ЕСЕНИНСКАЯ ТЕТРАДЬ
СЕРГЕЙ КУНЯЕВ
СВЕТЛЫЙ ГОСТЬ ПРЕОБРАЖЕНЬЯ
30 лет назад в год столетия Сергея Есенина в Москве проходила серия концертов, посвящённых поэту. На одном из них за кулисами сцены в Зале Чайковского я познакомился с народным артистом РСФСР Владимиром Петровичем Заманским (он сдержанно, но очень доброжелательно оценил моё чтение есенинского “Хулигана”) и подарил ему нашу биографию Есенина, вышедшую в серии “Жизнь замечательных людей”. Через некоторое время получил от него письмо:
“24 октября.
Дорогой Сергей!
Позвольте поблагодарить Вас и Станислава Юрьевича за книгу о Есенине. От всего сердца. Книга, на мой взгляд, замечательная. Написана и с любовью к Поэту, и без замазывания того, что есть в поэте и в человеке в ту пору, “пока не требует поэта к священной жертве Аполлон” — по слову Пушкина. Мне показалось, что для православного читателя, пусть и не столь большого, есть в книге места, с которыми согласиться трудно. Говорю о себе. Годы революции и ближние к ней выказывают не только всеобщий морок и беснование у огромной толщи народной, русской, будем говорить о ней, части, которой был наш национальный Поэт, но и в самом С.Есенине всполохи этого беснования читаются. Поэтому строка о том, что С.Е. не был атеистом, а, скорее, принадлежал к ереси (цитирую не точно), т.е. был еретиком — это вроде бы лучше. Еретик Лев Толстой разрушал Святую Русь так, как этого не мог бы сделать ни один гениальный атеист. Страшно становится, когда читаешь так сильно написанную главу “Великолепные”. Да ведь это Лысая гора и Сергей Александрович посреди бесов, только уже считающий, что — “православие — это чёрная завеса от истины” (цитата не точна, но смысл. Отпавший от Матери-Церкви). Значит, и круг, через который Троцкие-Ленины-Шершеневичи-Мариенгофы-Эрлихи и все бабы с хвостами, и друзья назидатели-коммунисты переступить не могут — провести нельзя. И крик мучающейся души — жиды! Конечно, всё не так примитивно, как я пишу, и простите за горячность, но, читая Вашу книгу, у читателя, если он ещё может, душа болит. И это самое большое достоинство Вашей книги. Всего Вам доброго. Храни Вас Господь.
С уважением и признательностью к Авторам.
Владимир Заманский.
P.S.Сергей, перечёл написанное, получилось сбивчиво да и то, что хотел сказать, малопонятно.
Ну да — ... еже писах, писах...”
Потом мне долго пришлось размышлять над текстом этого письма, за что я и поныне сердечно благодарен Владимиру Петровичу. Размышлять о том, что владело Есениным в те роковые годы.
И возвращаться к написанному в нашей есенинской биографии:
“Ведя речь об отношениях Есенина с Богом, следует помнить, что они были слишком сложны и мучительны на протяжении всей его жизни и не умещались ни в одну из простых схем. Еще в 1916 году он написал стихотворение, ставшее неким пределом, за которым его речь, обращенная к небесным силам, обретает уже совершенно иную интонацию:
Покраснела рябина,
Посинела вода.
Месяц, всадник унылый,
Уронил повода.
Снова выплыл из рощи
Синим лебедем мрак.
Чудотворные мощи
Он принес на крылах.
На протяжении шести строф происходит нечто фантастическое: в час, когда, по выражению Пушкина, “одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса”, совершается преображение земли и воздуха. Спаситель невидимо приходит в мир на рассвете, дабы новую зарю мир встретил преображенным и очистившимся. При этом старый мир со всем его духовным сокровищем, языческой прелестью, переживший свой предел, словно обретает новые силы, исцеленный живительной влагой нового Слова, и гармонически сочетается с новью, воцаряющейся на земле.
Край ты, край мой родимый,
Вечный пахарь и вой,
Словно Вольга под ивой,
Ты поник головой.
Встань, пришло исцеленье,
Навестил тебя Спас.
Лебединое пенье
Нежит радугу глаз.
Грех старого мира искупается жертвой, принесенной еще в старом времени, на закате предыдущего дня, а на наших глазах земля возрождается к новой жизни и приглашает к ней каждую тварь Божью... И сам поэт, в редчайших и строго обусловленных случаях использующий в стихах свое имя, становится действующим лицом совершающейся мистерии, преображается вместе с окружающим, поминая добрым словом ту земную ипостась, где Христос уже не “пытает людей в любови” в образе мытаря и странника, но небесной силой преображает ее.
Дня закатного жертва
Искупила весь грех.
Новой свежестью ветра
Пахнет зреющий снег.
Но незримые дрожди
Все теплей и теплей...
Помяну тебя в дождик
Я, Есенин Сергей.
А через год, в период всеобщего радостного буйства от лицезрения России, отпившей из кровавой революционной чаши, буйства, которому отдавали дань и Клюев, и Ремизов, и Разумник, и Андрей Белый, Есенин пишет поистине пророческое стихотворение в предчувствии грядущего катаклизма, воплотившее трагическое несовпадение мечты о “революции духа” и реального построения “земного рая”, обернувшегося братоубийственным раздором. Прежнее умиротворение и ощущение “свежести” и “нови” сменяется ужасом перед Божьей карой, которой оборачивается новое Преображение.
Верю: завтра рано,
Чуть забрезжит свет,
Новый под туманом
Вспыхнет Назарет.
Новое восславят
Рождество поля,
И, как пес, пролает
За горой заря.
Только знаю: будет
Страшный вопль и крик,
Отрекутся люди
Славить новый лик.
Скрежетом булата
Вздыбят пасть земли...
И со щек заката
Спрыгнут скулы-дни.
Побегут, как лани,
В степь иных сторон,
Где вздымает длани
Новый Симеон.
Само время оставляет людей, не чувствующих его перемены, не слышащих Божьего гласа о том, что “прежние небо и земля миновали” (Апокалипсис). И Есенин, этот “безбожник” и “богохульник”, остается здесь с Богом, а не с людьми. И потому
Не устрашуся гибели,
Ни копий, ни стрел дождей, —
Так говорит по Библии
Пророк Есенин Сергей.
И потому он посвящает “Инонию” пророку Иеремии, одному из библейских бунтарей, восставших против Моисеева Закона. Пророку, грозящему Иерусалиму неисчислимыми бедами, которые придут “от племен царств северных”: “Так говорит Господь: вот, идет народ от страны северной, и народ великий поднимается от краев земли; держат в руках лук и копье; они жестоки и немилосерды, голос их шумит, как море, и несутся на конях, выстроены, как один человек, чтобы сразиться с тобою, дочь Сиона...”
Через несколько лет, рассказывая о своей жизни Ивану Розанову, Есенин обмолвился о том, что в детстве полоса “молитвенная” сменялась у него полосой “богохульной” — “вплоть до желания кощунствовать и хулиганить”. И в одной из автобиографий он был недалек от истины, когда утверждал, что “в Бога верил мало. В церковь ходить не любил”. Тайну Христа он постигал не в стенах храма и не обижался на оскорбление “безбожник”, сняв с груди крест в 14-15 лет после знакомства с трактатом Льва Толстого “В чем моя вера”.
“Богохульные” периоды сменяли “молитвенные” на протяжении всей жизни поэта, и перемена эта была следствием как глубокого внутреннего постижения и переживания тайн мироздания, так и ощущения крушения церкви, как одного из инструментов государственной власти. Внешне Есенин частенько бравировал своей “безбожностью” и в 1922 году в Берлине, записывая свою первую автобиографию, предназначенную для публикации в “Новой русской книге”, демонстративно обмолвился, заранее предвкушая визг, который поднимет белая эмиграция: “Очень не люблю патриарха Тихона и жалею, что активно не мог принять участия в отобрании церковных ценностей”.
Ни в каком “отобрании церковных ценностей” Есенин и не собирался принимать участие. Это так же верно, как и то, что все, связанное с официальным институтом церкви, будь то Синод или патриаршество, было для него если не чуждо, то осталось в далеком прошлом, не задевая и не тревожа души, не соблазняя красотой церковного обряда. Но обо всем этом будущим читателям и не надо было знать. Достаточно того, что им покажет язык “Распутин советского Парнаса”, “хулиган” и “большевик”... Язык, впрочем, показать так и не удалось. При публикации эта провокационная фраза была предусмотрительно вычеркнута.
А в 1918 году идея “духовной революции”, вплотную приближающей человека к космическим тайнам бытия, к разгадке “тайны Бога”, была сконцентрирована в “Ключах Марии” — манифесте поэтической школы, так и не состоявшейся в XX веке в России. “...Только фактом восхода на крест Христос окончательно просунулся в пространство от луны до солнца, только через голгофу он мог оставить следы на ладонях Елеона (луны), уходя вознесением к отцу (то есть солнечному пространству); буря наших дней должна устремить и нас от сдвига наземного к сдвигу космоса... Душа наша Шехерезада. Ей не страшно, что Шахриар точит нож на растленную девственницу, она застрахована от него тысяча одной ночью корабля и вечностью проскваживающих небо ангелов. Предначертанные спасению тоскою наших отцов и предков чрез их иаковскую лестницу орнамента слова, мысли и образа, мы радуемся потопу, который смывает сейчас с земли круг старого вращения, ибо места в ковчеге искусства нечистым парам уже не будет”.
Через несколько лет, пережив “потоп” и убедившись своими глазами, что “ковчег искусства” по-прежнему переполнен “нечистыми парами”, Есенин уже с совершенно иной интонацией обращается к Богу, как бы исповедуясь и в то же время зная про себя, что его глобальные мечтания остались его личным достоянием, не понятые и не востребованные никем из современников.
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились —
Значит, ангелы жили в ней.
И так вплоть до последних месяцев, наполненных единственным желанием — продлить свое бытие на этой земле.
Ты ведь видишь, что небо серое
Так и виснет и липнет к очам.
Ты прости, что я в Бога не верую —
Я молюсь ему по ночам.
Так мне нужно. И нужно молиться.
И, желая чужого тепла,
Чтоб душа, как бескрылая птица,
От земли улететь не могла.
Поистине дико и нелепо звучат обвинения в “отступничестве” в адрес поэта со стороны нынешних “новых христианок”, литературных и нелитературных дамочек, еще вчера не знавших, как лоб перекрестить”.
* * *
Ещё в 1909 Ленин писал в статье “Об отношении рабочей партии к религии”: “Пролетариат есть вождь нашей буржуазно-демократической революции. Его партия должна быть идейным вождем в борьбе со всяким средневековьем, а в том числе и со старой, казенной религией и со всеми попытками обновить ее или обосновать заново или по-иному и т.д.”. Эти слова противоречили всей жизни, всему народному мироощущению в период революционного катаклизма.
Чрезвычайный интерес вызывает восприятие свершившегося Михаилом Пришвиным, для которого Февраль стал своего рода свидетельством того, что наконец “Бога узнают, а то ведь Бога забыли”.
Революционный поток словно окропил живой водой синодальную церковь. Крестьянская Россия — восемьдесят процентов населения — словно заново пережила распятие и Воскресение Христа. Это чувство вместе с ней пережили — каждый по-своему — и народные поэты.
У Есенина после “Преображения”, где россияне — “ловцы вселенной” — старая вселенная в “Инонии” рушится и исчезает без следа. Может быть, он вспоминал читанное ему некогда Клюевым:
Наша земля — голова великана,
Мы же — зверушки в трущобах волос,
Горы — короста, лишай — океаны,
В вечность уходит хозяина нос.
В перхоть мы прячем червивые гробы,
Костные скрепы сверлом бередим.
Сбудется притча: титан огнелобый
Нам погрозится перстом громовым.
Коготь державный косицы почешет —
Хрустнут Европа, безбрежный Китай...
В гибели внуков ничто не утешит
Светлого Деда, взрастившего рай.
И о каком “храме”, о каком недавно желаемом новом пришествии Христа может идти речь, когда “иное пришествие, где не пляшет над правдой смерть”, несёт с собой вселенскую катастрофу, совершаемую с участием самого поэта, что сам становится подобием — нет, не “огнелобого титана”, а карающего архангела.
До Египта раскорячу ноги,
Раскую с вас подковы мук...
В оба полюса снежнорогие
Вопьюся клещами рук.
Коленом придавлю экватор
И, под бури и вихря плач,
Пополам нашу землю-матерь
Разломлю, как златой калач.
И в провал, осенённый бездною,
Чтобы мир весь слышал тот треск,
Я главу свою власозвёздную
Просуну, как солнечный блеск.
И четыре солнца из облачья,
Как четыре бочки с горы,
Золотые рассыпав обручи,
Скатясь, всколыхнут миры.
Это уже не “светлый гость” “Преображения”, что сходит на землю “из распятого терпенья вынуть выржавленный гвоздь”... Создается новое мироздание после наступившего апокалипсиса — и в этом мироздании нет места ни распятию, ни воскресению, ни евхаристии, ни причастию. “Связь со старым миром порвана”, — объяснял Есенин. Не с миром — со старым мирозданием. В есенинской “Инонии” то, что было кощунством в старой системе координат — уже не кощунство. “Тело, Христово тело выплевываю изо рта... Даже Богу я выщиплю бороду оскалом моих зубов... Языком вылижу на иконах я лики мучеников и святых... Проклинаю тебя я, Радонеж, твои пятки и все следы!.. Ныне ж бури воловьим голосом я кричу, сняв с Христа штаны...” Эти всесокрушающие удары в сакральные точки православного мировоззрения объяснимы при обращении к пророку Иеремии, которому посвящена “Инония”. “Дочь Сиона” пожрана катаклизмом, вызванным не всадниками, а новым “пророком — Есениным Сергеем”... Нет ни Московии, ни Америки, “ибо прежнее небо и прежняя земля миновали”. И когда на очищенной новой земле рождается “Инония с золотыми шапками гор”, заново звучит с “золотых шапок”: “Радуйся, Сионе... Слава в вышних Богу, и на земле мир...” Обретение после отречения — словно отвечает эта “песня с гор” клюевскому Садко “Песни Солнценосца”.
...Партия, вдохновляемая антирусской идеологией, аккумулировала силу, вдохновляемую извечной русской мечтой о земной справедливости. По сути, в революции 1917 года сложились несколько революционных потоков, не просто противоречащих, а откровенно враждебных друг другу. В этом и заключается загадка последующего мощного и трагического пути России в XX столетии.
“Большевизма и революции нет ни в Москве, ни в Петербурге, — записывал Александр Блок. — Большевизм — настоящий, русский, набожный — где-то в глуби России, может быть, в деревне”...
Религиозный пафос революции был подавляющим. Он сказывался во всём — в быту, в творчестве рабочих и крестьянских поэтов, в самом всесокрушающем революционном энтузиазме. Читая прессу тех лет, приходишь к выводу: без религиозной составляющей революция была бы обречена. Это при том, что верхушка революционных вождей — закоренелых атеистов (а среди них были и чистые сатанисты вроде Якова Свердлова) — ненавидела православие лютой ненавистью.
А если вернуться к “Инонии”, то совершенно справедливо писала Ольга Воронова в книге “Сергей Есенин и русская духовная культура”: “Называя поэму “богоборческой”, критики... были не вполне правы. Произведение в не меньшей степени носило богоискательский, точнее — богостроительский, “боготворческий” характер, ибо сам Бог воспринимался поэтом в тот революционный момент, как одна из высших целей духовного созидания, нового “умного делания”... В той новой духовной ситуации, которая отображена у Есенина, не Бог творит мир и человека, а человек заново пересоздаёт Бога и преобразует мир по своему собственному идеалу... Есенинская “вера” в той форме, в какой она предстаёт в “Инонии”, отвергает жертвенный, мученический “крестный” путь искупления грехов человеческих. Есенинская вера “без креста и мук” — это религия Преображения, религия Воскресения без Голгофы, Спасения без Апокалипсиса. И всё-таки это религия... Отвергая прежние святыни, поэт тем не менее не мыслит себе мир без Бога; гармонизированные взаимоотношения между “новым Спасом” — крестьянским Мессией — и обновлённым отчарем-мужиком многое определяют в его революционной картине мира”.
Противостояние “красных” и “белых” составляло лишь сравнительно небольшой сегмент общей картины кровавого столкновения разных слоёв народа, которую невозможно подвести под “классовую” характеристику. Есенинская поэзия периода “Лысой горы” — вся об этой народной трагедии. Этого не желали понимать его больные революцией “собратья” — и Есенин это прекрасно видел.
* * *
В архиве Татьяны Михайловны Глушковой обнаружилась её статья “Этика Есенина”, написанная в 1978 году. Судя по всему, писалась она в полемике с многочисленными “эстетами”, утверждавшими, что Есенин “выражал предрассудки нации”, и ставивших его ниже “классиков” Серебряного века. Эта работа — блестящий и убедительный ответ всем подобным рассуждениям. Более того: читая размышления Глушковой, приходишь к выводу, что антипоэия “гнетущего эгоизма, самоутвержденья и зла”, весьма распространённая в начале XX века, продолжила своё существоваиие в его конце — в стихотворчестве Бродского и его последователей.
...В печальную годовщину столетия гибели великого русского поэта мы говорим о животворной силе его музыки, её красоте и неистребимой силе воздействия на человеческую душу, силе, которая не иссякает и не иссякнет, пока жив на белом свете русский человек.