праздник общения с истинной мудростью, добротой, которые гармонично совмещались с острым и резким неприятием всяческой лжи, глупости, чиновничьего произвола и равнодушия.
Каждое его письмо подвигало меня к одной и той же мысли — пора пообщаться с глазу на глаз, пора ехать в село Борки и обнять любимого человека.
“Дорогой Анатолий!
Не обижайтесь, что долго не отвечал: дел по горло, а сил немного. Очерки прочитал. В первом кое-что поправил — для примера. Вы избрали самый трудный, но и самый благородный жанр — портретный очерк. Труден он тем, что не допускает ни малейшей приблизительности, требует точности слова, определенья, чувства. Не терпит назидательности, а в некоторых очерках Вы стараетесь объяснить человека, его поступок, мысли. Не надо этого делать, сдерживайте себя. Вы должны показать, а не объяснять, читатель должен видеть вашего героя. От объяснений уважения не прибавится. Для этого — точность и еще раз точность слова, приблизительное не говоря, лишнее — тоже.
Способность у Вас есть, шлифуйте ее, а главное — Ваше отношение к своим героям — доброе, уважительное, любовное, оно поможет найти и точное слово. Если, как Вы говорите, газеты не берут такой материал, то это не делает чести их редакторам. А Вы пишите, продолжайте. Писание таких очерков — великая школа для художника. Для гражданина — тоже. Когда будете готовить книжку, тщательно почистите рукопись от неточностей и назидательности.
Кстати, писанием таких очерков, по-моему убеждению, может заниматься только районный газетчик, у других нет таких возможностей, близкого и длительного общения с простыми людьми. В этом отношении школа районной газеты незаменима. Так что шлифуйте свое мастерство — и успех будет.
Желаю Вам всего доброго.
С уважением, ваш И.Васильев.
8.7.85. с. Борки”.
“Здравствуй, Анатолий!
На длинное письмо нет времени, извини. Хочу сказать одно: отступление, смирение перед тупостью или недомыслием — это не бойцовская позиция, и публицисту она противопоказана. Дураков смирением не возьмёшь, они от твоего смирения возомнят о себе ещё больше. Настоятельно советую: откажись от такой позиции. Надо не смиряться, а пробиваться.
Я дал твой адрес редактору журнала “Сельская новь” Алексею Алексеевичу Куликову, он обещал привлечь тебя к сотрудничеству в журнале. Журнал тоненький, но там умеют работать с авторами, делать из них публицистов. Не отказывайся от сотрудничества. Пиши и в другие издания: газеты, журналы. Талант, коль уж он дан тебе, — не твой только и запирать его в себе негоже.
Желаю успеха.
Твой И.Васильев.
17.8.85”.
“Здравствуйте, Анатолий Николаевич!
Вы уж извините, что пишу Вам я, а не Иван Афанасьевич. Замотался он с музеем. Дело продвигается не очень-то скоро. Но будем надеяться, что в этом году мы сумеем перебраться.
Книги получили. Большое спасибо. И все, что пришлете, примем с благодарностью.
По Вашей просьбе прислал нам книги (2) Корольков Г.С. из Латвии. Книги хорошие.
Поклон Вам от Ивана Афанасьевича.
С уважением и пожеланием здоровья — Фаина Михайловна.
28.07.87”.
“Уважаемый Анатолий Николаевич!
Поздравляем Вас с Новым 1988 годом! Пусть он будет годом исполнения ваших желаний.
Васильевы.
с. Борки”.
“Уж не паникуете ли Вы, дорогой Анатолий Николаевич!
Что за “вопль”: “Страшно боюсь Вашего молчания!”. Я просто не в силах был писать, для писем тоже ведь нужен настрой, как на всякую работу. А что такое у Вас случилось? Судя по репортажам, которые Вы мне переслали, дела у Вас не так уж и плохи. Писатели, художники, артисты идр. творческие работники, как авторы, очень нужны газете, и Вы очень хорошо делаете, что привлекаете их для откровенного разговора с читателями. Если по ряду причин эти люди не живут (иной раз хотят, да не могут) в деревне, то пусть хотя бы через газету говорят с народом. И тут Ваша роль как организатора весьма необходима. Заведите порядок, ну, скажем, два раза в месяц давать такие странички с беседами, встречами, репортажами и т.д. До мая я не обещаю Вам встречи, а в мае, пожалуйста, приезжайте, рад буду Вас видеть.
Что сказать Вам по поводу желания Вашего расстаться с журналистикой? Директорство в Доме пионеров поможет осуществить мечту о ребячьей республике, очень хорошо, но тогда надо всерьез задуматься о писательстве. Работа даст Вам массу материала для детских книг, и публицистических, и художественных. Да, сегодня очень важно живое дело, образец, пример, показ того, как надо делать дело, но столь же важно сегодня и слово газетчика. Где Вы больше делаете пользы, это решать Вам, советы со стороны — последнее дело.
Вот воюете Вы с бездуховностью, а откуда она берётся? Да оттого, что ребенок, юноша не находит занятий, праздно проводит время, их связи с окружающим миром крайне бедны, ограничиваются одним — маминым кошельком. Понимаете, кошелёк родителей обеспечивает им всё, что когда-то человек добывал трудом, — все блага. Но кошелёк чрезвычайно коварен, он убивает в человеке всякие стремления к учению, он порождает лень, праздность, увядание и — бездуховность. Решение проблемы в полной перестройке семейного, школьного, общественного воспитания. С этой точки зрения Ваше желание пойти в Дом пионеров полезно. Но еще и еще раз повторю: решайте сами.
Книжку “Нематериальная потребность” посылаю. Посмотрите в Союзе печати книгу издательства “Правды” за 1985 год — “Земляки. Письма из деревни”. Она вышла, в Москве продаётся, но сам я еще не имею её. В нее вошла “Нематериальная потребность”.
Желаю Вам всего доброго. С уважением, ваш И.Васильев.
4.02.86 г.”.
“Уважаемый Анатолий!
Давайте повременим с нашей встречей, после майских праздников я ложусь в больницу, а там — в санаторий, так что в ближайшие три месяца пригласить Вас, к сожалению, не смогу.
Желаю успехов.
Ваш И.Васильев.
25.04.86 г.”.
“Здравствуй, Анатолий!
Понимаю, обид у тебя на мое молчание много, но пойми и сам, что у меня на письма ни сил, ни времени не остаётся. Так что не суди строго.
Насчет собкорства. Если приглашают, иди. В “районке” долго сидеть нельзя, “перо” потеряешь, а районных дел не переделаешь. Благословляю.
Желаю успехов.
Твой И.Васильев.
25.06.88 г.
с. Борки”.
“Анатолий, посылаю страничку — напутствие.
Не обижайся, что не пишу: здоровье сильно сдаёт. Школу публицистов кое-как тяну. Ты изъявлял желание — приезжай, если будет время.
Теперь — просьба. Наш музей помнишь, он расширяется. Нынче — 45 лет со дня Победы. Твой очерк о Пичугине кстати. Попроси, пожалуйста, подарить одну свою работу нашему литературно-художественному музею. У нас ведь представлены и писатели, и художники-воины. Если согласится, хорошо бы и фотографии, и коротенькие собственноручные описания (автограф) боевого пути, и прочее, чего не жалко.
И ещё, если ты что-нибудь писал о враче, который ездит по району и пропагандирует Пичугина, пришли мне материал, чувствую, это интересная личность.
Извини за короткую “писулю”.
Желаю здоровья и успехов.
Твой И.Васильев.
16.01.90 г.”.
Приехал я в село Борки к Ивану Афанасьевичу Васильеву в ту летнюю пору, когда он выкосил придомовые луга и высохшую на солнце траву убрал на полати. Там, под крышей, я и прожил четыре незабываемые дня. Спал на громадном пышном матрасе, набитом душистой травой. Но прежде чем опустить голову на подушку, доставал блокнот, авторучку и записывал все сюжеты бесед с писателем. Старался не забыть ни одну
Утром Иван Афанасьевич вставал рано, перед тем как попить чаю, уходил на воздух — пройтись по уличной лужайке. Мне хоть и тяжело было оторваться от сна, но из боязни прослыть лежебокой приходилось тоже выходить на природу. Мы шли рядом, старались меньше говорить, больше любоваться восходом, слушать пение птиц да скрипение кузнечиков, в его руке была тщательно выструганная палка, которой он подгонял лениво бредущего впереди чёрного кота. На нём были тёмная кепка, белоснежная рубаха и спортивное поношенное трико. Встретишь человека в подобном одеянии и никогда не подумаешь, что это титулованный писатель.
Некоторыми скоротечными наблюдениями за природой он всё же делился. То похвалит воробьёв, сидящих стайкой на огородных прутьях, за спасение грядок от прожорливых гусениц. То начнет объяснять таинственную связь запахов травы и видений, как лесные травы помогают воскресить в памяти события детских лет. Особенно порадовала меня команда писателя пристально посмотреть в окно старой бревенчатой избы и обратить внимание, как солнце вкатилось в комнату и покрасило в розовый цвет печь, стулья, фотоснимки на стене, посуду на полке. Потом он развернул меня и указал на дом, смотрящий окнами не на восход, как раньше старики строили, а в другую сторону, где света мало. Писатель тяжело вздохнул, не ожидая от меня комментария: деревня застраивается на манер города — поквартально, и свет им дарит не солнце, а электричество.
Многозначительные, душевные разговоры происходили у нас в основном за обеденным столом. Утром писатель делился планами, вечером уходил в мастерскую. Ну, а в обеденное продолжительное время он уделял мне столько времени, сколько мне нужно было для получения ответов на непростые вопросы.
Обсуждали мы разные темы, но сводящиеся почему-то всегда к основной — о состоянии человеческих душ. То, что в столичных газетах Васильева называли первым из публицистов, поднявших интерес общества к духовным преобразованиям русской деревни, к так называемому “человеческому фактору”, меня мало задевало. У него все книги даже по названиям — “Беру на себя”, “Допуск на инициативу”, “Возвращение к земле”, “Хвала дому своему”, “Дело и только дело”, “Цена инициативы” — все о нравственности, о душе, о совести, о чувстве хозяина на земле, об ответственности. Одна повесть “Земляки” даже показала разложение в среде партийных руководителей, в том числе секретарей райкомов и обкомов. А мучал я писателя сомнениями, нужны ли эти книги современному человеку, особенно живущему в духовно умерщвлённой и обманутой деревне, способны ли эти книги что-то изменить в сельской политике? Ответ был прост: прежде чем с человека спросить, нужно в него многое вложить, дать ему кроме работы возможность культурно и духовно состояться. Человек должен жить не только ради работы, а работать ради жизни, ему нужна жизнь и работа, чтобы он ощущал себя Человеком.
Я терпеть не мог философские размышления многих писателей о вселенском предназначении человека, о его добрых и злых поступках. Судя по нашей дискуссии, Васильев тоже любил не человека-космополита, а человека-патриота, обустраивающего собственный мир души, свою деревню, свой дом. И мне бальзамом на душу ложились мысли Ивана Афанасьевича о том, что за любым человеком должно стоять дело, именно оно делает его совестливее, гуманнее, мудрее, ответственнее. Я налетал с вопросами: если труд — вечный воспитатель, то откуда берется бездушие, варварство и потеря смысла жизни? У писателя и на сей счет был запасен короткий ответ: труд и дело — вещи разные, настоящее дело всегда сродни творчеству, ремеслу, самобытности, предназначению. Каждый человек рождается в мир, чтобы реализовать своё предназначение — стать человеком. Задача государства — помочь ему самораскрыться и самореализоваться. Пусть школьное воспитание не страдает словесностью, а служит открытием талантов, приучает к делу, пусть умные дядьки на телевидении и в печати, побуждающие к совестливости, не облегчают подрастающему человеку восприятие мира, не огораживают материалистическими оговорками.
В конце беседы Васильев сходил в кабинет, принес журнал “Наш современник” с его повестью “Крестьянский сын”, протянул его мне со словами: почитай на ночь глядя — меньше сомнений и вопросов возникнет. Мне неудобно было признаться, что я постоянный подписчик и читатель журнала, и биографическая повесть хозяина дома мною уже прочитана в нескольких номерах. Но я взял журнал и пошёл заново погружаться в мир образов и поступков героев повести. Зная, что судьба смелого солдата и писателя, прошедшего фронт с тяжелейшими ранениями, учительство в школе и детском доме, которое помогло вырастить сотни осиротевших после войны мальчишек и девчонок, легла в основу данного произведения, я не осмелился отложить её в сторону. Стал читать и думать, какой гений написал, какова высота мысли, значительность поступков, трагизм и светлая мощь, выразившиеся не только в творчестве, но и в жизненном пути в целом моего собеседника писателя-патриота!
Следующее утро привело нас к живописному озеру, раскинувшемуся позади бревенчатого дома Ивана Васильева. Открыв калитку, мы сразу с порога дома вышли на берег с прозрачной и тихой водой. Жёлтые кувшинки и беспокойные стрекозы первыми поприветствовали нас. Не успел я поинтересоваться, а не любитель ли хозяин рыбалки, как прозвучали слова сожаления — времени нет сидеть с удочкой, раньше тягал окуньков, а теперь музей надо отстроить.
Прогулка по берегу озера, восхищение могучими кронами рослых сосен не могли отвлечь меня, помешать завести разговор о прочитанной вечером в журнале части повести “Крестьянский сын”. Иван Васильевич вёл разговор о весенней неустанной песне соловьёв, живущих на берегу озера, о том, откуда у них хватает сил петь всю ночь до рассвета... И стоило ему задуматься, приумолкнуть, как я начинал напоминать писателю о жизненном пути и гражданских поступках главного героя его книги “Крестьянский сын” — учителе и журналисте Николае Васильевиче Иванове. Этот трудолюбивый и мужественный человек наверняка был списан с собственной биографии. Догадливость Ивана Афанасьевича вновь сработала, и он сказал на опережение, что раз все литературные критики так думают, то пусть так и будет. Но спросил: как думаешь, какой вывод из прочитанного сделает массовый читатель? Я выпалил без раздумий: беспамятство приведет нас к новым бедам. Хотел добавить: история нас ничему и никогда не учила, но промолчал. Не сказал ни слова и Васильев, лишь согласно кивнул головой.
Не получилось поговорить о трагедии крестьянства, которая на конкретных примерах была выписана в повести “Крестьянский сын”. Мы шагали по сухой траве, и я вспоминал, как её герои — деревенские старожилы братья Батраковы, Григорий Козлов, Таисия Никитина осуществляли разорительные для колхоза проекты. И все знали, начиная от райкомовских работников, председателя колхоза и многих крестьян, что творят преступление, но ведь молчали, соглашались. Страшная правда кричала со страниц повести. Душа моя требовала разговора, ведь рядом со мной шёл не просто художник слова, мастер публицистического жанра, да и повесть была одним из лучших образцов отечественной прозы двадцатого века, рядом дышал писатель, знающий, как выйти из того страшного нравственно-социального кризиса, который до сих пор губит деревню.
Сожаление, что я не смог настоять на обсуждении с Иваном Афанасьевичем его правдивой повести-предупреждения, ещё долго жило в моей душе.
За чашкой утреннего чая мне захотелось вернуться к недосказанному об уроках истории, которые из-за плохого их изучения ведут к беспамятству. Спросил разрешения у писателя прочесть из его повести зацепивший мою душу монолог героя. Иван Афанасьевич заинтересованно согласился. Я зачитал слова учителя Николая Иванова, вернувшегося после войны в школу, сказанные на первом уроке о победе над фашизмом. По программе он должен был начать учить историю средних веков, но Николай решил начать с другого: “Сейчас нам ещё не объять умом всё величие подвига своего народа. Нам заслоняют его своё горе, личные утраты, тяжкие заботы. Но пройдут годы, и каждый из вас, возвысившись мыслью над буднями, постигнет грандиозность свершенного... Память, хранящая прошлое, возвышает душу над мелочами жизни. Память отделяет в сегодняшнем важное от неважного, значительное от мелочного, деяния от суеты. А человек ведь так устроен, что ему кажется важным и большим только то, что он делает сию минуту. День за днём станете думать о себе, о своём достатке, своём благополучии и не заметите, как потускнеет память. Она перестанет вас тревожить, напоминать, что всё ваше сегодняшнее стоит на прошлом ваших отцов. Душа оглохнет, станет неспособной понять чужую боль. Бойтесь этого! Храните в памяти то, что видели, что пережили”.
Ивану Афанасьевичу этот монолог учителя позволил перейти на рассказ о строительстве музея фронтовых писателей, библиотеки военной книги и картинной галереи. Таким подвижническим делом он стремился также обратить повышенное внимание чиновников разных уровней власти на духовную сферу сельской жизни. У меня не было глубоких знаний психологии сельского жителя, коими обладал писатель, но накапливался печальный опыт создания экологической ребячьей Республики, которая никому была не нужна, кроме меня самого. Тяжёлые мысли выплеснулись наружу, когда я робко спросил: а кроме писателя кому-то в селе ещё нужен музей? Рассказ Ивана Афанасьевича о том, как помогают в строительстве председатель колхоза, ветераны войны, псковские писатели и художники, принудил меня отказаться от продолжения разговора на эту тему. Но она оставалась для меня больной, будто кровоточащая рана... Не знаю почему, только неверие в то, что сельский житель потянется в картинную галерею и музей фронтовых писателей, одолевало меня долго-долго. Кажется, технический прогресс давно победил нравственный, как писал другой великий писатель-почвенник, защитник устоев и лада русской деревни Василий Белов. Да и болезнь беспамятства, равнодушия, пофигизма, желания жить в комфорте и в усладу только себе крепко поразила организм современного человека.
Вечер выдался тёплым, тихим. Цветущие лесные травы наполняли грудь необычными ароматами. До разгоравшейся зари, как вчера, и до наступления ночной сумрачности было много времени. Супруга писателя Фаина Михайловна пошла в Дом культуры на встречу с киноактером А.Демьяненко, сыгравшим роль Шурика в популярном фильме “Кавказская пленница”. А мне захотелось исправиться, затушевать тот несправедливый тон разговора о сельских жителях, которым вряд ли нужны будут музеи и картинные галереи, и я напросился пойти с Иваном Афанасьевичем в его мастерскую. Там пахло сосновой стружкой, столярным клеем. Рассматривая на полках и широком столе рабочие инструменты — топоры, рубанки, ножовки, свёрла, я понял, что изготовление музейных полок, стеллажей, витрин — дело рук самого писателя.
Пару часов мы потрудились над изготовлением этажерки. Хозяин с заметным вдохновением выпиливал лобзиком ажурные дощечки, а я выполнял роль помощника-держателя. Наблюдать за старательностью и мастеровитостью Васильева было одно удовольствие. Куда только девались усталость походки с непослушными ногами, неразгибаемая спина и больное сердце?! Если за письменным столом рождались книги, поражавшие читателя свежестью, первейшей озабоченностью и ответственностью критики, то на столярной площадке появлялись книжные полки и этажерки, удивляющие тонкостью пропильной резьбы. Огонь изобретательности и творчества вдохновлял и меня, и во мне в эти минуты совместного труда рождалось душевное согласие и успокоенность. За работой в музее мне верилось, что путь развития сельской культуры нужен крестьянину как никогда, что без возрождения высокой духовности невозможно избавиться от нелюбви к земле, от иждивенческого отношения к деревенской жизни, и эта вера нужна была писателю Васильеву. У меня был ещё день для поддержки его благородной миссии служения народному делу.
На следующий день в село Борки приехали режиссёр, сценарист и кинооператор Центральной студии документальных фильмов. Перед ними стояла задача снять о писателе, крепком духом и характером, безвыездно живущем в деревне, полноценный фильм “Монологи Ивана Васильева”. С первых минут стало ясно, что съёмки займут много времени, и эти минуты и часы лишат меня драгоценного общения с писателем. Уходить в сторону, соглашаясь не мешать сценарию, мне не хотелось. Пришлось с интересом и любопытством осторожно наблюдать за процессом создания документального фильма, слушать монологи писателя. Что-то из сказанного я записал в блокноте... О гражданской ответственности не только каждого партийного и хозяйственного руководителя, но и каждого писателя, деятеля культуры, в том числе и сельского интеллигента. Васильев не забыл направить острие своего слова против бюрократизма и косности чиновников, против несправедливости, административного зуда, связывающего подчас по рукам и ногам авторитетных аграриев, желающих продвигать дело вперёд. Предложил создавать моральную атмосферу в коллективах, при которой становится естественным поощрение смелости и инициативы... Когда фильм вышел на Центральном телевидении, то я не увидел ничего из того, что записал.
Когда сценарист фильма поинтересовался у Васильева моей персоной и узнал, кто я и зачем приехал из далекой ярославской глубинки, то предложил мне высказать мнение о том, что привлекает меня в творчестве писателя. Мои старания были безграничны: я говорил об отличительных чертах публицистики Васильева — это высокая правда мысли, где примеры, факты описания говорят больше, чем сам автор. Васильев выходит в своих очерках на такие важные общегосударственные выводы, которые помогают разобраться в происходящем многим политикам, но, увы, они глухи, равнодушны и недееспособны. Между тем, он умеет заглянуть вперёд, уловить будущее настроение общества. Вспомнил про Школу публицистики, в которой писатель учил быть всегда с народной правдой. Но зря я старался, распинался, пытался возвеличить подвижнический и литературный труд писателя: в появившемся на экране телевидения фильм “Монологи Ивана Васильева” не только не прозвучало ни одной моей мысли, но не возникла в кадре даже моя фигура.
Моё суетное расставание с Иваном Афанасьевичем было вознаграждено не только тем, что блокнот от первой до последней страницы был заполнен записями интересных разговоров, а в фотоаппарате хранились уникальные фотопортреты писателя, но и тем, что перед прощанием я успел записать на магнитофон интервью для своей районной газеты. Из окна автобуса я долго смотрел на крепкую фигуру писателя, дом, утопающий в листве, на строящееся здание музея. Мысль была только одна: когда хоть ещё доведётся увидеться с Иваном Афанасьевичем, побеседовать с ним на сложные темы, получить мудрый совет? Жизнь разводила нас надолго. И всему виной оказалась политика: в девяностые разрушительные годы ярославцы избрали меня народным депутатом РСФСР. Работать не по совести, не защищать интересы избирателя я не мог, потому после каждой новой избирательной кампании я получал очередной мандат депутата Государственной Думы России.
О душевном гостевании в доме Ивана Васильева, о наших с ним важных беседах я вспоминал часто, собирался даже написать большой очерк, воздать благодарность душевную и гражданскую за то, что он понимал меня, поддерживал в трудные минуты. Но мешали навалившиеся заботы, суета будней, дефицит времени... Благословенны те минуты, когда находилось время написать ему письмо, высказать слова благодарности за всё, но особо — за патриотическое служение России... У него тоже не было свободного времени на письма, чаще на них отвечала мне Фаина Михайловна. Но новые произведения публицистики он не забывал присылать. Тут уж я забывал про суету и необязательность и строчил восторженные отзывы-рецензии. Одну книгу “Дело и только дело” он подписал лаконично: “Анатолию Николаевичу Грешневикову с добрыми пожеланиями. И.Васильев. 87 г. с. Борки”. На другой “Я люблю эту землю” автограф стоял с чуть с большими напутствиями: “Анатолию Николаевичу Грешневикову с добрыми пожеланиями в большой путь”.
Вспоминаю и последний наш разговор с Иваном Афанасьевичем по телефону из кабинета заместителя главного редактора газеты “Сельская жизнь” Михаила Константиновича Сеславина. Это тот журналист, с которым подружил меня сам Васильев, а он проникся ко мне отцовской любовью, дорожил каждым моим новым очерком и давал “зелёную улицу” в газете. Мы общались долгие годы, до самого его ухода из жизни. Будучи депутатом Государственной Думы России, я помогал его дочери с проведением сложной операции, выручал с лечением и его самого. На исходе жизни убедил его написать книгу “Я не убит подо Ржевом”. После политических схваток в парламенте я приходил к нему на работу и отводил душу разговорами о яблонях, облепихе, пчёлах, ведь он был кандидатом сельскохозяйственных наук. Именно он в те тревожные девяностые годы был связующим звеном между мной и Иваном Афанасьевичем. Тот так доверял Сеславину, что расспрашивал его о моей позиции при голосовании по тем или иным судьбоносным законам о земле и деревне, а Михаил Константинович докладывал ему, успокаивал. Понятно было переживание Васильева: не обманулся ли он во мне, не предал ли я его убеждения? А когда Сеславин, убеждённый в моей правоте, не мог тихим доверчивым голосом объяснить писателю правильность моего выступления, то отдавал телефонную трубку мне.
В тот день, когда Сеславин угощал меня компотом из ягод своего сада и расспрашивал о причинах расстрела Верховного Совета Российской Федерации, в кабинете раздался телефонный звонок. Иван Афанасьевич каким-то образом догадался о моем нахождении в редакции и решил поговорить... Голос у него был больной, с одышкой. Зная про моё противостояние с Ельциным и про участие в защите Верховного Совета, он поблагодарил за бескомпромиссную позицию и сказал, что не ошибся во мне. Я порывался сказать ему, что тоже следил за его политической деятельностью, и его честные и смелые поступки вызывали у меня гордость и восхищение. Но он не стал продолжать разговор... Лишь через год я узнал от писателя Александра Арцибашева, встречавшегося с Васильевым, что он страдал не столько от болезней и фронтовых ран, сколько от предательства близких и знакомых литераторов. Ему невыносимо больно было от того, что он обольстился перестройкой, поверил в Горбачёва, порой звонившего ему даже ночью, верил в разные постановления партии, и вдруг всё это оказалось ложью и обманом.
Многие политики и деятели культуры, разочарованные разрушительной политикой Горбачёва-Ельцина, ушли в сторону, смирились, замолчали. Таких было большинство, подавляющее большинство. Иван Васильев не состоял в рядах трусов и пораженцев. Ох, какие острые и разоблачительные статьи он обрушил на разрушителей страны — “Дурман боярщины”, “Сбейтесь, единицы, в народ”, “Мужик уже смеётся”, “Стратегия вражды. К людям труда я обращаю своё слово”, “Дух и утроба”. Не стеснялся в выражениях, обзывая публично власть демократов “кастой утробников, овладевших властью”, “ярмарочными зазывалами”, “несметной стаей с тугими кошельками”...
Если раньше он писал так же напористо, энергично, уверенно о смысле перестройки, то теперь с таким же темпераментом писал о предателях.
В очерке “Анатомия подёнщины” Васильев так понимал перестройку: “Смысл перестройки — в изменении образа жизни, в осознании каждым гражданином своей роли как строителя всей жизни, её содержания и смысла”. Ощущение предательства заставляет его писать в статье “Стратегия вражды” уже иное: “При перестройке нужна дружность, при перестрое вражда”. В некоторых газетах появляются даже революционные нотки протеста: “Люди, вы видите, наступило время, когда всё продаётся и предаётся: честь и Отечество, вера и убеждения, совесть и правда”.
Горячая схватка двух известных трибунных депутатов Советского Союза Ивана Васильева и Николая Травкина выплеснулась на страницы центральных газет. Не мог Васильев простить своему коллеге вероотступничество, угодничество перед властью команды Ельцина... Еще недавно они вместе сидели в одном кабинете и работали в редакционной комиссии XIX партконференции, поддерживали идею сохранения и развития системы районных и городских Советов. И вдруг Травкин заявляет об их ненужности. 16 октября 1993 года в газете “Сельская жизнь” появилась суровая статья-отповедь Ивана Васильева, заявленная как открытое письмо Николаю Травкину, заголовок которой был поставлен в кавычки “Долой власть Советов”?”.
Таким был и остался великан русской публицистики, честный исследователь политэкономии деревенского бытия, правдоискатель Иван Васильев. Его сердце перестало биться 31 декабря 1994 года. Мои глаза были полны слёз... Никогда я не ощущал себя таким одиноким.
* * *
Наконец-то впереди из окна автомобиля показались окрестности села Борки. Почти сорок лет я здесь не был. На сердце — тревога: как живут и чем живут там музеи, картинная галерея и Дом природы, построенные писателем Иваном Васильевым?! Из переписки с вдовой Фаиной Михайловной я знал, что ни одно из этих культурных и просветительских учреждений не закрыто, не сожжено, не ликвидировано, так что особых переживаний не ощущалось.
Изредка от Фаины Михайловны поступали приглашения на мероприятия, проводимые музеем имени Ивана Васильева. Помнится одно из них:
“Уважаемый Анатолий Николаевич! В журнале “Свет” № 4 увидела телеграмму в адрес редактора, из коей узнала, что Вы занимаетесь вопросами экологии. В нашем Доме экологического просвещения ежегодно проходят экологические конференции. В этом году конференция будет в начале июня (пока точной даты нет) на тему: “РИО плюс 10: охрана окружающей среды, природопользование и образование” (с публикацией текстов докладов). Конференцию готовит Великолукская сельхозакадемия, участники: преподаватели из Псковской, Тверской областей. Просим Вас принять участие в конференции. Дату сообщим дополнительно. И примите приглашение на Праздник фронтовой поэзии, который в этом году будет 22 мая”.
К стыду своему, выбраться на конференцию не удалось. На все праздники фронтовой поэзии и литературные чтения посылал лишь добрые приветственные правительственные телеграммы. Фаина Михайловна зачитывала их аудитории, напоминая тем самым, что данные мероприятия поддерживает даже депутат Государственной Думы России.
Нынешнее моё появление в селе Борки было связано не с участием в какой-либо конференции, а с желанием побороть свою занятость, исправиться, повиниться, поклониться добрым делам любимого писателя, увидеть своими глазами творческую жизнь музеев. Конечно, сердечная тревога появилась не от наплыва неожиданных чувств, сопряжённых с виноватостью за долгие сборы и вызванных ностальгией по юношеским беседам с великим писателем. Одолевала тяжесть былых дум. Сорок лет назад я высказывал сомнения о том, нужны ли музеи и картинные галереи сельскому жителю, будут ли они нуждаться в них, и вот теперь меня одолевает тот же вопрос: а оценил ли народ подвиг писателя и нужными ли оказались народу его музеи?! Человек потратил свою жизнь, идеи, убеждения и миллионные деньги, заработанные в поте лица и потерей здоровья, на строительство картинной галереи, библиотеки военной книги, музея боевой славы, Дома природы — и неужели всё напрасно?! Неужели лауреат Ленинской премии, лауреат Государственной премии РСФСР оказался не прав, продвигая культуру, нравственность, духовность в деревню?!..
Чем больше задавался этими мучительными вопросами, тем крепче щемило сердце.
Угораздило меня перед поездкой прочесть ряд газетных публикаций о судьбе творческого и подвижнического наследия Ивана Васильева. Все они трубили о неприятном, и чем тревожнее звучали сведения, тем больше в них зарождалось правды.
Одну статью дал мне поэт Александр Бобров. На вечере памяти писателя Владимира Солоухина он подарил мне свою новую книгу, а когда узнал, что еду в село Борки, то сунул и газету. Читал его статью с большим волнением: “Поехал в Псковскую область, в село Борки, где жил и похоронен замечательный писатель-деревенщик. В райцентре узнал, что на днях было осквернено 40 могил на кладбище и памятник Пушкину в сквере”.
Вторая статья-воспоминание принадлежала другу и сподвижнику Ивана Васильева, литературному критику Валентину Курбатову. Я с ещё большей тревогой и переживанием читал его строки: “Иван Афанасьевич лежит у себя в кабинетике на кушетке лицом к стене и с болью говорит: “Пропала жизнь”. Я опешил: “Кто ж так принимает высшие награды государства?”. А он отвечает: “Я же всю жизнь бился, думал: вот напишу сейчас, расскажу, что надо делать с землей, с людьми на ней. Нет, год за годом, книжка за книжкой — и всё как в песок. С каждым годом всё хуже и хуже, все обвальнее и невыносимее. Думаю, ладно, ребята: музей вам подарю, тут вы никуда не денетесь — вот они стоят, музей, картинная галерея, домик экологии! И что?.. Кончилось тем, что сосед после баньки с размягчённым сердцем говорит: “Ты, Иван Васильевич, не шибко злись на народ, если ты однажды загоришься со своими подарками. Вот ты у нас где..!”
Такой же печалью пронизаны были и строки из дневника Ивана Васильева, записанные 15 марта 1990 года:
“Вокруг ни единой родной души, никто не понимает меня, и я сам себя не пойму. По всем нормам нынешней жизни положено на всё плевать и беречь здоровье, а я бьюсь о глухие стены и потерянные души... может, и в самом деле народ можно спасти, только бросив его в смуту. Надо же встряхнуть увянувшие, отмирающие гены... Мне-то вроде что до этого, когда одной ногой в могиле стою? А не могу, болит и ум и душа: за что же на Россию такие напасти?”.
Сразу вспомнился мой давнишний разговор с писателем на эту тему. Выходит, тогда мы не договорили, не нашли истину... Впрочем, и не нужна тут никакая правда, никакое объяснение происходящему, ненужных вопросов ни себе, ни другим. Есть писатель Иван Васильев. Есть его книги, полные обеспокоенности нравственным состоянием общества, угасанием деревень. Есть, в конце-то концов, премии наивысшие, государственные. Есть ещё завещание коллегам: “Писательство — борьба за идею, как и журналистика, только оружием более сложным, обращённым не только к разуму, но и к чувству”. Есть самое главное — музеи, картинная галерея, мастерские, Дом природы. Он ушёл, но после него всё это осталось... Не зря прожита жизнь. После других — пустота, ничего ни духовного, ни материального. А музеи Васильева работают. И я еду смотреть, значит, они есть и кому-то нужны!
Подняла мне немножко настроение и взятая с собой книга Ивана Васильева о природе “Раздумье”, присланная мне недавно по почте Фаиной Михайловной. Рассказы в ней, по сути, не рассказы, а миниатюры, коротенькие этюды и наблюдения. Прочитал пару штук и заметил, как они разрядили обстановку, успокоили чуток нервы и настроили на лирическое восприятие родных мест писателя Васильева.
Ещё в прежних рассказах о природе, в её описании я находил наслаждение и вдохновение. Весьма поучительными они были для меня, живущего в лесном посёлке, воспевающего удивительный и таинственный мир дикой природы, отыскивающего тайны в жизни птиц и зверей. В подаренной Васильевым книге “Нематериальная потребность” я подчеркнул понравившиеся мне и надолго запомнившиеся строки о природе:
“Какая изумительная красота родной земли глядит мне в очи! Край мой озёрный с тихими деревеньками, с нивами-лоскутами, с беспредельными лесными далями, снежными равнинами, до чего же ты красив, до каких глубин проникаешь ты в душу! И запечатлел тебя, возвысил, одухотворил этот вот невысокий, с седой головой, с натруженными руками солдата и пахаря человек. Художник! Живописец!”.
Я остановился у дома со скромными наличниками, выкрашенного в оранжево-жёлтый цвет, где жил и творил Иван Афанасьевич. Меня встретили сын писателя Михаил и сноха Ольга. Радостно на душе было и от того, что передо мной та изба, где я пил чай, вёл умные разговоры, ночевал на сеновале, и от того, что родственники писателя знают меня, тепло приветствуют. С их разрешения я кинулся осматривать территорию жилья, сад, беседку. На стенах дома — кашпо с цветами, рукомойник, ковшик с длинной ручкой. Конечно, ничего этого память не сохранила. Но, выйдя за двор, увидев озеро и сосновый бор, сразу почувствовал, как ожили воспоминания, я узнал этот дивный уголок природы.
Хозяйка дома Фаина Михайловна не знала о моём приезде и, к сожалению, оказалась в гостях у сына в г. Ржеве. Мы созвонились... Её звонкий и восторженный голос долго звучал в телефоне. Мне пришлось извиняться за неожиданный визит, высказывать слова благодарности за письма мне и приглашения, а по ходу разговора любоваться её клумбами с цветами и ровными огородными грядками. Наша договорённость встретиться ближе к вечеру давала надежду, что мы обязательно увидимся и пообщаемся. Экскурсии по культурному комплексу начались с литературно-художественного музея имени писателя И.А.Васильева. Дух и атмосфера писательских кабинетов всегда вызывали во мне глубокий интерес, благоговение. Нет, я не пытался разгадать тайны творческих лабораторий, я пытался понять, книги каких авторов ближе по душе были хозяину, чьи портреты деятелей культуры висели на стенах, какие живописные картины, сувениры из дальних странствий, подарки, иконы создавали настроение для творческого процесса. В кабинете Константина Паустовского привлекали внимание редкие фотографии с мировыми известностями, в кабинете Максимилиана Волошина — обилие книг и египетских статуэток, в кабинете Василия Белова — картинная галерея и старинный патефон, в кабинете Анатолия Онегова — рисунки глухарей, перья ястребов и набор рыболовных удочек. Первое впечатление от встречи с творческим местом Ивана Васильева — это скромная обстановка, неприхотливая, но красивая мебель, сделанная им собственноручно, а еще фотографии любимых писателей и художников. Лишь пристальный взгляд позволил сделать другое открытие: в кабинете много не только книг и журналов, но и художественных полотен. Экскурсовод Ольга Андриевская пояснила: одни картины писал сам Иван Афанасьевич, другие — подарки друзей-художников.
Меня с ходу потянуло к письменному столу писателя. На нём — лампа, чайник, ваза с ручками и карандашами, раскрытые книги с автографами известных писателей. Прочитал первую замеченную — Сергей Викулов. “Избранное”: “Дорогой Иван Афанасьевич, будем надеяться, что наш “скорбный труд” не пропадет... Ваше знание нужд и болей русской деревни тому порукой. С.В. 5.10.79. На память о первой встрече”.
Заглянул на книжные полки, рядом, на тумбочке, расположились и печатная машинка с побитыми буквами, и чайный сервиз. И о, чудо, среди книг со знакомыми именами — Константин Симонов, Михаил Дудин, Марк Лисянский — вижу знакомую. Это мой “Жар русской печи” с предисловием самого Ивана Васильева. Я её выслал сразу после выхода, и она вот не только сохранилась, но и стоит на видном месте в кабинете. Прочитав свою надпись, я обиделся на самого себя, мог бы и подушевнее, вон как в рядом стоящей книге написал уважаемый всеми публицистами Иван Филоненко. Только за две его книги “В сосновом бору” и “Хлебопашец” стоило ему поставить памятник. Последняя книга посвящена жизни и многолетней деятельности академика-землепашца Терентия Мальцева. Поживи Филоненко подольше — и он непременно написал бы такую же стоящую и увлекательную книгу об Иване Васильеве.
Надпись на книге “Хлебопашец”, подаренной Филоненко хозяину сего кабинета, не могла остаться для меня незамеченной. “Дорогой мой Иван Афанасьевич! Дарю тебе эту книгу с величайшей любовью — давно я тебя люблю, добрейший, честнейший ты мой человек. И глубоко убеждён (и говорю об этом всем и всюду), ты любимый публицист, российский... И всегда жаль, что... очерк кончается — читать и читать. Автор. Будь же всегда здоров! И.Ф. 25.2.85. Д.Борки”.
Было бы время — я бы порылся на книжных полках, почитал автографы великих сынов России, признающих могучий талант Ивана Васильева. Предназначение подобных писательских музеев, может, и состоит в том, чтобы сохранить для истории не только эти великие имена, но и подсказать новому поколению, какое громадное и полезное наследство оставили им потомки. Парадоксальность этих напутствий и автографов заключается в том, она позволяет человеку познакомиться с творчеством писателя и проникать в бездонные душевные глубины. И человеку не надо быть первооткрывателем, чтобы понять: иван, не помнящий родства, оборвавший корни, теряет живую связь с землёй, теряет ощущение причастности к народу, потому следует читать Васильева, Распутина, Белова, Абрамова, Филоненко, Онегова. Изучение их творческого наследия позволяет созидать тем самым себя и других.
Открытием для меня стал факт увлечения Иваном Афанасьевичем рисованием. Всматриваясь в его живописные полотна, воспевающие деревню, сосновые леса в фиолетовом одеянии и луга с буйно растущей травой, сразу проникаешься любовью к природе. Не зря мудрецы говорили: если человек талантлив в одном, то талантлив он и в другом. Что тянуло писателя взять кисти, мольберт? Наверное, не только привязанность к деревенскому образу жизни, постоянные встречи и наблюдения над неповторимым миром природы, но и сама творческая натура, тяга к самораскрытию, к самореализации. Пейзажи Васильева даны в широком панорамном развороте, открываются они не сразу, надо присмотреться, зато потом видны беспредельность и красота природы, с которыми приходят и настроение, и радость. Его чуткость к тайнам природы, желание запечатлеть едва уловимую изменчивость её осеннего состояния проявились в полной мере, как я это заметил, в пейзаже “Дом в Усть-Держе”.
Работа над пейзажами была для Васильева естественной формой творческого самовыражения, неотъемлемой частью его жизни.
Музей “Писатели на войне” теперь называется литературно-художественным музеем истории Великой Отечественной войны. Задача у музея не из лёгких — рассказать о войне с фашизмом глазами писателей-фронтовиков. И встречают посетителей прямо с порога строчки из стихотворения Матусовского: “Вижу ясно, как бы впервые, чистых заводей синеву. Отними у меня Россию, я минуты не проживу”. Не знаю, как другие гости, а я по-своему понял слова-девиз поэта-песенника: солдаты и офицеры ценой своей жизни доказывали любовь и преданность России. Сразу за плакатом — стенды: фотографии, письма, книги, рисунки, фронтовые газеты. Все материалы собраны Иваном Васильевым за годы журналистской работы в Псковской и Тверской областях.
Удивляет разнообразием коллекция военного оружия — пулемёты, гранаты, автоматы, винтовки. На некоторых касках видны отверстия от пуль и осколков снарядов, а на стрелковом оружии — ржавчина и трещины, следы от длительного пребывания после штыковых боев в сырой земле. Тут и вещи, оставшиеся от партизанских отрядов, что действовали в этом краю. В наше неспокойное время чиновники жаждали забрать коллекцию, но значимость музейной работы остановила их, и теперь возможность увидеть реликвии войны — большая редкость. Но больше привлекает внимание не оружие, а подлинные документы о битве на Западе России, письма и книги, верные хранительницы нашей памяти, тех писателей, кто сражался здесь под Великими Луками, Ржевом, Калинином. О тех кровопролитных, судьбоносных битвах молодёжь, конечно же, что-то слышала, а тут, в музее, они воочию увидят и узнают из документов, фотоснимков и записанных рассказов очевидцев о том, кто и как стоял там насмерть, сдержал врага и победил. Здесь они познакомятся через документы с героями книг Бориса Полевого “Повесть о настоящем человеке” и Александра Фадеева “Молодая гвардия”. На стендах и полках собраны редчайшие книги писателей-фронтовиков с их автографами, которых знает весь читающий мир и без которых невозможно представить военную литературу. Это цвет нашей словесности — Твардовский, Шолохов, Симонов, Фадеев, Полевой, Эренбург, Сурков, Щипачёв. Есть и малоизвестные писатели, но литературные произведения их также весомо вносят вклад в патриотическое и историческое воспитание подрастающего поколения. Что важно, многих писателей-классиков посетитель видит в залах, будто живых, — через их фотоснимки, письма, записи их голосов. Экскурсовод завела мне патефон с песней военных лет, окуная в ту давнюю эпоху надежд, тревог и побед.
Собрать документы Александра Твардовского, Михаила Шолохова и Константина Симонова, рассказать о сражениях на передовой в здешних местах других писателей — танкиста Сергея Орлова, миномётчика Семена Гейченко, красноармейца Федора Абрамова — не каждому музею дано. На этот гражданский подвиг решился только Иван Васильев. И я стою у стеклянной витрины, где хранятся форма, фотоаппарат, записная книжка, табакерка, фляжка военного корреспондента, смотрю и низко кланяюсь ему. Говорю искреннее спасибо за открытие творческого подвига ленинградского писателя и кинорежиссера Алексея Яковлевича Очкина. Он подарил васильевской библиотеке много интересных книг, но я обратил внимание на его собственную “Иван — я, Федоровы — мы” — о смоленской деревенской династии воинов и пахарей, которая ведёт свою родословную от знаменитой старостихи Василисы. Где бы я узнал о краеведческих находках Очкина, о его легендарной судьбе, не открой Васильев музей?! В шестнадцать лет тот ушёл на фронт и воевал в самых горячих местах — участвовал в Сталинградской битве и в боях на Курской дуге, где закрыл собой амбразуру дота. Выжил чудом, залечил двадцать ранений и с боями дошёл до Берлина.
Много и даже очень много было словесных спекуляций и споров о необходимости открытия Иваном Васильевым в деревне настоящей картинной галереи. И вот я хожу по залам, и от восхищения замирает сердце. Коллекцию живописи составляют почти триста пейзажей, портретов, натюрмортов, целый стенд экслибрисов. Произведения графики трудно пересчитать. Художники откликнулись на призыв Ивана Васильева внедрить в общественное сознание важную идею: деревне нужна культура. Первым отозвался писатель Валентин Курбатов — собрал для Васильева свыше ста картин в Пскове, Ленинграде, Калинине, Таллине. Не остался в стороне художник Леонид Птицын. Он при разминировании потерял руки, когда ему было 17 лет. Однако это не помешало ему закончить художественное училище и институт имени Репина. Он не только подарил свои живописные полотна васильевской картинной галерее, но и раздал их по школам. А после гостевания у Васильева написал групповой портрет рабочей династии Тимофеевых.
Пейзажи народных художников, братьев Алексея и Сергея Ткачёвых, замечательны не только высоким мастерством исполнения, но и глубоким пониманием жизни и красоты природы. Я смотрел на выразительное полотно с сосновым лесом, наполненное солнечным цветом и торжественным звучанием масляных красок, и поражался единству живописной трактовки в совокупности цвета, света и воздуха. Мне всегда нравились светонасыщенные картины художников, особенно моего любимого Ивана Шишкина, но тут восхитили и Ткачёвы, и рядом расположенные картины Звонцова и Большакова. В такие минуты знакомства с реализованной мечтой писателя Ивана Васильева на память приходит статья в его поддержку Сергея Ткачева. Сразу после открытия своей передвижной выставки “На родной земле” в музее истории Великой Отечественной войны он написал в газете “Советская Россия” статью “С болью и надеждой”. Она хранится в моём архиве. Народный художник Советского Союза писал тогда: “Немало наших общих усилий потребуется, чтобы труженик села жил той же полнокровной культурной жизнью, как и горожанин, чтобы такие художественные явления, о котором я рассказал, стали доступны всем, тогда и будет постоянной глубокая любовь всех и каждого к отечественной культуре”.
Безусловно, ценность картинной галереи не только в прекрасной экспозиции. Она ценна и как почин, пример для других деятелей культуры, стремящихся подчеркнуть свою любовь к русской провинции, к русской деревне. Чтобы делом, а не словом доказать и показать “окультуривание” сельского жителя, в старейшем пензенском селе Неверкино, как в селе Борки, появилась своя картинная галерея. Отцами-вдохновителями выступили кандидат философских наук Мануйлов, народные художники РСФСР Сидоров и Король, самобытный график Балашов и другие.
Много времени я посвятил знакомству с деятельностью Дома природы и музея крестьянского быта. Оба культурно-просветительских учреждения были задуманы Иваном Васильевым как напоминание взрослым и детям о тех промыслах, традициях, мебели, посуде, которые помогли нашим предкам жить и творить историю, а также как помощь школе в её экологическом воспитании. Если раньше сельский житель справедливо сетовал на недооценку школьной просветительской деятельности, то теперь музей и Дом природы приглашал и вовлекал всех в активное участие в патриотическом и экологическом воспитании земляков.
В музее крестьянского быта есть на что посмотреть, есть чему удивиться — сотни расписных прялок, утюгов и топоров. О том, каким был быт простого русского крестьянина, убедительно расскажет широко представленная на полках посуда из ивового прута, глиняные кринки и острые серпы, красиво вышитые полотенца и крепкие сундуки. Про старинную намоленную икону, принадлежавшую матери писателя и скромно висевшую в углу, я попросил Ольгу Андриевскую рассказать отдельно. Из рассказа Валентина Курбатова: на склоне лет Иван Васильев, отстроивший музеи, но не успевший открыть зал для самодеятельного театра, литературных и киновечеров, музыкальную студию, вдруг занялся проектом строительства православного храма. Смотревший на меня с иконы лик святого Николы-чудотворца подсказывал, что, продлись жизнь Ивана Васильева ещё года на два, он бы обязательно церковь построил.
Идея открытия Дома природы, преобразованного впоследствии в Дом экологического просвещения, была подсказана Ивану Васильеву самой жизнью. Пройдясь не спеша по залам, где на меня смотрели чучела рыси, лисы, орла, тетерева, я догадался, что идея васильевского просвещения заключалась не в том, чтобы читать лекции в защиту хрупкой и беззащитной природы, а показывать человеку красоту животного и растительного мира, которую безнравственно губят. Остановиться меня заставило большое чучело медведя. Рядом с ним на столике лежала книга Анатолия Онегова “Здравствуй, мишка” — повесть из моего детства. Так случилось, что у меня с собой как раз была недавно вышедшая в столичном издательстве книга о жизни и творчестве писателя-натуралиста Анатолия Сергеевича Онегова, с которым меня связывали долгие годы дружбы и сотрудничества. Я подписал её и подарил Дому экологического просвещения.
Продолжилось моё знакомство с деятельностью экодома в зале, оснащённом картинами, таблицами, графиками природоохранной направленности, коллекционным материалом. Экспозиции этих комнат разделялись по тематической направленности: “Биосфера”, “Не навреди”, “Отчий край”, “Подворье”. На мансарде действовала выставка детского рисунка “Природа глазами детей”. Всё увиденное порадовало меня, эколога с большим стажем, так как подобные Дома природы весьма оригинальны и полезны в деле экологического всеобуча и воспитания детей.
Радость знакомства и общения с грамотным и любящим своё дело экскурсоводом Ольгой Андриевской вскоре сменилась на радость встречи и общения с хозяйкой всего этого культурного центра, вдовой писателя Фаиной Михайловной Андриевской. Мы пили облепиховый чай в придорожном кафе и намечали планы по пропаганде творческого наследия писателя Ивана Васильева. Раньше этих планов было громадьё, и они выполнялись, заполняли полезным временем жизнь земляков, разрушали горькие представления критиков, заявляющих о том, что музеи Васильева не оправдали своего предназначения. Сколько я сам слышал этих нытиков, не способных не только как Иван Васильев открыть хотя бы краеведческий музей или Дом природы, но и изготавливать мебель, рисовать картины, находить старинные монеты и прялки. Порой и сам впадал в уныние, когда узнавал, что на субботник по очистке и благоустройству территории музея никто из жителей села Борки не пришёл, а областные чиновники из партии власти “Единая Россия” перевели музейный комплекс Васильева с областного бюджета на нищий районный. Но как только получал от Валентина Курбатова информацию о проведённых фестивалях фронтовой песни в селе Борки, о приезде крупных писателей и художников на ежегодные Васильевские чтения, так сразу приободрялся, затыкал рот лживым критикам и прочим недоброжелателям. Советовал всем писателям: если вы печётесь о падении нравов, о беспамятстве и пропадающем добре, то почитайте книги Ивана Васильева. Посмотрите: разрушительная пора политической смуты не сломила писателя-подвижника, значит, есть с кого брать пример. А для меня он был и остался примером честной публицистики... Недавно мои очерки в защиту природы были отмечены премией газеты “Советская Россия”, я стал лауреатом “Слова к народу”, а первым лауреатом этой благородной премии был сам Иван Афанасьевич Васильев.
И всё-таки повод для беспокойства с наступившим забвением как литературных трудов, так и подвижнического подвига писателя Васильева у меня оставался. Не скрывала его и Фаина Михайловна. Год назад, перед 100-летним юбилеем Ивана Афанасьевича Васильева, ни один журнал не вспомнил о нём, даже его самый любимый журнал “Наш современник”. Между тем, все свои лучшие произведения он отдавал этому изданию. За последние пять лет только в “Нашем современнике” опубликовал одиннадцать своих очерков, среди них такие значительные произведения, как “Письма из деревни”, автобиографические повести “Земля русская” и “Крестьянский сын”. Переживая за неблагодарность и забывчивость журнала, Фаина Михайловна прислала мне письмо с просьбой воздействовать на редактора Станислава Куняева. Но из разговора с Куняевым, который весьма высоко ценил творчество Ивана Васильева, ставил его в один ряд с выдающимися писателями современности Беловым и Распутиным, я понял, что он готов опубликовать любой материал, посвящённый легендарному публицисту, только вот авторов нет. Тут я вынужден был согласиться, обратился с предложением к Фаине Михайловне поискать, заказать знакомым писателям статью. Только где было найти новых талантливых и понимающих литературных критиков, если старые и мудрые уже ушли на встречу с Богом — среди них Валентин Курбатов, Михаил Сеславин, Сергей Викулов, Александр Арцибашев, Станислав Золотцев. Пришлось мне браться за перо. Боялся писать, пугал масштаб личности Ивана Васильева. Да и был я учеником у него, а не близким другом, как тот же Валентин Курбатов или Семён Гейченко. Но вдохновили письма Фаины Михайловны, которая прислала мне копию переписки Ивана Васильева с Василием Беловым, ряд интересных фотографий и документов. Очерк я назвал “Мы забыли, что земля живая...”, взяв эти слова в заголовок из статей обоих писателей-почвенников. На моё счастье, его опубликовали сразу два журнала — “Наш современник” и “Русский дом”.
В беседе с Фаиной Михайловной выяснились и другие факты забвения писателя. Куда только подевалась прижизненная слава? Васильев тогда резко выделялся из ряда русских публицистов-классиков, своих современников, и книгами, и речами на партийных съездах и конференциях, и журнальными статьями, и даже деталями своей биографии. Откуда взялось непонимание соотечественников значения творчества бесстрашного и мудрого публициста? Почему в Твери, где работал Васильев, памятник поставлен исполнителю блатных песен Михаилу Кругу с перстнями на пальцах, а не лауреату Ленинской и Государственной премий? Среди членов Союза писателей России — тысячи пишущих и знающих творчество Ивана Васильева, но никому и в голову не придёт реализовать инициативу умершего Валентина Курбатова о присуждении премии имени Ивана Васильева. Беспамятство, неблагодарность — это оскорбление наших русских душ.
Если сегодня некому поднять знамя писателя, продолжить его битву за спасение деревни, пропагандировать его книги, то придётся хоть что-то доброе для писателя Васильева сделать самому. Взаимное обсуждение с Фаиной Михайловной привело нас к идее поработать с архивом писателя и в перспективе издать его дневник и переписку с великими сынами и деятелями русской культуры и искусства, например, с Валентином Курбатовым и Семёном Гейченко, а в настоящее время — переиздать под одной обложкой две ранее популярные в народе книги “Крестьянский сын” и “Раздумья”. Первая книга интересна своей автобиографичностью, и читатель забывает, что это всё же исследование духовных тайн человека, а не авторский вымысел. Вторая настолько современна и злободневна, что рассказы, этюды и новеллы о природе воспринимаются так, будто написаны сегодняшним днём. Все они абсолютно лишены сухости, нарочитой назидательности, а, напротив, все дышат, одухотворены, проникнуты живым духом природы. Зорок и приметлив глаз Ивана Афанасьевича Васильева в лирических зарисовках. В них — поэзия народной жизни, основательность и доброта русских характеров.
Выйдут к русскому читателю книги Ивана Васильева, значит, будет жива память о нём и его подвижническом, гражданском подвиге, будет продолжено его дело служения Родине, а в музеи и картинную галерею потянется помудревший народ. Именно так думал и писал сам Васильев: “Дело и только дело”.