ВИКТОРИЯ ЕВСЕЕВА НАШ СОВРЕМЕННИК № 12 2025

ПАМЯТЬ

В № 8 “Нашего современника” за этот год были опубликованы “Живые рассказы” Виктории Евсеевой, безвременно ушедшей из жизни из-за онкологического заболевания. Её супруг писатель Геннадий Карпунин предоставил нам вторую часть рассказов, с большим интересом принятых нашими читателями. Публикуем рассказы Виктории, не вошедшие в августовский номер журнала. 

ВИКТОРИЯ  ЕВСЕЕВА

ЖИВЫЕ РАССКАЗЫ 

(продолжение)

В ГОСТЯХ У СКАЗКИ

Туман, лужи, грязь — вот что такое сегодня дорога в детский сад. Мы с Глебом придумываем, что лужи — это моря и океаны, дома — острова, машины — корабли, люди — лодки или пловцы. Собачьи какашки — это россыпи кладов затонувших кораблей, а торчащие из грязного снега бутылки — это бутылки с посланиями от терпящих бедствие моряков или картами острова сокровищ.

Сворачиваем на финишную прямую — перед нами айсбергом нависает огромная грязная фура. Обложенный знаками, запрещающими въезд на эту улицу большегрузным автомобилям, водила устроился тут на ночь. Он совсем чуть-чуть не доехал до промзоны, расположенной на улице с красивым названием — Вишнёвая.

В кабине водителя задёрнуты бордовые бархатные шторы с оборками. Мы с Глебом смотрим на них, задрав головы. “Какой восхитительный китч”, — думаю я.

— Это же королевские шторы! — говорит Глеб.

И мы придумываем, что фура — это передвижное королевство. Кабина — королевская опочивальня. А кузов — это тронный зал. Вот проснётся король, распахнёт грязные дверцы — а там огромный сияющий зал в цветах. В глубине его — золотой трон, разодетые придворные расступаются и кланяются, осыпая мрамор пудрой париков.

— А где у него кухня? — спрашивает Глеб, предвкушая любимую детсадовскую запеканку.

— Там всё есть, это же волшебное королевство. Пространство бесконечно раздвигается, стоит только шагнуть в какую-то сторону.

— А на каком языке они говорят?

Но мы не успели придумать — пришли в детский сад.

Туман сгущался.

Король продрал глаза, полюбовался портретами заморских королев в купальниках, коими оклеены стены его опочивальни, откинул полог засаленной бархатной шторы и узрел туман.

— Пи-пи-пи, — сказал он на эльфийском наречии для взрослых, — пи-пи-пи-пи-пииии.

Достал из-под ложа золотой королевский горшок удлинённой формы с надписью “Вода минеральная газированная”, облегчился и стал готовиться к визиту в близкое уже Вишнёвое королевство.

ПОЛОЧКА

Глеб рассказал мне, как устроена его память. Она у всех так устроена, считает он, только не все об этом знают.

В голове нашей есть две полочки. На одной, бесконечно большой, стоят пустые книги с обложками разных цветов. Заведует этой библиотекой маленький человечек. У Глеба это — мальчик в красной кепке.

Всё происходящее этот мальчик записывает. Он берет пустую книгу подходящего цвета, пишет, обязательно перечитывает и ставит на другую полочку. Эта другая полочка сначала очень короткая. Как только на ней появляется новая книга, полочка удлиняется.

Когда Глебу надо что-то вспомнить, он просит мальчика найти нужную книгу. Мальчик и сам любит перечитывать свои книги, тогда в голове появляются воспоминания, которые мы и не думали вызывать.

Этот наш разговор в машине (мы ехали на занятия по робототехнике) мальчик записывал в фиолетовую книгу. Занятия по робототехнике он всегда записывает в оранжевые книги.

А начался наш разговор с фиалок. Глеб нарисовал цветы, как ему казалось, выдуманные. Я сказала, что они похожи на садовые фиалки. Они начинают цвести очень рано, вместе с крокусами, а заканчивают — позже всех. Фиалок было много в нашем саду, когда мы жили в своём доме. Но Глебу было три года, когда мы переехали в квартиру, и дом он плохо помнил. Я объяснила, что он мог подсознательно “достать” эти цветы из памяти. Глеб задумался и сказал: “Точно, они в жёлтой книге!”

И рассказал мне про полочку.

И у вас она есть, посмотрите внимательно. И подружитесь со своим человечком. Он столько для вас делает!

ПО ПУШКИНСКИМ МЕСТАМ

Однажды во время прогулки забрели мы с Глебом на нашу улицу. Ту, где раньше жили. Недавно, а кажется — в другой жизни. Тянет меня туда. Больно там бывать, а тянет.

В моём доме теперь живёт большая семья. Так они ещё и негра приютили. Из Франции. Слышала, он в Россию прилетел по билету болельщика чемпионата мира по футболу, а обратно не хочет. Его наша полиция обещает бесплатно депортировать, а он — никак. Такая легенда. Правда, нет — не знаю.

Он такой улыбчивый всегда, здоровается, машины ремонтирует, снег чистит. На новогоднем видео стихи Деду Морозу читает со стула. На каком языке, не поняла. Наверное, на смеси французского с нижегородским.

Этот, значит, из новеньких.

А из старожилов — Лиза. Дама крупная, со странностями. Если в хорошем настроении — в гости зовёт. Не дай Бог! Поставит таз пончиков и литровую кружку какао с килограммом сахара — умри, но съешь. Не понимает, что в обычного человека столько не влезет.

И мама её, тётя Дуся, царствие небесное, не понимала. Лет тридцать назад иду я, сорокакилограммовая, по нашей улице. А тётя Дуся меня зовёт:

— Вика, я Лизе сарафан купила, а он ей мал. Тебе как раз будет. Иди, глянь.

И разворачивает передо мной необъятное полотно в ромашку. У меня голова-то так не поворачивается, чтоб его с востока на запад взглядом охватить. Не, говорю, вроде, великоват немножко.

А в это время папа Лизы, дядя Паша, ноги на улице парит. Он их всегда парил, круглый год, и всегда на улице. Зимой уютный пар из тазика особенно хорошо виден был.

Ну и вот. Гуляем мы с Глебом, а тут и Лиза.

— Вика, — говорит, — я к Гале больше не хожу.

Галя — это ещё одна соседка, из старой гвардии.

— Почему? — спрашиваю.

— Проклинает.

Какая там история за кадром — не знаю.

Потом Лиза перемыла косточки семье из моего дома. Так, слегка. И вдруг идёт тот самый... (как это политкорректно сказать?) темнокожий парень. Улыбается.

— О! — говорит Лиза. — Арап тут как тут!

Арап!

Не негр, не афроамериканец, не афрофранцуз. Не араб даже.

Арап!

Арап Петра Великого, Ганнибал.

Потому что моя улица находится в стране Пушкина. Вот меня туда и тянет.

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

Соседка по палате рассказывает. Решила она подработать сиделкой. Ухаживала за дедушкой 70 лет. Дедушка однажды упал около своей машины, потерял сознание. Добрые люди обчистили его, но как-то домой попал. Жена его, десятью годами старше (то есть 80 лет), к докторам его не повела, а наняла сиделку. В обязанности её входило утром первым-наперво привести в порядок самою бабушку: волосы уложить, рюшечки расправить, на каблуки поставить. Только в таком безупречном виде бабушка могла предстать перед молодым супругом.

Потом надо было обмыть-подмыть лежачего дедушку. Соседка справлялась, но, будучи моложе хозяйки почти на 20 лет, была отстранена от дедушкиных достоинств. Она варила кашу, а жена с причёской подмывала мужа. Поскольку речь и память он не утратил, было решено его падение считать несерьёзным. Вскоре он умер. У него оказалась опухоль мозга.

В соседней палате — две послеоперационные молодые женщины. Обе с пышными формами. Одна ходит с ходунками. К ним часто приезжают мужья. Женщины ходят в компрессионных чулках, кружевных панталонах и коротких пеньюарчиках. Они выходят на променад в коридор, оставив мужей в палате, и объявляют: “Пошли мужиков подсекать”. Мужья растроганно улыбаются и не ревнуют: оживают их любимые девчонки!

Помню, в онкоцентре на Каширке, где я ждала первую свою операцию, в соседней палате лежала юная девочка с опухолью на руке. К ней часто приезжал муж, подолгу оставался с ней. Когда её увезли на операцию, он ходил, потерянный, по коридору и плакал. Он, по-моему, даже не замечал, что плачет. Её привезли в палату после операции, всё прошло хорошо, а он перестал уезжать домой. Спал на тесном диванчике в коридоре. Его пытались выгнать: не положено. Он делал вид, что уходит, прятался где-то по коридорам и лестницам, а к ночи возвращался и сворачивался котёнком на диване. Мы выносили ему поесть. Он жевал печенье и благодарно улыбался. Но не нам, а своему будущему с любимой девочкой, которая спала сейчас в палате.

60-летнего пациента забирали сегодня на многочасовую операцию. Анестезиолог и жена в красной шапочке уговаривали его оставить в палате вставную челюсть. Он косился на молоденьких медсестёр и не сдавался. Наконец, челюсть у него отобрали. Моя соседка загадала: если он не умрёт — и она не умрёт. У них один и тот же диагноз. Он не умер, только задержался в реанимации (тут обычно сразу возвращают в палату). Медсестры шутили: ждал, когда жена уедет. Но Красная Шапочка дождалась его.

РАСТЁМ

Ребёнок продолжает радовать новыми перлами. Нарисовал нечто, на мой взгляд, невразумительное. Просто каляка-маляка, прямо скажем. Спрашиваю:

— Как это называется?

— “Они подрались”.

Хм... Ну, да, точно.

Глеб захотел пить. Подходит ко мне, стучит себе пальцем по голове и говорит:

— У меня тут вопросик сформировался. Можно водички?

Ну и очень интимное. Но такая метафора, что процитирую. Сидя на горшке:

— Мам, иди на ушко скажу. Попа пукнула, будто сосиска в микроволновке взорвалась.

Под утро слышно, как поют синички. Весна! В своём доме слушала малиновку. Малиновки гнездились у нас в кустах жасмина. Я по ним очень скучаю. А ребёнок не запоминает, как называются все эти кусты и травки. Квартирный житель.

Сегодня сын сочинил две сказки. Если поумничать, то это аллегорические истории маленького человека, который ставит перед собой цель и идёт к ней. В обоих случаях путь героя проходит через столовую. Нет, лучше так — через Столовую.

МЫШКА (сказка первая)

В маленьком домике жила маленькая мышка. Когда подросла, она пошла искать себе дом побольше. Вышла на улицу, шла, шла. Зашла в столовую, там поела, потом пошла дальше. И увидела большой дом с лесенкой. Он ей понравился, и она стала жить в нём.

КРОКОДИЛ (сказка вторая)

Жил-был маленький крокодил. Он захотел стать путешественником. И вот он отправился в путешествие. Зашёл в столовую, поел, пошёл дальше. Взобрался на высокую гору. И там он увидел, как у него захватывает дух. От сердца. Крокодил спустился с горы, зашёл в столовую, ещё поел. И вернулся домой.

Мне кажется интересным мистический опыт, полученный крокодилом на горе. Он там УВИДЕЛ, как у него захватывает дух. От сердца! Вот и ест много на нервяке. Мышка всё-таки попроще устроена: нашла новый дом — и больше ничего не надо. Одного захода в столовку ей вполне хватило.

ДЯДЯ ВИТЯ

Утром мы включаем телевизор и собираемся в детский сад. У Хрюши, который почти не изменился за последние сорок лет, теперь два проекта: “Спокойной ночи, малыши!” и “С добрым утром, малыши!” Вот утреннее мы и смотрим. Хрюша одет в модный бомбер с золотыми рукавами.

В моём детстве у нас был чёрно-белый телевизор, на котором то и дело летел предохранитель и ломался переключатель. Мы с мамой ждали, когда приедет её брат дядя Витя. А когда он приедет?

Неизвестно. У нас нет телефона, а дядя Витя работает на засекреченном предприятии, где делают что-то для космоса. Позвонить — никак. Надо ждать. Наконец, дядя Витя приезжает и узнаёт, что мы опять без Хрюши. Тогда он вызывает на помощь своего друга дядю Ваню, и они чинят телевизор.

Дяди Вити давно нет, вредное производство убило этого огромного красивого мужика в 50 лет. Дяди Вани тоже нет. Телевизоры другие. У Хрюши два проекта и модный бомбер. Глеб не знает, что Хрюша такой пожилой свин.

Я смотрю на Глеба и вспоминаю себя в этом возрасте. Вот дядя Витя и дядя Ваня заменили предохранитель, пощёлкали переключателем и ещё настучали телевизору по башке. Ура, заработало! Мама зовёт их к столу. Стол круглый, стоит на террасе, на нём самые вкусные мамины котлеты и винегрет.

Я по-детски влюблена в дядю Витю. Радуюсь, когда его машина “на ходу”, тогда мы едем покупать мне одежду или просто — “смотреть огоньки”. Огоньки — это освещение на нашем мосту через Пахру. Я догадываюсь, что наша соседка тётя Сима тоже влюблена в дядю Витю, потому что часто спрашивает о нём и вздыхает. Тётя Сима очень красивая, ничего я ей не скажу.

Дядя Витя приезжает, когда я рассматриваю распластанную на земле лягушку. Скорее всего, её придушила кошка, но я надеюсь, что она оживёт. Дядя Витя подходит, берет её за лапку и запускает в полёт. Я плачу. Дядя Витя растерян:

— Это же лягушка-путешественница, — оправдывается он.

Дядя Витя уже очень болел, с трудом ходил, задыхался и кашлял. А когда не кашлял, в груди у него что-то булькало — докипала оставшаяся жизнь. Но когда я приезжала навестить его, он брал грецкие орехи с твердокаменной скорлупой (это сейчас орехи стали почему-то нежными и готовыми сразу сломаться), сжимал два ореха в кулаке, раскалывал и кормил меня. Откуда сила бралась?

Когда спустя много лет я приехала к Рите, дяди-Витиной дочери, знакомить её с Олегом, она сказала:

— Всё понятно.

Сразу увидела, что Олег похож на её отца.

РОДНОЕ

Моя мама была наполовину русская (мой дед из Тульской губернии, деревня Красный Конь), наполовину литовка (моя бабушка — единственная дочь супружеской пары из Литвы, говорившей на польском и русском, служившей в поместье Плещеево).

У нас есть семейная легенда: прабабка Ева, подавая на барский стол селёдку, почистила её и отделила от костей. Это почему-то было не принято там, селёдку просто резали кусками. Барыня отругала служанку за самоуправство, а гости оценили: руки-то пачкать не надо!

В свидетельстве о рождении у мамы указано место рождения: цемзавод. Не заморачивались тогда: “В Подольске на Цемянке живёт? Отец — директор цемзавода? Так и запишем”.

Мою бабушку звали Викой. Она это имя не любила и требовала называть её Валей. Дочку, мою маму, назвала Валей. А внучку, то есть меня, назвали в честь бабушки.

Мама хотела большую семью и чтоб дети — непременно мальчишки. Но родила в 38 девчонку. Одна меня растила: родители умерли, с мужем развелась. У неё были больные ноги — осложнение после гриппа.

Я думала, глядя на неё, что у меня всё будет по-другому. Что я всегда буду здорова, с мужем буду жить до старости, и родим мы троих детей в самом расцвете сил. Ох уж эти семейные сценарии... Я родила в 42 единственного ребёнка, его папа умер, ноги болят из-за опухоли позвоночника. Зато у меня сын!

Мама была красавица. Как все наши мамы, правда же?

Из-за больных ног мама работала на ближайшем заводе кладовщицей. В числе прочего на складе хранился технический спирт. Склады иногда обворовывали, маме приходилось отвечать. И она стала самое ценное прятать у нас дома, в подполе. Там, в окружении банок с соленьями и вареньями, стояли огромные ёмкости со спиртом. А привозили их к нам работяги — все в той или иной степени алкаши. Но нас никто никогда не грабил, хотя ключ от дома хранился в классическом тайнике — на крыльце под ведром.

А перед майскими праздниками склад наполнялся флагами, цветами и зелёными берёзовыми ветками. Тогда к майским ещё не распускались листья, как сейчас. Ветки специально заранее держали в тепле, чтобы раздать рабочим на демонстрацию. Я всегда приходила в эти дни на склад, чтобы поиграть с праздничными сокровищами.

Ещё на склад привозили обрезки вязаных свитеров. Это была ветошь для рук и станков. Мы с мамой выбирали самые лучшие обрезки и распускали на нитки. Получались такие весёлые цветные клубки, что невозможно было не научиться вязать.

Как бы ни было трудно, задолго до Нового года под моей ёлкой каждый день обнаруживались подарки от Деда Мороза. Хоть мандаринчик, хоть конфетка.

Мамино военное детство было голодным, без подарков. Кроме неё в семье было ещё трое мальчишек. Тогда они переехали на Урал — моего деда отправили туда директором на цемзавод, в посёлок Пашия. Бухгалтер их был родом из Москвы, жил один. Под Новый год он съездил к родным и привёз в подарок торт! Мама и братья Лёва, Витя и Юра ждали, когда их накормят этим кремовым чудом. Но моя бабушка (их мама) не могла просто так взять и отдать такую роскошь. И торт стоял нетронутым до тех пор, пока не прокис. Так и выбросили. Мама всю жизнь вспоминала этот несъеденный торт своего голодного детства.

Надеюсь, она простила мне продажу дома, построенного её отцом. Ведь теперь там живёт дружная семья, в которой четверо детей. Девочка и три мальчика. Наш дом тоже любит крепко сбитые семейные сценарии.

ВСЁ ОТНОСИТЕЛЬНО

Сижу себе тихо, правку делаю.

Вдруг из комнаты, где ребёнок рисует, горестный плач. Навзрыд! С таким заходом, что аж до мурашек.

За несколько секунд все прошлые и грядущие мировые катастрофы пронеслись у меня перед глазами.

— Мама! Я не могу нарисовать вертолёт!!!

И я не могу. Нашли книжку с вертолётом. Нарисовали по картинке. Заодно наточили кучу карандашей.

У каждого своё горе. И свой выход из него.

И одна катастрофа не больше другой.

В моём окружении очень много женщин разных возрастов, которые не смогли родить ребёнка. Так много, что выглядит эпидемией. Я знаю невероятно много людей, которые сами перенесли онко или их ближайшие родственники столкнулись с этим. Вот точно эпидемия.

Я знаю катастрофически мало людей, которые умеют рисовать вертолёты. И это уж совсем ни в какие ворота.

Сестра рассказала прекрасную историю.

В молодости были у неё друзья-альпинисты. Среди них был молодой человек, который никогда не бился, не ломался, покоряя вершины. Был он холост и между походами легко знакомился с девушками. Чтобы показать себя во всей красе, устраивал показательные выступления: залезал к девушке на балкон и прыгал оттуда. И вот тут обязательно, со стопроцентной гарантией, ломался. Отлежавшись в больнице, шёл в горы — и хоть бы что. Потом новая девушка, новый балкон — и новые переломы.

Друзья стали отслеживать его новые знакомства. И если девушка жила выше второго этажа, они делали всё, чтобы разлучить с ней своего товарища.

Женился ли он в итоге, история умалчивает.

ГРУСТНЫЕ ИСТОРИИ ПРО КОТИКОВ

У Марины были кот и крыса. Крыса была умная, её вполне можно было выпустить из клетки, чтобы погуляла по дому. Но её поджидал кот, поэтому крысу не выпускали — для её же блага. Несколько раз она пыталась сбежать, но её ловили и возвращали в клетку. И говорили: “Сиди, глупая, там же кот!”

Однажды кот ушёл погулять и не вернулся. Его ждали, искали, плакали, звали. Но он пропал навсегда. Теперь крыса сидела в клетке уже без причины. И тогда ей открыли дверцу: иди!

Крыса высунула нос и вернулась в клетку. На следующий день — так же. Только через неделю она решилась влезть на крышу клетки и немного посидеть там. А потом вернулась к своей миске.

Ей уже два года. Крысы живут три. Интересно, решится она когда-нибудь прогуляться по дому или так и умрёт, всю жизнь просидев в клетке?

“Знаешь, — сказала Марина, — иногда мне кажется, что она больше всех нас грустит о котике...”

У забора нашего дома рос боярышник. Мамин знакомый с работы, дядя Володя, выходя из запоя, вспоминал, что у него больное сердце. Он приходил к нам в любое время года и говорил моей маме: “Валюш, сердце пошаливает, можно я полечусь?” Мы знали, какое варварство последует, но что делать. Мама кивала. Дядя Володя шёл и зверски обламывал ветки боярышника — с цветами или с зелёными ягодами, или с красными. Куда ему эти кусты?.. Заканчивалось всё походом в аптеку за спиртовой настойкой боярышника (плюс бальзам Биттнера — помните такой?). Потом — в магазин за водкой. И опять запой. Наш боярышник восстанавливался, а потом опять приходил дядя Володя...

И вдруг перестал приходить. Нет и нет. От моей крёстной узнали, что у него умерла жена, и он пьёт. Вскоре дядя Володя вышел из запоя — и к нам, за боярышником. Наломал и опять пропал надолго. Крёстная сказала, что у него умер кот. Из этого запоя дядя Володя уже не вышел.

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ

Глеб собирал город из лего — с домами, машинами. На стол приземлилась микроскопическая мошка.

— Мама, у меня жук!

Я этого “жука” едва разглядела. Сначала подумала, что меня зовут устранить “жука”, потому что Глеб эту мелкую живность не любит. Но нет, меня просто проинформировали. Ребёнку он внезапно понравился и был оставлен жить в игрушечном городе.

Вечером Глеб загрустил. Спросила, по какой причине.

— Да всё из-за того жука. Я подумал, что он может улететь — и убил его. А теперь думаю: зачем убил? Лучше бы на машине покатал...

БАЙКИ ИЗ БОЛЬНИЦЫ

В нашем отделении трое оперирующих врачей и заведующий (к нему все рвутся на операции, он же — заведующий!). Одна из врачей — женщина по фамилии Супрун. Пациентка, бабушка с плохим зрением и плохим слухом, прочитала табличку на двери врача “Супрун”, но что-то пошло не так. И вот соседка по палате спрашивает:

— Бабуль, а тебя кто оперировать-то будет?

— Супруга.

— Чья супруга?!

— Наверное, заведующего, чья ж ещё? Разве у простой супруги свой кабинет будет?

Бабуля эта подружилась с другой бабулей, тоже глуховатой. Сядут рядышком и беседуют:

— Ты химию делать будешь?

— Не буду! Мне 78! От чего помру — от того и помру.

— Ну и правильно. Я тоже буду делать, а то помру ещё.

Всё это рассказывает мне моя соседка по палате. А раз уж пошла тема плохого слуха, то рассказала она о двух своих соседках по дому. Две бабули, обе не слышат одним ухом и всё время ссорятся, кому с какой стороны стоять, чтобы друг друга слышать. И вот однажды не договорились, поругались и разошлись.

Первая бабуля пошла домой и прилегла там поспать аккурат на слышащее ухо. А вторая раскаялась, что поссорилась с подругой, и пошла к ней мириться. Звонила, звонила — нет ответа.

Монтажная склейка.

Просыпается первая бабуля и видит, что в окно её первого этажа лезет сосед.

— Ты чего, Володь? — спрашивает.

А Володя молчит, глаза таращит.

Подходит бабуля к окну, а во дворе жильцы собрались, кто не на работе, “скорая” подъезжает.

Выглядывает она в окно, видит свою подругу и кричит:

— Зин, а чего столько народу? Случилось что?

— Случилось! — кричит её подруга. — Ты померла!

ТОНКИЕ МИРЫ

Ещё одна “открытка” из детства.

Через дом от нас жила Надька-пьяница. Для нас это было удивительно: пьющая тётя. Пьющие дяди — это понятно и привычно. У кого в семье не было пьющего папы? Только у тех, у кого папы не было вообще.

У меня папы не было. Мама с ним развелась как раз по причине злоупотребления. Я видела папу на фотографиях. Даже мне, маленькой, было понятно, что я похожа и на маму, и на него.

И когда он однажды появился на нашей улице, я его сразу узнала. Никогда никакой тоски по нему я не испытывала, но в тот момент радость прям захлестнула. Я поняла, что он пришёл посмотреть на меня. Я была не одна, с подругой Гулей. Мы сидели на корточках возле моей калитки и рисовали мелками на асфальте. Гуля, симпатичная девочка-татарка, с недоверием смотрела на незнакомого дядю. А мой папа внимательно рассмотрел нас.

— Дочка! Вика! — с чувством сказал он, глядя на Гулю.

— Пап, это я, — тихо мяукнула я.

Он посмотрел на меня удивлённо.

— Я что, свою дочь не узнаю? Вика! Я твой папа!

И он протянул руки к Гуле. Хотел обнять и плакать, наверное. Но раньше заплакала я. А Гуля сказала:

— Мы сейчас бабе Зине всё расскажем!

И мы пошли жаловаться на моего папу Гулиной бабушке. А вечером я рассказала об этой встрече маме. Мама сказала, чтобы я у него ничего не брала и с ним не разговаривала. Но он больше и не приходил.

Я его отсутствия в своей жизни не ощущала. Я просто не знала, как это — жить с папой. По другим семьям видела, что преимущества, конечно, есть. И главное — газировка. “Буратино” пили только те дети, у которых в семье был пьющий папа. Потому что газировку у нас продавали в винно-водочном отделе “собачьего” магазина (он же — “сотый”, потому что номер сто, а с появлением сотовой связи — “сотовый”).

Ещё про этот магазин. Сначала он располагался на улице Трубной и назывался “Собачий”. Вроде бы в честь нашего посёлка Силикатная, он же Ново-Сырово, но в моём детстве — однозначно “Собачий”. Мама говорила, это оттого, что собак бездомных много. Потом этот магазин переехал в новое здание на улицу Сыровский тупик, а в этом завелась “Закусочная “Надежда”. На столбе даже висел указатель — намалёванная на фанере женщина Надежда с пивной кружкой, такая трогательная в своей простодушной вульгарности, что дух захватывало. Теперь того здания нет, на его месте за глухим забором — что-то двухэтажное.

Я дружила с соседской девочкой Аней. Аня была старшей в многодетной семье, у неё было ещё две сестры и брат Вова, названный в честь папы. Папа Володя получал зарплату и отправлялся в “собачий”. Вовка радостно орал:

— Пап, принеси ровки!

Если мы с Аней не были в ссоре, то на “ровку” звали и меня.

Во дворе у Ани мы пили “Буратино” и смотрели на “таинственный” дом Надьки-пьяницы. Он был перекошенный, с полуразрушенной стеной. Заросший огород казался огромным, хотя участок был, как у всех. Нам очень хотелось побывать и в этом огороде, и в доме, но родители строго запрещали общаться с Надькой. Я её даже не помню совсем. Только дом и имя. А она была какой-то невидимой.

Когда Надька умерла, её дом много-много лет стоял без хозяина. Он совсем покосился, но окончательно так и не рухнул. Будто встал на одно больное колено, а здоровой ногой ещё упирался. Упирался он до тех пор, пока не пришли новые хозяева.

Они разрушили всё до основания, а затем построили коттедж. И поселили в нём своего взрослого сына-наркомана Юру. Юра поразил нас невзрачным видом, крутой машиной и наполеоновскими планами: он собирался всем нам провести интернет (мы в частном секторе никак не могли добиться проводного интернета). Но вскоре Юра отправился на добровольно-принудительное лечение от своего недуга.

С лечения Юра вернулся с женой Юлей. Из них двоих Юра продержался дольше. Он грустил, когда Юля, вмазавшись, не реагировала на него. Тогда он тоже вернулся к своему увлечению.

Употребив, он переставал видеть Юлю, выходил за калитку и бродил по улице в поисках жены.

— Юля! Юля! — тосковал он, заглядывая на наши участки.

И мы стали звать его Юлей.

— Ты там аккуратней на улице, Юля опять жену потерял, — говорил мне муж, собираясь на работу.

А невидимая Юля в это время была дома. И может быть, даже разговаривала с такой же невидимой Надькой-пьяницей. Всё-таки в одном доме жили, если говорить о тонких мирах.

КОРОБЕЙНИК

Эту “открытку”-историю подарила мне сестра. Почти дословно привожу её рассказ.

Сижу на работе, заходит коробейник. Сует мне детские книжки:

— Великолепные детские книги, только для вас, со скидкой!

— Опоздал ты, дети мои выросли.

Коробейник тут же достаёт другую книгу.

— Только для вас, со скидкой! Уход за кожей после сорока!

— Не интересуюсь.

— Кулинария! Со скидкой!

— Не надо, иди отсюда.

— Евангелие! Матрона Московская! Со скидкой!

— Не надо, у меня всё есть.

Коробейник не сдается.

— Тогда могу предложить вам молитвослов по болящим!

— Уйди, а?

Контрольный выстрел:

— И по усопшим!

НОВОГОДНЕЕ

Мирону 25 лет, мама отказалась от него, когда ему было полгода. У него какой-то серьёзный психиатрический диагноз, он всю жизнь провёл в психбольницах. Он почти не говорит, зато сам жуёт и может выходить на прогулку с няней.

Говорит он в основном три фразы: “А мама придёт? Мама придёт. Мама не придёт”.

То есть сначала он пристаёт ко всем с вопросом:

— А мама придёт?

И в зависимости от полученного ответа пребывает в хорошем настроении:

— Мама придёт!

Или в плохом:

— Мама не придёт...

Няню (которая и рассказывает мне о своих подопечных) он тоже называет мамой. Он вообще весь женский персонал называет мамами. Но знает, что есть какая-то самая главная мама, которая коренным образом отличается от других мам.

Мирон сидит на кровати и плачет.

— Мироша, ты что плачешь?

— Мама не придёт!

В больнице суета: ждут Деда Мороза и Снегурочку. Это волонтёры, они тут уже были и почти не боятся прийти с поздравлениями. Но надо обезопасить их от буйных. Поэтому, наверное, от Мирона и отмахнулись, когда он пристал с вечным вопросом:

— А мама придёт?

— Не придёт!

Он думал, что все бегают, потому что его маму ждут.

— Мироша, вытирай сопли! Сейчас Дед Мороз придёт, а ты плачешь.

— Дед Мороз? С мамой?

— Со Снегурочкой.

Мирон вытирает рукавом сопли.

— А пода?

— Будут подарки, будут!

В отделении много проживающих с синдромом Дауна, совсем плохих, они не разговаривают и не умеют жевать. Им всю пищу измельчают в блендере. Так что с подарками тут надо осторожно. Дашь такому Мирону конфетку (Мирон жевать умеет), а даун Стас Михайлов (ага, вот прям так и зовут) отберёт и сунет в рот. И подавится. Они ведь всё в рот тянут — Стасик вон памперс свой съел, так еле откачали.

Дед Мороз вышел из лифта и остановился. Снегурочка выглядывала из-за спины. Ещё Баба Яга должна была приехать и Снеговик. Но те передумали — боятся.

Подвывая и покачиваясь, сдерживаемые персоналом проживающие выслушали короткое поздравление. Заведующий сразу с помощью магнитной карты вызвал для волонтёров лифт.

— А подарки?! — сообразил кто-то из говорящих.

— А подарки олени вам привезут! — крикнул Дед Мороз и втолкнул Снегурочку в лифт.

Они уехали.

— Оле, мам? — спрашивает Мирон.

— Олени, Мироша. Это такие помощники Деда Мороза.

Подарки будут — что-нибудь вкусненькое. Правда, оно пройдёт через блендер и утратит красоту.

Няня потом потихоньку угостит Мирона конфеткой — он-то умеет жевать.

— Мам, а мама придёт?

— Мирон, ты же её ни разу не видел?

— Нет...

— А как же мы её узнаем?

— Пода.

— Она подарки принесёт?

Он радостно кивает.

— А что она принесёт?

— То, кока-ко, пече.

Это значит — торт, “Кока-Колу”, печенье. Когда он произносит “кока-ко”, то выразительно щелкает себя по шее, намекая на алкогольную природу “кока-ко” его мечты.

— Ясно. Будем ждать.

Спустя десять минут разговор заходит на новый круг.

— Мам, а мама придёт?

— Придёт, Мироша. Потом. Сейчас у неё работы много. Перед праздником у всех много работы.

Мирон кивает. Это он понимает, не маленький.

Дедушка Мороз, пусть в этот раз ко всем придёт мама. Хотя бы во сне.

СИНИЧКИ

В багажнике у нас всегда орешки и семечки. Потому что в любой момент можно оказаться на прогулке там, где есть белки и птички. Да вот хотя бы санаторий “Ерино”, куда я дважды в неделю вожу Глеба в бассейн. Специально приезжаем пораньше, чтобы обойти кормушки.

...К овощному киоску подходит мужичок. Мы таких бомжами называем. Может, он и не бомж, но выглядит именно так. Он из тех, кто собирает на помойке цветные металлы, чтобы сдать и заработать на бутылку. Из тех, кто возьмётся сделать грязную работу в частном секторе за самогонку. От них плохо пахнет. И они не знают слов любви (зачёркнуто) без мата.

Он покупает два килограмма семечек.

— Мороз! — говорит он. — Синички. Им же только подсыпай, йоптыть.

А мог купить стаканчик самогонки. Но мороз.

Я вспомнила, что и нам надо пополнить запасы семечек. Сегодня едем в бассейн, йо...

ПОВЕСТКА

Смотрим с Глебом балетное ревю на сюжеты детских сказок. Четыре фрагмента классических балетов, и один из них — из “Золушки”.

Вот злая мачеха, вот две её дочки, вот Золушка с метлой. Приходит (припрыгивает) гонец с приглашением на королевский бал, написанным на красивом свитке с печатью.

Рядом с нами сидит мальчик лет десяти. Он громким шёпотом делится с мамой впечатлениями и угадывает сказочные сюжеты. На этот раз он говорит маме:

— Это гонец повестку на бал принёс!

Мама сердито зашептала, что это — приглашение, а повестка — совсем другое.

А я подумала, что мальчик прав. Когда тебя приглашает король (хоть куда, пусть и на бал), то это — повестка. Потому что отказаться нельзя.

СКРЕПОЧКИ

Однажды мы с Олегом поехали на рыбалку. Нам рассказали про пруд под Чеховым во-о-от с какими карасями. Очень туманно обрисовали дорогу:

— Там деревня будет, а ты левее бери, через поле.

И никаких названий. Поехали искать.

Нашли какую-то деревню. Вместо того чтобы взять левее, решили проехаться по деревне, пропитаться, так сказать, русским духом, полюбоваться берёзками.

Собственно, деревни там уже почти не было, в основном дачи разной бюджетности. Отдельно, на окраине — огромный угловой участок, даже не огороженный: недострой. Фундамент и бетонные стены первого этажа. Видно, что давно заброшено, а планы были наполеоновские, судя по бетонному лабиринту стен. Только на первом этаже вполне можно было расселить полдеревни. Мы смотрели на эти стены и обсуждали, что хозяина, наверное, убили или посадили, а без него семье стройку не потянуть.

Мимо с удочкой шёл местный житель и рассказал: “Не, хозяин жив-здоров, только разорился. Первые годы он этот участок пытался продать. Покупатели приезжали и уезжали. Кому он нужен? От города далеко, жить тут постоянно не будешь. Дача такая огромная — зачем? И снести это уже не получится: фундамент высокий, крепкий — на века делался. Ни построить ничего путного, ни огород посадить. Только землю испортил”.

Монтажная склейка.

Спустя много лет в другом месте Подмосковья — дом-дача другого человека, директора крупного завода. Завода уже нет и директора нет. В доме живёт его старенькая вдова. Плачет по мужу и по былой жизни. Участок огромный, ещё ухоженный: в гостевом домике живёт азиатская семья, они и поддерживают порядок. Например, косят поле для гольфа. Когда-то на этом месте берёзовая роща была. Но это как-то... не солидно, что ли.

— Берёзки, печки, лавочки... Вы ещё скажите — скрепы. Нет. Муж любил гольф.

А ещё есть конюшни. Тоже солидно.

— Вот тут такой жеребец стоял! Вы понимаете в лошадях? Уж поверьте, такого ни у кого не было. Муж, как заболел, продал его. Кому? Путину.

Вдова плачет. Дети их изредка сюда наведываются, а так в Москве живут. Наверное, после её смерти захотят эту дачу продать. Далеко, да и не нужно им поле для гольфа, конюшни, семья азиатов и огромный дворец, в котором можно полдня ходить и не встретиться.

За те деньги, что сюда вложены, уже не продать, конечно. Место не престижное, поле для гольфа здесь никому не нужно. Берёзку бы, чтоб лавочку в тени поставить да посидеть спокойно, душой отдохнуть. А ещё лучше — берёзовую рощу!

Вот душа у вдовы и болит: а что же останется-то, когда она к мужу уйдёт? Пустая конюшня да заросшее поле? А вот что! Покойник стихи писал. Такие стихи! Издать бы, а дети не хотят заниматься. Нашла вроде издателя, а тот в авторских листах подсчитал, чтоб заказ в типографию делать, и говорит: мало стихов, на брошюрку только. Это значит скрепочками посередине скрепить.

Скрепочками! Несолидно как-то. Какой человек был! Лошадей президенту продавал!

Работал много, такой завод держал, такой дом отгрохал! Было б время — больше стихов написал бы. И ведь какие стихи! Берёзы белые, душа русская, земля привольная. Скрепы!

А они говорят — скрепочки...

АКЫНСКОЕ

Отдыхаем с Глебом в “Этномире”.

Вечером услышали бубен и пошли на звук. У костра пел шаман Андрей. Ну, не шаман, конечно, артист. Но родился он на Камчатке и, когда впервые попробовал варёного кита, ему не понравилось. А потом мама сварила его по-другому — оказалось, вкуснейшая вещь. Очень капризное в готовке мясо, так и знайте.

Андрей показал нам, что такое акынское пение. И что такое акынский танец. Принцип тот же, что и в пении: что вижу, то и танцую. Он рассказывал простую историю о рыбаках и показывал: вот бытовое движение, вот оно же в танце.

Рыбак поймал и теперь разделывал рыбу, а в небе летел самолёт, в ресторане пили пиво, зрители танцевали у костра: рассказ-танец можно продолжать бесконечно, если знать язык.

Закончив танец, Андрей снова берет бубен, чтобы петь. Прогревает его над костром, чтобы кожа натянулась. Бубен этот плохо прокопчён и быстро впитывает влагу, кожа провисает. Лучшие бубны — те, что хорошенько прокоптились.

Около костра Глеб увидел высохший прутик, который мог бы стать деревом, но постоянные костры не дали ему вырасти. Я объяснила Глебу, что это из-за огня. Глеб вполне мог поплакать, чего я и опасалась. Но он с неожиданной лёгкостью сказал:

— Ничего, он всё-таки успел узнать, что такое жизнь.

ВАНЯ И ВИТЬКА

Впервые Глеб увидел море в российском уже Крыму, в Гурзуфе. Тогда мы жили в санатории, а в этот раз приехали в частную гостиницу, найденную крёстной Глеба.

У хозяйки гостиницы Татьяны Петровны работает Ваня-молдаванин. Честный: никогда чужого не возьмёт. Отзывчивый: только позови — поможет. И есть у него две пагубные страсти: “огненная вода” и коты.

Котов он гоняет за то, что те норовят выловить японских карасей из маленького пруда на территории отеля. Одного даже вытащили — и ладно бы съели, а то бросили. Он запутался в траве и сдох. С тех пор Ваня носится за котами по многочисленным лестницам (отель стоит на горе, номера прилеплены так, как рельеф позволяет) с угрозами, проклятиями и матюками. Но ни один кот ещё не пострадал, так что они его не столько боятся, сколько разминаются.

У Вани нет документов. Когда-то он прибился к Татьяне в поисках работы. Из родной Молдавии Ваню вывез родственник, обещал работу в Крыму и райские виноградные кущи. Но Ваня, оказавшись в раю, от восторга запил, влип в какую-то мутную историю, задолжал денег. И однажды кредиторы его поймали, избили до полусмерти и укололи наркотой. А потом ещё и ещё. Ваня крепко подсел на иглу. Дядька его в свой виноградный рай больше не пустил. И тогда Ваня пошёл по горам и косогорам Южного Крыма искать спасения.

А Татьяна как раз выгнала рабочего Витьку. Дело было так.

Витька тоже пил.

Однажды послали его рабочие за бутылкой, он купил лимонад и водку. Лимонад открыто несёт, а водку за бетонной плитой прячет.

Татьяна Петровна сверху всё видит.

— Вить, покажи, шо несёшь?

Витька сильно картавил.

— Пьетновна, лимонад. Вот те кьест.

Татьяна тихонько спускается, прячет его водку в багажник своей машины. Вечером Витька шасть за плиту — а там пусто.

— Вить, а ты шо такой грустный, заболел?

— Пьетновна, пьетставляешь, там какие-то пидаясы бутылку сп...ли.

А потом у него подруга появилась, Надька. Поселилась у Витьки, подворовывать стала. Сначала Татьяна увидела у неё напольный ковёр из гостевого номера.

— Надь, это у тебя откуда?

— Из мускиоска.

Мускиоском она называла мусорку.

Потом полотенца из номеров стали уходить. Татьяна Надьку выгнала, а Витьку бы пожалела, но он за Надькой ушёл. Посуды, белья постельного с собой прихватили.

Татьяна только задумалась, кого на место Витьки найти, как Ваня нарисовался.

Татьяна сразу отправила его лечить наркозависимость. На первый взгляд, нормальное заведение, бывшие наркоманы организовали.

Татьяна деньги за лечение внесла, паспорт Ванин отдала. Приезжала навещать. Ваня посвежел, говорил, что на иглу больше не тянет.

— Чем лечили? Капельницы какие-то ставили, молитвы читали. В церкву они не ходили, нет, сами чего-то пошепчут — и аминь. Да мне-то шо, пусть как хотят лечат, лишь бы на пользу.

Татьяна пошла к главному врачу и сказала, чтоб готовили Ваню к выписке. А приехала забирать — её не пускают. Говорят, что она торопится, Ване ещё нужно полечиться, чтоб избавиться от зависимости окончательно, видеться с ним не надо, да он и сам не хочет.

— Как это он не хочет? Сколько я ещё деньги за него платить буду — он мне кто?

Но Ваню она тогда так и не увидела, уехала. А через два месяца Ваня сам позвонил с незнакомого номера и закричал:

— Петровна, забери меня отсюда, я тут в рабстве!

Успел объяснить, где находится. Татьяна этот “фильдым” нашла. Ваня в коровнике работал, впроголодь, без денег и почти без одежды. У какого-то местного жителя, случайно встреченного, телефон попросил позвонить. От наркозависимости, надо сказать, он избавился. А паспорт его молдавский ему так и не вернули.

И от пития он не излечился. Татьяна ему предложила от этого дела избавиться “по Довженке”. Витьку-то она к тому доктору тоже возила, когда уж совсем допился. “Идёт — сам себя не помнит: ширинка расстёгнута, оттуда бобик выглядывает и на улицу гавкает”.

Но Витька тогда сам захотел раскодироваться.

— Пришлось опять в больницу везти, шоб не подох мне на грех.

Доктору восемьдесят восемь лет, махонький такой, а штанишки под колено подшиты. Видать, лет пятьдесят назад купили ему на вырост, а он не вырос, весь в корень пошёл.

Вот и с Ванькой уже договорились к этому доктору в штанишках ехать. Ванька аж загрустил, котов не гонял. Они обнаглели — не только к карасям, а и к черепахам лапы запустили.

А на следующее утро как нам уезжать — нет Вани. Оказывается, ночью, на прощание с последней вредной привычкой, упился Ваня до судорог и чертей. Вызвали “скорую”, врачи уколов ему навтыкали, капельницу поставили, а забирать не стали.

Татьяна везла нас на машине на вокзал и по телефону спорила со своим сыном. Сын настаивал, что Ваню надо выгонять. А Татьяна кричала в трубку:

— Куда он такой пойдёт, без документов? Закодируем по Довженке, и пусть работает! Грех на себя не возьму! Иди, глянь, как он там? Жив хоть? Приеду с Симферополя, сядем, поговорим тихо.

Мы ещё к вокзалу не подъехали, как сын доложил Татьяне, что Ваня оклемался и уже гоняет котов.

ДЯДЯ КОЛЯ

И ещё из Гурзуфа.

Дядя Коля работает на стройке у Татьяны Петровны.

Мы едим черешню на открытой террасе, когда он спускается по лестнице с верхней строительной площадки.

— Здравствуйте, бабушки, девушки. Или кто вы есть-то? Я вот, например, сам не знаю, кто я. В армии служил с татарами, хотя мама у меня русская, отец украинец, а дед — татарин. Как так? Да вот так! Видишь, морда у меня какая? Меня хотели в штабе оставить, а татары не отдали. Малой, иди сюда, будем черепах кормить. Тебя как зовут? Глеб? А меня — дядя Коля. Вот смотри, эти красноухие — хищники, они кусаются. Если палец им сунуть, вцепится — всё, не дёргайся, сиди жди, когда сама отпустит. Иначе без пальца останешься. У меня напарник был, тоже тут работал в прошлом году, Саня. Спьяну взял красноухую в руки и губы вытянул, вроде как поцеловать её. Она ему полгубы откусила.

Дядя Коля вылавливает черепаху, Глеб отскакивает.

— Да ты не бойся, малой, это ж Игорь, он не красноухий. Он ебач. Чё твоя мамка так смотрит? Е-ба-ч. Европейская БАлотная Черепаха.

— БОлотная, — уточняю я.

— А я что говорю? Он добрый. На трассе я его нашёл. Почему Игорь? Это из “Уральских пельменей”. Не знаешь? Глеб, твоя мамка вообще ничего не знает. Чё, не помнишь? Как они там: “Игорь! Игорь!” А отчество его — Николаевич. Потому что я — Николай. Я ему как отец. Купались сегодня? Как водичка? А я уже два года на море не был.

— Как это? Вот же оно, рядом.

— Работаю. Это вы здесь отдыхаете.

— Так ты бы не с нами трепался, а на море сходил.

— Да? И правда, пойду.

Дядя Коля возвращается часа через два. Пьяный до изумления. Поднимаясь по лестнице, спотыкается, наступает на розу, отскакивает и хватается за ствол хурмы.

— Ты хоть искупался?

— Я работаю! Когда мне? Два года на море не был...

ПЕРВЫЙ ВЫПУСКНОЙ

— Мам, возьми пять пачек платков. Я буду плакать.

У Глеба сегодня первый выпускной.

Я не любила детский сад. Глеб пошёл в тот же садик. И он его полюбил.

Сюжетом представления было путешествие на воздушном шаре.

— А кто это летит на чёрном шаре с чёрным флагом? — спрашивает воспитательница.

— Пираты! — должны ответить дети.

Но кто-то из мальчишек опережает дружный хор и громко выкрикивает:

— Фашисты!

В моём детстве казалось, что это слово из книжек да из детских игр. Этот мальчик услышал его в новостях.

Посмотрела фотографии со школьного выпускного. Девочки в коричневых платьях и белых фартуках! Я окончила школу в 90-м, и у нас уже была синяя форма, но на выпускной мы надели коричневые платья и белые фартуки. А ещё у нас было круто, если ты в короткой юбке и кроссовках. Так вот, нынешние выпускницы в коротких платьях и кроссовках!

Всё возвращается: и детский сад, и мода на кроссовки с платьями, и фашисты...

НЕПРОПИВАЕМАЯ ЧАША

Непропиваемой чашей муж сестры Сергей назвал однажды банковскую карту, на которую мы скинули ему денежные подарки на день рождения. Воспользоваться этой картой сразу он не мог, не помню уже, по какой причине. А это значит, деньги там хранились и копились, и накопились на холсты и краски.

Сергей — художник. По своим сюжетам он пишет очаровательные картины в лубочном стиле, но, к сожалению, редко. Чаще делает копии картин или фотографий.

Когда он спросил, копию какой картины я хотела бы в подарок на 8 Марта, я ляпнула:

— “Бар в “Фоли-Бержер””.

Сергей открыл в интернете картину Эдуарда Мане и приступил к работе. Через пару дней я спохватилась и позвонила сестре:

— Что я наделала! Я заказала Серёже “Бар в “Фоли-Бержер””!

— Да, сложная картина, — сказала Рита, — но, ничего, справится.

— Не в этом дело! Там столько бутылок! И практически без закуски! Не будет ли это провокацией?

— Всё в порядке, он работает, пьёт исключительно чай.

На праздник Сергей подарил мне картину. Сказал, что сложнее всего было писать цветок на груди девушки.

Я не стала уточнять, в чём сложность. То ли цветы — не его тема, то ли грудь отвлекала. Могу только сказать, что чаще всего Сергей копирует Рубенса. Излишки Рубенса Рита отправляет на дачу, где сама бывает нечасто.

Приближался мой 50-летний юбилей, и Сергей снова спросил меня, какую картину я хочу в подарок.

Ответ у меня уже был: осенний пейзаж. Да не абы какой, а чтоб во всей красе предстал передо мной уральский посёлок Новая Пашия.

Мой дед некоторое время жил с семьёй в этом посёлке, в годы войны поднимал цемзавод. Цемзавод до сих пор работает в Горнозаводске. А фото современной Новой Пашии я нашла в интернете, распечатала и отдала в работу Серёже.

Наступил день рождения. Отмечать отправились к Рите, потому что у неё много места и возможность сделать шашлыки. Мне не терпелось увидеть картину. Но Рита мрачно сказала:

— Я его чуть не убила, он всё испортил.

“Что там можно испортить? — не понимала я. — Деревья и домики, домики и деревья”.

И тут я увидела картину. Осенний Урал. Деревья и домики. А в левом нижнем углу картины сидит обнажённая женщина. Обхватив колени руками, отвернувшись от зрителя, она смотрит на Новую Пашию.

— Кто это? — спросила я.

— Вот и я спрашиваю! — сказала Рита. — Зачем здесь твой Рубенс?

— Посмотри внимательно! — оскорбился художник. — Тут до Рубенса — несколько десятков килограммов!

— Мане?

— Нет!

— Так кто же это? Что она здесь делает? — напирали мы с Ритой.

— Она ностальгирует! — сказал Сергей.

— Но почему она ностальгирует на моём подарке? — всё-таки не понимала я.

Мой муж, всё это время молчавший, вдруг медленно повернулся к Сергею.

— Ты что же это?.. Как тебе в голову такое пришло?!

Было очевидно, что он что-то понял, чего не поняли мы.

Сергей попятился.

— Ты не подумай чего... — сказал он. — Это я так выразил обнажённость её души. Беззащитность перед потоком времени, которое уносит память о предках, о местах, где они жили... И вот она смотрит на Новую Пашию, в которой никогда не была физически, но её душа всегда стремилась...

И тут до меня дошло. Я узнала женщину.

— Это что, я?

— В каком-то смысле, — осторожно сказал Сергей.

— В каком? — строго спросил мой муж.

— Я же объяснил! — обиделся художник. — В метафорическом!

Мы с Ритой расхохотались, окончательно смутив Серёжу.

— А в этом что-то есть, — сказал мой муж. — Если тебе не нравится, я заберу картину себе.

— Вот! — обрадовался поддержке Сергей. — Ты меня понял!

— Так, стоп, — сказала я. — А я, значит, останусь без подарка? Нет уж. Мою обнажённую душу надо закрасить, оставить только деревья и домики.

Мужчины были против. Женщины — за. Сергей закрасил меня, получилось то, что я хотела.

Но я знаю, что у мужа где-то есть фотография картины с женщиной. Может, это и правильно. Может, мы с Ритой были неправы. Не оценили. Не поняли. Не сберегли. Трудно с этими шедеврами. Поди пойми — что на века, а что на дачу.

СОТВОРЕНИЕ МИРА

Мы с Глебом в речном круизе, одна из остановок — город Мышкин. Мы нацелились целый день посвятить мышам. И вдруг нам предлагают экскурсию в село Мартыново — населённый пункт, отрезанный от мира и сохранивший свой язык и уклад.

Я думала, Глеб откажется. Но он вдруг сказал:

— Хочу в Мартыново.

Мы сели в микроавтобус и — поскакали по кочкам за границу привычного мира.

Экскурсовод бахорил (говорил) на своём языке. Набахорил, что самоназвание у этноса — кацкари, потому что проживают в бассейне реки Катки, на территории бывшего Кацкого Стана. Этнически население — смесь славян и мерян (финно-угров).

Сейчас в селе проживает примерно 90 человек. Они бережно сохраняют свой язык и говорят на нём. Их речь можно слушать бесконечно.

Я уезжала оттуда, совершенно влюблённая в село, людей и их речь. Но что-то я всё-таки заподозрила в этом ладно скроенном этническом заповеднике.

Добравшись до интернета, села читать о кацкарях.

Кацкари оказались искусственно сформированной этнической группой. Началось это в девяностых. Тогда все выживали, как могли.

Жители Кацкого Стана не взялись за кистени и не бросили свою землю. Они придумали себе мифы, историю и язык.

Вот что у них получилось.

Произошли кацкари от Белой коровы. До сих пор они держат потомков праматери-коровы. И туристы могут угостить белую кормилицу специально выданным хлебом.

Сначала не все жители вымирающего села Мартыново согласились признать себя какими-то кацкарями. Но к ним потянулись туристы, появились своя газета и музей. И увидели они, что это хорошо.

Теперь там все кацкари, а в пополнении словаря своего “исторического” языка принимают участие всем селом.

Их язык — это песня! Гремучая смесь устаревших и просторечных слов, “детских” словечек. Они ёкают и заменяют буквы: например, слово “одно” произносят как “онно”. И так это у них ловко, иронично и “исторично” получается, что не сразу понимаешь подвох.

Маску они называют харей. Различные устройства и гаджеты — писигами. Зрителей — гляженными. Слово “примаскалить” означает “приехать” в несколько ироничном (или, скорее, неопределённом) значении. Не приехал на машине, не прилетел на самолёте, а как-то добрался — примаскалил. (Чувствуете намёк? Самые богатые туристы откудова? То-то.)

Они говорят “обызъянить”, когда речь идёт о покупке. И объясняют: “У нас другое мышление. Вот вы что-то купили — и считаете, что разбогатели на эту вещь. А мы считаем: купил — обеднел, нанёс ущерб карману, изъян”.

Хорошо — дарома. (Даром — это же всегда хорошо, кто спорит?) А плохо — говёно. Только это не от того слова, о котором все подумали. Это от слова “говеть”. Не в религиозном смысле, ни боже мой. В самом прямом — голодать. Кто много голодает, говеет — тот плохо выглядит и болеет. Говёный становится, совсем плохой.

В интернете есть словарь кацкого языка. Экскурсоводы разыгрывают сценки с переодеванием. Народный театр кацкарей — это когда мужчины играют женские роли, а женщины — мужские. И это такие таланты! Куда там многим нашим заслуженным, не к ночи будь помянуты!

Туалеты у кацкарей — в виде зелёных пирамид. Это чтоб и нужду справить, и чакры, по-индийски говоря, прочистить.

Если будете в тех краях, примаскаливайте к кацкарям, оно того стоит, там дарома. Хороших фотографий написигаете.

А у меня дома до сих пор хранится “мешечек от неспихи и говёного настроения”. Ароматы трав уже выдохлись, а радость осталась.

БАРСИК

Сыну шесть лет. У него есть котёнок Барсик. Игрушечный. Но Глеб ему нарисовал кухню, спальню, ванну, игрушки, книги, еду, одеяла. В общем, живёт Барсик получше многих. Каждый вечер Глеб кормит Барсика и укладывает спать. По выходным они занимаются чтением и счётом. Читать Глеб научился сам, когда учил Барсика.

По утрам Глеб часто забывает разбудить Барсика, потому что сам в полусонном состоянии идёт в детский сад. Вечером он сокрушается: Барсик опять весь день спал!

И однажды я отвела Глеба в сад, пришла домой и подняла Барсика. Ну, как подняла? Он лежал, а я его посадила.

Глеб пришёл домой и говорит:

— Мама, Барсик встал!

— Это, — говорю, — я его подняла.

— Спасибо, мам! А ты его покормила?

Упс... Нет, конечно. Но соврать я почему-то не смогла. Честно сказала:

— Извини, нет.

— В следующий раз покорми.

Отвела Глеба в сад, пришла домой. Барсик! Лежит. Я его посадила. Ну, не кормить же. А что я сыну вечером скажу?

И я его покормила. У него корм нарисованный, надо его в этот корм мордой ткнуть и подержать.

Теперь, приходя из сада, я первым делом поднимаю и кормлю Барсика. Чувствую себя глупейшим образом, но начинаю привыкать.

Как в анекдоте: “Сеня, ты счастлив? — А шо делать?”

ИЗ ЖИЗНИ ПЕРФЕКЦИОНИСТОВ

Однажды 30 декабря пошли мы с Олегом в Консерваторию. Большой зал как раз открылся после реставрации. И вот мы, такие новогодние, рассаживаемся и предвкушаем. Рядом с нами садятся мама и сын.

Сын говорил ломающимся голосом и был фантастически похож на кролика из советского мультика про Винни-Пуха. Кролик долго пересаживался, меняясь с мамой местами: то справа от неё сядет, то слева — всё искал нюансы звучания, хотя ничего ещё не звучало, кроме благоговейного покашливания взволнованных зрителей. Наконец, он выбрал позицию и навострил уши. Они обсудили с мамой репертуар консерватории за последние сто лет, до- и послеремонтные нюансы бликов на портретах композиторов. Наконец, он задрал очки кверху.

— А потолок не решён... — глубокомысленно изрёк Кролик.

Раздались аплодисменты: на сцену выходил маэстро Спиваков.

Кролик возвысил голос:

— Не решён потолок! — припечатал он.

МУЖСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ

Зимой 2002-2003 мы с Олегом ездили на “жигулях”, одиннадцатилетней семёрке.

Как-то застряла я в снегу на дороге уже на подъезде к дому. Мне оставалось свернуть на свою улицу — и вот на этом манёвре я и сдулась, не смогла выскочить из глубокой колеи. Перегородила дорогу. Сзади машина остановилась, выходит мужик и давай орать:

— Ты чё, дура, обезьяна, тупая баба, тут раскорячилась?! Вали отсюда!

Я бы и рада, но не могу. Помочь мне — мужику в голову не пришло: он сел в машину, хлопнув дверцей, и смотрел на меня, как удав Ка на бандерлога.

Благо, дом рядом, мобильник (с антенной) уже имелся. Прибежал муж, нас с машиной вытащил.

На следующий день уже Олег был за рулём и застрял там же при таком же манёвре. Я пассажиром ехала. Опять сзади машина (другая ли, та же — я от обидных воспоминаний не различала), выходит мужик:

— Ну что, брат, застрял немножко? Давай помогу!

Брат застрял! И главное — немножко. Да нормально он застрял, не меньше, чем я, обезьяна.

И помог мужик. Вытолкал машину вместе со мной и Олегом.

Какой сделаем вывод?

Женщина застревает в колее, потому что дура. А мужчина — потому что снега много.

КОЗЬЕ МОЛОКО

Началась эта история в середине семидесятых.

Вероникина бабушка серьёзно заболела — саркома десны. Очаг вырезали и облучили. Сожгли весь рот и горло, язык на всю жизнь остался бугристым и фиолетовым. Вкус еды не чувствовала, да и есть не могла. Зубы выпали в течение двух лет полностью.

— Чем лечиться? — спросила бабушка у доктора, выписываясь с метастазами. Умирать ей было нельзя: она нужна была внукам.

Врач сказал:

— Козьим молоком.

И велел прийти через год, сдать кровь. Если не умрёт, конечно.

Бабушка собрала смертный узелок: самое красивое платье, чулки, панталоны, тапки новые, платок цветастый, бюстгальтер хороший, сатиновый. Купила козу. Научилась доить. Пила молоко и ела белый хлеб — больше ничего не могла.

Летом, когда отоплением не пользовались, в доме появлялась сырость. Бабушка доставала смертное и вывешивала просушиться на солнышке.

Через три года вспомнила, что надо сдать кровь. Пришла к врачу.

— Долго шли, — сказал он.

— Закрутилась, — сказала бабушка. — Коза котилась, внуки росли... некогда.

Кровь оказалась чистой.

Бабушка держала уже несколько коз, излишки молока продавала. Сменила смертное в узелке: мода на месте не стоит, отставать нельзя. Купила новые тапки, чулки, платок ещё красивей прежнего. Внучка сшила ей розовую кофту с ангелочками, к ней бабушка подобрала юбку. Летом вывесила всё это добро сушиться, соседи через забор таращатся — загляденье!

Внук и внучка выросли. Женька стал пить. Детей у него было аж четверо, все на него похожи, кроме младшей. Но до того хорошая девчонка получилась, самая умная! Женька её больше всех любил, хоть и думал, что не его.

Через десять лет после операции бабушка начала слепнуть. Коз продала, а тут и дом её снесли, квартиру дали. Внук Женька к ней перебрался жить, а жена от него ушла.

Бабушка очень любила Женьку. Наверное, больше, чем Веронику. Веронике что сделается? Она выучилась, теперь работает. А Женька — непутёвый, пьющий. Пьянство — оно хуже рака, прицепится — не отвяжешься.

Бабушка совсем ослепла. Ну, ничего. Без зубов жила — и без глаз жить можно. По дому всё делала — и суп варила, и прибиралась. Знала, где Женька деньги прячет, — за унитазом. Бывало пересчитает, сколько там у него. Как-то полезла считать — а деньги другие какие-то. Реформа, что ли? Женька пришёл, спросила его. Оказалось — нет, не реформа, а доллары.

После облучения прошло сорок лет. За это время она несколько раз меняла смертное на новое, чтоб в гроб не стыдно лечь.

Правнучки выросли, уже женихались вовсю, кроме самой умной, та в Бауманку поступила. Женька пил и однажды умер от этой заразы.

Бабушке было 94. Как раз смертное недавно сменила — правнучки халат байковый подарили и платок шерстяной, носки сама связала. Уже не про красоту думала, а чтоб тёплое было.

После похорон Женьки бабушка легла спать и уснула насовсем. Без глаз жить приспособилась, без зубов тоже, а без любимого внука — не получилось. Похоронить велела рядом с Женькой: за ним приглядывать нужно.

ПЕТЬКА

Петька вырос в детдоме. Всяко его по жизни помотало, а к тридцати годам прибился он к Серёге. Серёга этот в конце девяностых набрал “дикую” бригаду из жителей Тульской области и привёз их ремонтировать Москву и область. Учились мужики прямо на объектах, некоторые до бригады вообще ничего по строительству не умели.

Петька оказался способным. Плитку аккуратно клал, электрику мог сделать, канализацию проложить, всегда прибирался за собой. И был честным, даром что детдомовский. Деньги на столе забудь — ни копейки чужого не возьмёт.

Иногда Петька вёл себя, как ребёнок. Красит дом, вдруг видит — лягушка в траве скачет. Поймает её и тоже покрасит.

— Петь, она же погибнет теперь, она кожей дышит.

— Да?

Побежит её догонять, да уж поздно.

Или разбирает старую крышу, а в складках шифера — воробьиное гнездо. Возьмёт крошечное яйцо и выпьет.

— А что? Куриные пьём, а это почему нельзя?

Серёга своих рабочих разносолами не баловал. Купит прогорклого ржавого сала, “взрывпакетов” (лапшу быстрого приготовления) — не подохнут. А зарплату перед самым отпуском каждому отдавал, чтоб сразу не тратили, так что приходилось есть, что купил. Одна надежда была на нежадных хозяев, у которых работали: что обед соберут или хоть чаю дадут с печеньем.

Петька был на особом счету, правая рука Серёги. У него, бывало, кое-какие деньги водились. Петька не жадничал. Купит пельменей развесных, укропу с петрушкой у хозяев с огорода попросит — и сварит на всю голодную бригаду змеиный супчик. Это когда пельменный бульон не сливаешь, а маслицем заправишь или сметанкой да зелени огородной туда, перчику, можно ещё специи из “взрывпакетов” добавить, они там отдельно. Вкусно!

До того хорош был Петька, хоть и маленького росту, и рыжеватый, что хозяйки принимались подбирать ему невест из соседок. Вот Лиза, например, которой канализацию прям в болото за забором выводили, — хороша? Ну, с чудиной. Ну, постарше. А чего тебе, детдомовскому, копаться? Бери, что дают. Но Лиза была раза в четыре крупнее Петьки, задавила бы его во сне. “Ну её”, — не рискнул Петька.

И вообще, ему другая наша соседка, Оля, нравилась. Губа, как говорится, не дура. Оля, и правда, была красавицей. Я, помню, в детстве аж замирала, на неё глядя. Думала, за ней капитан Грей на алых парусах прилетит. А она стала встречаться с каким-то лысым колобком. Мы, девчонки, всё ждали, когда она с ним поссорится, но не дождались — Оля за него замуж вышла.

Так что Петька на Олю (тоже старше его, но всё такую же красивую) только издалека смотрел. Разве что укропчику попросит для змеиного супчика — просто чтоб рядом постоять.

В отпуск Петька не ездил — некуда. Говорил, что был женат, что есть у него сын, но растит его отчим. Вздыхая по Оле, Петька всё же был не против приглядеться к другим невестам. Наличие детей его не пугало.

— Моего же кто-то растит, и я чужого растить буду.

Но что-то не складывалось с семьёй. Тогда он завёл собаку. Ну, как — завёл? Подобрал на улице. Она была тощая, невзрачная и не переносила неволю, всё пыталась сбежать. Привяжет он её к забору — она поводок перегрызёт и ещё подкоп сделает. Тогда Петька приковал её цепью к двадцатикилограммовой гире у нас в старом гараже. Откуда и зачем там была эта гиря, я не помню. А пол в гараже был бетонный. Собака попыталась грызть цепь, потом копать бетон. Безуспешно. Тогда она дошла с гирей до ворот, доволокла на цепи двадцать килограммов, для чего пересекла весь двор, и там уже свалилась без сил, высунув нос на волю.

Серёга велел Петьке отпустить собаку, но не здесь — как бы хозяев не покусала на прощанье. Петька ушёл с ней, вернулся один и рассказал: сел с ней в электричку, хотел через пару станций на платформу её вытолкать. Но в тамбуре собаку увидела красивая девушка, и собака ей понравилась. И девушка собаке понравилась. И Петька отдал собаку той красавице.

Может, правда, так было, а может, сочинил Петька, выдумал, что собака эта — он сам, а девушка — Оля...

Прошло несколько лет. Повстречав одного из рабочих Серёгиной бригады, мы спросили у него о Петьке. Рабочий рассказал, что Петька так и служил Серёге верой и правдой, даже стал вхож к нему в дом, ему там комнату отвели. Серёга полностью доверял Петьке, за один стол со своей семьёй сажал. Казалось бы, чего ещё надо? Живи, как барин.

Но однажды Петька с другими рабочими перекрывал у кого-то крышу. Сделали перекур. Петька не курил. Он смотрел вокруг, на вольную волю, и увидел внизу идущих куда-то не то бродяг, не то пьяниц.

— Хорошо бомжам! Идут, куда хотят! — сказал Петька.

Спрыгнул с крыши, как был — в трениках да кедах — и догнал бомжей. И ушёл с ними. Больше мы о нём не слышали.

ВНУТРЕННЯЯ СВЕКРОВЬ

Глебу шесть лет. И крайне маловероятно, что я дотяну до внуков, хотя, конечно, очень стараюсь.

Но при виде некоторых его ровесниц во мне уже сейчас просыпается внутренняя свекровь.

Пошли мы с ним кататься на ватрушке на ближайшую горку. Мы были одни. Я показала Глебу, где удобней взбираться. Он пару раз залез прямо по льду, но потом понял, что тратит на это слишком много сил, и стал забираться по моему маршруту. Вскоре к нам присоединилась девочка Ксюша с ледянкой. Ксюша быстро отбила ледянкой попу и сказала, что тоже будет кататься на нашей ватрушке. Глеб не возражал.

Ксюша, надо отдать должное, очерёдность соблюдала. Но взбиралась она по самому отвесному склону. Она падала и вопила:

— Помогите мне! Дай руку!

Глеб тащил её наверх, она упускала ватрушку, Глеб бежал за ватрушкой, толкал Ксюшу сзади, а она тянула ко мне руки:

— Помоги, что ты стоишь?!

Глеб затолкал её наверх, сел в ватрушку, Ксюша сказала мне:

— Толкать буду я!

И со всей дури запустила его с горы. Моя внутренняя свекровь дрогнула. Хорошо, что у Ксюши мало сил.

Глеб показал ей, где удобнее подниматься. Она один раз без проблем поднялась. Один раз. Потом она ещё много раз карабкалась по ледяному склону и вопила:

— Помогите! Дай мне руку! Я не могу залезть!

— Ты... почему... не пошла... там... — пыхтел Глеб, снова и снова втаскивая её на горку.

— Держи меня! Ватрушку держи! И ты держи! — орала она ему и мне.

Потом она придумала, скатившись в ватрушке, не вставать вовсе. Глеб кричал:

— Всё, остановка! Поднимайся!

Бежал к ней, волнуясь: что же она не встаёт?

— Ты меня разбудил! — верещала Ксюша. — Я отдыхаю! Я хочу спать! Иди к себе и не ори!

— Моя очередь кататься!

— А я хочу спать!

Предложить ему хотя бы свою ледянку ей в голову не пришло.

И Глеб пытался втащить её на ватрушке в гору.

А потом мама позвала её, и Ксюша пошла к ней.

— Ты сказала “до свидания”? — спросила её мама.

Ксюша не ответила и даже не оглянулась.

Глеб, получив свободу, ещё пару раз прокатился и запросился домой: все силы были потрачены на спасение упрямой Ксюши.

Мою внутреннюю свекровь долго ещё трясло. “Не дай Бог! — думала она. — Да минует нас чаша сия!..”

КАК Я НЕ СТАЛА БИБЛИОТЕКАРЕМ

После школы я подала документы на режиссёрский факультет ВГИКа. Но не прошла даже отборочный творческий конкурс. Больше мне никуда не хотелось, и я загрустила. Мама достала припрятанную ею на такой случай вырезку из “Московского комсомольца”: “Библиотечный техникум приглашает!” Если аттестат был без троек, то техникум приглашал без экзаменов. Это мне подходило, потому что от огорчения я вполне могла провалить экзамены даже в школу дураков.

Я, отличница, надежда школы, стала единственным выпускником нашего класса, кто в первый же год не поступил в вуз. Своеобразный рекорд.

Два года я осваивала профессию библиотекаря и думала: только бы не работать в библиотеке!

1992 год. “Распределение” как явление доживало последние дни. Выпускников техникума с московской пропиской ещё распределяли. А без оной — нет. И вот я прохожу финальную практику в одной московской библиотеке, и меня зовут туда работать безо всякого распределения. Я в ужасе, но выбора нет. И вдруг звонят из деканата техникума и просят приехать. Приезжаю. Мне там говорят:

— К нам поступила заявка из редакции “АиФ”. Знаешь такую газету?

Кто ж её не знал тогда? Она была занесена в Книгу рекордов Гиннеса за самый большой тираж периодического издания.

— Москвичей мы распределили, нет свободных. А ты училась хорошо. Пойдёшь?

Я ещё и задумалась. Просто не понимала, зачем в газете библиотекарь. Мне декан библиотечного техникума и говорит:

— Ты что, ещё думаешь? В библиотеке хочешь работать? Беги!!!

И я побежала на Мясницкую.

Оказалось, что в “АиФ” хотят сделать свою библиотеку. Но под неё ещё не освободили помещение (комнату, унаследованную от психоневрологического диспансера). И меня временно взяли в отдел писем.

В мои обязанности входило ездить на Главпочтамт за письмами читателей. Хотя от редакции до почтамта было метров пятьсот, приходилось ездить с редакционным водителем. Каждый день мы привозили по два огромных мешка писем. Соцсетей тогда ещё не было, и народ писал в газеты.

Потом мы эти письма сортировали. Адекватные и интересные — по отделам согласно тематике. Больше всего писали в социальный отдел с просьбой сделать перерасчёт пенсии. Немало писем было от пациентов недавно съехавшего отсюда психдиспансера. Я помню “Новую библию”. Один дядя написал Библию, в которой Бог общался с Человеком цитатами из газет. “Ибо сказано в газете “Красная Звезда” от 14 апреля 1993 года...” Эта рукописная “книга” долго лежала у меня в ящике стола на работе.

Рассортированные письма и газеты я разносила по отделам. Подписку на всякую периодику тоже оформляла я. Самым таинственным в редакции был отдел, который назывался “За железной дверью”. Дверь там и правда была железная, а за ней на “яблоках” верстали газету. Руководил отделом Алексей Микулин. Сейчас он лепит из пластилина старую Москву.

Однажды Алексей пригласил меня работать в свой отдел. А я компьютер и близко не видела. Но научили. Высшим пилотажем считалось сверстать рекламный разворот — уж очень много разных элементов там было. Нам присылали не готовые макеты, а рекламные тексты. Мы знали только размер оплаченного модуля, а дизайн придумывали сами. Настал день, когда и я сверстала такой разворот. Рамочки, разные шрифты, штучки и виньеточки — восторг! Рамочки брала из стандартного набора. Как раз когда я работала над полосой, в наборе появилась новая ажурная рамка. Я её использовала для маленького рекламного объявления.

Перед выпуском плёнок для типографии Лёша лично проверял все полосы. Во всяком случае, мои, как новенькой. Вызывает он меня к себе. Перед ним — рекламная полоса.

— Ты верстала?

— Я! — с гордостью говорю я.

— Молодец! Только вот эту рамку больше не используй.

И показывает ту самую новенькую ажурную рамочку.

— Почему?

Он даёт мне лупу. Я вглядываюсь. Рамочка состоит из многократно набранного без пробелов матерного русского слова из трёх букв.

— Это я учился шаблоны для рамок делать, — говорит Лёша, — не успел предупредить, шустрая ты очень...

Кстати, библиотека в “АиФ” так при мне и не появилась. У нас даже своя парикмахерская была, а библиотеки не случилось. Но я не виновата: освобождённую комнату занял отдел проверки.

Через некоторое время появились разные тематические приложения к основному номеру, и уже я сама набирала сотрудников в новый отдел для вёрстки приложений и сама обучала их. Путь в библиотеку был перекрыт окончательно.

САНДАЛИИ ТОЖЕ ПЛАЧУТ

Забираю Глеба из сада.

— Мам, я хочу тебе сказать... Они были такие одинокие, никому не нравились, их все пинали. Можно, мы возьмём их домой?

— Кого?!

Глеб достаёт из кармана два камня. Даже не камни это, а бетонные сколы. Не удивляюсь, что они никому не нравились. А у Глеба слёзы в глазах. Он же видит, что я их тоже не готова полюбить.

— Хорошо, возьмём. Только искупаем их.

Отмыли мы дома эти недоразумения и поселили на балконе. Они, небось, и не мечтали о такой житухе.

А потом у Глеба порвались сандалии, в которых он ходит в группе в детсаду. Я давно подозревала, что они ему малы, но Глеб категорически отказывался их менять. И вот они порвались, наконец. Беру их и несу к урне, чтоб домой не тащить. Оглядываюсь на сына. О, эти глаза!..

— Глебушка, а что же с ними делать? Только выбросить.

— Я понимаю. Но давай не здесь. Они плакать будут.

Принесли сандалии домой. Упаковали в красивый пакетик и выбросили в родную урну.

Едем в машине, слушаем по радио историю о том, как одна мама шла по супермаркету и складывала в тележку продукты. А её дочка тоже складывала — те товары, которые другие покупатели передумали брать и выложили не на свои полки. “Их бросили, они никому не нужны. Давай возьмём их себе”, — сказала дочка.

Я засмеялась.

— Мам, а что смешного? — спросил с заднего сиденья Глеб. — Представляешь, как им грустно, что их бросили?

Как будущая свекровь я немного беспокоюсь, по какому принципу Глеб будет выбирать себе жену...

ЛЕТНЯЯ ИСТОРИЯ

Мы отдыхаем в посёлке Орджоникидзе, что под Феодосией. Хозяйка отеля Лиля рассказывает историю, которая начинается, как красивая сказка.

Гуля работала на кухне уже четвёртый сезон. Была довольно жёсткой с персоналом, ответственной. Пришла работать — светилась от счастья: встретила любовь. У неё был сын от первого несчастливого брака. И вот повезло встретить Марата, который принял её с ребёнком.

Марат жил недалеко, в Феодосии, часто приезжал к жене, вместе ходили на море.

На следующий сезон Гуля уже не так светилась. Ну, это понятно: медовый месяц — это только месяц. Третий год Гуля опять работает в Орджо. Марат дома, уже с двумя детьми. Гуля и Марат расписались: он повёл её в загс, как только она получила в наследство от вырастившей её бабушки дом в Феодосии и некоторую сумму денег. Гуля купила машину, сама приехала за рулём. Теперь муж её жёстко контролировал. День был расписан: он звонил по графику, она должна была включить громкую связь и доложить, где она. Он не работал, все деньги забирал, приезжал за ними лично.

На четвёртый сезон Гуля практически весь день ходила с телефоном, прижатым плечом к уху. И готовила, скрючившись, шея уже не выпрямлялась от напряжения. Марат хотел слышать, где она находится. Он по-прежнему не работал. Младшего сына оставлял со старшим и просаживал деньги жены. В том числе на женщин. Он и не скрывал. А куда она денется, кому нужна с двумя детьми? Так же ей говорила бабушка, когда её мама умерла, а папа бросил маленькую дочку:

— Кому ты нужна, кроме меня? Даже родители тебя бросили.

Гуля, хорошо зарабатывая, имея дом, модельную внешность, работоспособность и жёсткий характер, становилась безвольной от одного только голоса Марата в телефоне.

Однажды, когда она рыдала вечером от усталости и страха, Лиля сказала ей:

— Пошли купаться, а телефон оставь.

И Гуля взбунтовалась: пошла с ней на море.

Телефон звонил в пустом номере.

Марат приехал тогда, когда они шли с моря. Затащил жену в машину как была — в купальнике — и увёз. Она кричала, звала на помощь, Лиля пыталась вытащить Гулю из машины, но пришлось буквально выскакивать из-под колёс. Гуля крикнула, что он её теперь убьёт.

Документы и вещи Гули остались в номере. Лиля позвонила в полицию и всё рассказала. Полиция перехватила машину под Феодосией. Марат орал:

— Это моя жена, не имеете права!

Но Гуля просила:

— Помогите!

Полицейские сами отвезли Гулю в её дом, где были одни сыновья. Она написала заявление о похищении. Марат скрылся у родных.

Родные пришли к Гуле и сказали:

— Отец твоего сына теперь сядет на 25 лет, забирай заявление, не бери грех на душу.

Они врали. Какие 25 лет? По какой статье? Но она поверила и забрала заявление. Вернувшийся Марат даже отпустил жену к Лиле доработать сезон: деньги он все потратил. Звонил каждые десять минут.

Предупредил: если не ответит сразу, хуже будет.

Гуля говорила, что разведётся, что на следующий сезон приедет сюда с детьми уже свободной женщиной.

Прошёл год. Лиля позвонила Гуле: набирала персонал на этот сезон. Гуля не ответила. Потом перезвонила сама и шёпотом, чтоб Марат не слышал, сказала, что не приедет, она беременна, ей скоро рожать и звонить ей не надо — не дай бог, муж услышит.

ТАНЯ

Таня и Михаил приехали на море с маленьким сыном.

Михаилу было под шестьдесят, он на 20 лет старше жены.

Когда пришла работать в его фирму, она была наивной, ничего не умеющей девчонкой. Таня влюбилась в хозяина — взрослого, красивого, умного, всё на свете знающего мужчину.

Он женился на ней, вырастил и воспитал её, научил всему. Она стала ведущим менеджером, фактически теперь фирма держалась на ней. А Михаил выгорел.

Выгорела и любовь. Теперь Таня была взрослой, красивой, умной, а Михаил старел и терял интерес к работе, семье, жизни... Держался за чувство долга, всё-таки сын ещё маленький, вот упросил на море его свозить.

Татьяна держалась за благодарность тому, уже куда-то исчезающему Михаилу.

Семью они сохранили. А любовь — нет.

Однажды вечером на отдыхе у него произошло защемление грыжи живота. Таня повезла мужа в Феодосию. Вроде и случай не сложный, но после операции — реанимация, Михаилу всё хуже.

Таня оплатила реанимобиль до Москвы, но в дороге Михаил умер.

Теперь Таня управляет фирмой. Очень хочет приехать с сыном на море. Уже который год покупает билеты на самолёт, вносит предоплату — и не прилетает. Не решается увидеть место, где умер муж.

АЛЬБЕРТ

Работала я в редакции еженедельника “Аргументы и факты” начальником отдела компьютерной вёрстки приложений. Добиралась до работы электричкой и метро из Подольска, так что обычно одевалась в джинсы — так удобнее. Но однажды купила темно-зелёное платье и приехала в нём на работу. Вызывает меня к себе ответсек Лариса, обсуждаем с ней что-то. Заглядывает в кабинет мой сотрудник Альберт, он у нас не так давно работал. Увидев, что совещание, уходит. Ничего особенного. Но, как потом выяснилось, та же история с точки зрения Альберта выглядела так.

“Заглядываю, — говорит Альберт, — в секретариат. Смотрю — с Ларисой разговаривает девушка в зелёном платье. Такая красивая девушка, сил нет. Думаю: новенькая, наверное, устраиваться пришла. Вот бы она в наш отдел! Вернулся я к себе, сел за компьютер, а все мысли только о той девушке в зелёном. И вдруг она входит в кабинет и садится к твоему, Вика, компьютеру. Я и рад, что мечта моя сбылась, что она у нас работать будет, но наглость её как-то напрягает: заняла компьютер начальницы. Подхожу к ней познакомиться, заодно и на место поставить. А это ты, Вика! Просто я тебя никогда в платье не видел”.

С тех пор один-два раза в год Альберт вспоминал историю про зелёное платье. Мы уже уволились, а он звонил и рассказывал. Лет через шесть платье в его рассказах стало синим, но суть та же: какая я в нём красивая и смелая. Дорогу самой себе перешла.

Уже давно не звонит мне Альберт. Сколько потом платьев у меня было, и гораздо красивей, но благодаря ежегодным звонкам Альберта запомнилось то, зелёное. Или всё-таки синее?..

Приехали мы с Олегом в гости к Альберту и его жене Лиде. Альберт достал электрогитару и динамик размером примерно с тумбочку.

— Ой, — испугалась я, — а соседи не будут против?

— Соседи будут рады, — уверенно ответил Альберт.

Начал Альберт играть на гитаре. Да так хорошо! Мы радуемся. Соседи, полагаю, тоже. Только жена его Лида слушает и хмурится. А уж когда он сбился немного, она прям так грозно на него посмотрела. Альберт быстро исправился. Мы заслушались — и вдруг опять немного сбился.

— Альберт, — возмутилась Лида, — мне уже стыдно гостей приглашать! Ты ни одной композиции “Лед Зеппелин” до конца выучить не можешь!

Альберт здорово рисовал. Мы с ним в тандеме подрабатывали карикатурами. Я придумывала сюжет, он воплощал. Помню нашу первую совместную работу. Нужно было проиллюстрировать материал обо всяких вредных привычках, повышающих риск бесплодия у женщин. Я говорю:

— Сидят две девушки, одна другую спрашивает: “Ты чем предохраняешься?” А та отвечает: “Пивом, водкой и сигаретами”.

Альберт нарисовал сидящих на лавочке двух пипеток, на которых пробы негде ставить.

Сам он тогда предпочитал пиво. Покупал разливное, по две трёхлитровых банки. У него был немыслимый раритет — советская сетка-авоська. Вы знаете, что в неё помещаются две трёхлитровые банки одна на другую? Вот знайте. Внешне же Альберт — вылитый актёр Виктор Авилов. Когда он только пришёл в редакцию, люди так и думали: “Авилов на интервью приехал”.

Альберт делал потрясающие серебряные украшения в стиле “кубачи”, так как долго жил в Махачкале и ювелирному искусству обучался там.

Однажды он сотворил на заказ красивый браслет с кольцами на четыре пальца (кроме большого), все кольца соединялись с браслетом цепочками. Скоро браслет должны были забрать заказчики, и мастер хотел оставить себе фотографию украшения. И не просто так, а чтобы на руке. Браслет был маленький, на тонкую руку и пальцы. И он принёс его в редакцию — искать “Золушку”, только с подходящей рукой, а не ногой. Я бы сказала, задача была ещё сложней, чем с Золушкой: должны были идеально подойти четыре кольца и браслет.

В наш отдел потянулись прекрасные редакционные женщины с хорошим маникюром. Но украшение никому не подходило.

Золушкой оказалась я. Маникюра у меня, как всегда, не было. У меня его и по сей день нет. Но браслет и кольца сели идеально. Фотограф Сергей Хальзов запечатлел это.

Недавно я у кого-то прочитала: “А почему принц искал свою Золушку по ноге? Он что, лица её не помнил после того как протанцевал с ней полночи?” А я смотрю на свою лучшую фотографию — рука в браслете и кольцах — и понимаю принца. При чём тут вообще лицо?

ПРИБЫТИЕ ПОЕЗДА

Я немного редактировала сценарий полного метра. Названия не скажу, да я и не знаю, какое в итоге выберут.

Съёмочной площадкой стало экспериментальное железнодорожное кольцо в Щербинке.

Поезда и кино — что может быть лучше? По приглашению режиссёра, мы поехали туда с Глебом.

Каждые пять минут по кольцу проезжает поезд с вагонами — это испытательный полигон. Не расслабишься.

— Поезд ушёл! — объявляет режиссёр.

Это значит: есть пять минут, чтобы поработать.

— Скоро вернётся, давайте снимать.

Исполнитель главной роли Мирон, почти ровесник Глеба, был в винтажных сандалиях, так как действие происходит в 1954 году. Мирон сказал, что ходить в них неудобно, бегать — тем более. Поэтому он особо не бегал.

А Глеб носился. Убежал вниз с высокого перрона и упал там, внизу, рассадив колени, локти, ладони. В общем, качественно упал, как и положено падать в шесть лет. Я в этот момент была наверху. Снимали сцену прибытия поезда. Паровоз был настоящий, но он долго стоял без действия как памятник. Для съёмок его раскочегарили, но полную нагрузку нельзя было давать — боялись, что взорвётся котёл. Решили толкать его сзади, и чтоб он пар пускал, насколько сможет.

Глеб упал как раз по команде: “Мотор! Начали!” И стоял внизу с кровавыми коленками и сжатыми губами, чтобы не войти в кадр и не пикнуть — знал, что съёмкам мешать нельзя.

И только после команды “Стоп! Снято!”, Глеб заплакал и рванул ко мне. Паровоз больше не завёлся. Это оказался единственный дубль.

Мирон принёс сухую веточку, отломил половину и подарил Глебу. Сказал, что это талисман, и больше Глеб падать не будет.

Я спросила, как это работает, но Мирон сказал, что это секрет. Лет через двадцать обещал рассказать. Надеюсь, хоть фильм выйдет раньше.

ЭКСКУРСИЯ

— Мам, у нас экскурсия.

— Да? Только что же была. Ещё? Куда поедете?

— Никуда. Она называется “Внутренний мир человека”.

— О! Душа, что ли?

— Нет. Кишки, желудок и всякие другие органы. Я сам проведу. Записались щи (только немного, ладно?), две сосиски, кукурузная лапша (как ты вчера варила), чай и бутер с шоколадно-фундучной пастой.

Это был заказ на обед. Глеб говорит, что участникам экскурсия понравилась. Но они об этом уже никому не расскажут.

МОЛОЧНАЯ ЛАПША

Из деревенского детства моего деда: Федя играет на улице с другими детьми. Мать зовёт его:

— Федька, иди лапшу есть!

— А он какой — водяный али молоканый?

Если “молоканый”, то пойдёт. А лапшу на воде можно и прогулять.

Я, Федькина внучка, не очень люблю варёное тесто и терпеть не могу нагретое молоко. Вероятно, поэтому мимо внимания всегда пролетали рассказы моего мужа Олега о том, что его деревенская бабушка варила вкуснейший молочный суп из домашней лапши.

Бабушка Олега умерла во дворе своего дома от инфаркта. В доме обнаружилось огромное количество лапши, которую она наделала перед смертью и разложила сушить. Лапши хватило на поминки, лапшу разобрали гости и родственники — вот сколько её было. Олег привёз из Орловской области в Подольск бабушкиной самодельной лапши. Вспомнил опять её молочный суп.

А мне даже в голову не пришло сварить ему этот суп.

Да что там варить? Вскипятил молока и бросил в него лапши. Олег и сам мог бы это сделать. Не делал же. Может, потому что знал: я ему компанию не составлю. Может, не очень хотел, воспоминания были важнее, они ведь не только про суп.

Но я должна была это сделать. Понимаете?

Когда Олег умирал в онкоцентре и отказывался от любой еды, мы с его лечащим врачом чего только ему не предлагали. Она несла какое-то специальное питание в баночках. Я купила мороженого — и, о чудо, он съел несколько ложек. На Новый год мне разрешили остаться с ним в палате: мы были одни на этаже, всех отпустили на праздники, только муж был совсем тяжёлый, не вынес бы дороги, да и я беременная, того гляди рожать начну. Диеты ему уже отменили, не до них было, когда лечение не работало. Я наготовила всяких салатиков — мелкими порциями, но много.

А ещё, наконец, сварила молочную лапшу. Дошло! Я везла её как чудо, как исцеляющий эликсир, привет от любимой бабушки, от не ведающего смерти детства, как моё прозрение и надежду.

Олег смотрел, как я выставляю на столик маленькую ёлочку в горшочке, мисочку с оливье, мисочку с селёдкой под шубой, мисочку “Мимозы”.

— Я тебе молочной лапши сварила! Погреть в микроволновке?

— Не хочу пока. Убери в холодильник.

— Он “молоканый”, — пошутила я.

Олег не отреагировал. Забыл наши разговоры, не понял шутку.

Той новогодней ночью в холодильнике оказалось всё. Он не съел ни ложечки. Про лапшу и не вспомнил. Она перестала быть важной на пороге перехода, который он совершал тогда медленно, но неуклонно. Опоздала я с этой лапшой.

До сих пор думаю об этом. Не то что простить себе не могу... Но было бы лучше, если бы я за пятнадцать лет нашей с ним жизни догадалась её сварить.

Олег тогда так и не выбрался из больницы, не побывал больше в ставшем ему родным доме, построенном моим дедом Федей. Через девять дней после ухода папы родился наш долгожданный сын. У меня уже тогда была четвёртая стадия рака. Четвёртая — это когда есть хотя бы один отдалённый метастаз. У меня их было два.

Я не чувствовала себя на свой диагноз. И уж тем более — не выглядела на него. Это же условность, способ дать название состоянию пациента.

Лечащий врач говорила мне про Олега:

— Вот есть четвёртая стадия, а у него — сорок четвёртая. Просто нет такого термина. Он весь в метастазах. Его жизнь теперь не в наших руках. В Его.

На протяжении следующих почти девяти лет у меня всякое бывало: периоды затишья болезни и моей активности, периоды обострения с отчаянием и страшной болью. Находились люди, которые мне помогали, врачи и методы лечения. Оптимизма и любви к жизни мне всегда хватало.

Тот самый дедушкин дом я продала, переехала в квартиру. И долго привыкала к такому способу жить. Всё-таки сорок пять лет прожить в почти деревенском доме на своей земле — и вдруг оказаться подвешенной на девятом этаже в комнате с кухней. Это ого-го какой переход! Но в этой квартире растёт самый главный человек моей жизни — сын. И она стала родной.

В феврале будет год, как я утратила способность ходить самостоятельно. Даже стоять без опоры не могу. Боль, мышечная слабость из-за зажатого опухолью нерва. Была надежда, что облучение большого метастаза, который зажал нерв, поможет, вернёт мне ноги и способность жить без обезболивающих таблеток. Я ещё и помпу поставила, чтобы обезбол капал сразу в позвоночник. Строила планы наших с Глебом путешествий.

Но мне всё хуже и хуже. Помпа не справляется. В облучённом метастазе “без отрицательной динамики”. Справилась с ожогами — не впервой. Но последнее исследование показало, что стадия у меня не четвёртая, а “сорок четвёртая”. Метастазы везде.

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочёл до середины. (С)

Вот и я тоже прочла заключение до середины. В моём теле такой морской бой, что меня разве что в адронный коллайдер засунуть целиком. Кстати, нет у кого знакомых?

Любимый ваш вопрос:

— Что говорят врачи?

Врачи — не астрологи, прогнозов не дают. Кости и мышцы становятся сеточкой — вот что происходит при этом типе опухоли. Вот и не держит позвоночник тело.

Считается, что дома стены помогают. Точно! Я за них хватаюсь, чтобы перемещаться самой. И отдыхаю, прислонившись к ним, во время великого путешествия “туда и обратно” — из комнаты в кухню.

Родные затарили меня гормонами и обезболом примерно на вечную жизнь.

Все равно больно. От гормонов стала такой страшной, что боюсь показаться даже курьерам-людям. Жду, когда будут приходить андроиды: мне прикольно, а им не такая психотравма.

Глеб считает, что я самая лучшая и самая красивая мама на свете. Это главное.

Ещё вы спросите:

— А ты была в Тибете? А паучьи лапки с мёдом и морской солью ела? А водку с содой и кровью игуаны пила?

Не ела и не пила. У меня ноги и спина болят, а с головой всё в порядке. Я даже работаю. Взяла, правда, половину проекта, скорость не та.

Ничего не имею против Тибета и других путешествий. Но теперь — в следующей жизни... или как там это устроено.

Дела в порядок привела. Документы, налоги, всякое такое.

Про Глеба говорить не буду, слишком больно. Всё обдумала и подстелила наилучшую, я верю, соломку. Молю Вселенную быть милосердной к мальчишке моему чудесному.

Пару недель назад я ещё могла выйти с палками для скандинавской ходьбы к подъезду и встретить Глеба из школы. Стояла, прислонившись к холодной стене, и с восторгом смотрела на оставленный мне для созерцания кусочек мира: вечно забитую машинами узкую дорогу, переход со светофором, пешеходов. Глеб машет мне рукой с той стороны дороги. Другие дети смотрят, кому он машет. Улыбаюсь до слёз. Ни один самый лучший фильм о путешествиях не покажет такую красоту — просто твоя улица и дети.

Теперь и так не могу. Смотрю на улицу с балкона. Господи, оставь мне хотя бы это. С балкона земля наша тоже невыносимо хороша.

Какая же у нас прекрасная, интересная, но короткая жизнь.

Если отбросить глобалку, то мне обидно, что я не надену несколько клёвых шмоточек, что лежат в шкафу до весны. Дожить, думаю, доживу, но не надену. Некуда, незачем, да и не налезут — разнесло меня от гормонов, будто на “молоканой” лапше сижу.

Стадия принятия? Нет. Каждый вечер ложусь с мыслью: вот встану завтра — а болезни нет. Улетела. Испарилась. Истончилась до сеточки и рассыпалась.

— Есть те, кому ещё хуже. И много людей на земле уйдёт раньше тебя. И многие не имеют сил жить, даже будучи здоровыми.

Знаю. У каждого своя боль и свой срок, и своя пуповина, которая сильнее или слабее держит здесь. Я могу только о себе, да и то сложно. О других судить точно не возьмусь.

Мне так надоело видеть в зеркале монстра, слегка похожего на меня, что я полистала старые фотографии. Всегда была недовольна своей внешностью. Теперь смотрю и думаю: что не устраивало?

В общем так: в гости не зову, мечтаю о мире, готовлюсь к войне. Очень прошу не давать никаких советов — вот это реально неуместно сейчас. Я знаю, что вы из лучших побуждений, но...

Лучше вспомните, не задолжали ли вы кому-нибудь молочной лапши. Пока есть время сделать. Пока сами в силах и человек ещё ждёт.

Вот решилась написать этот пост — и оказалось, что сегодня День Святого Николая Чудотворца...

ПИСЬМО ТОВАРИЩУ С.КИНГУ, КОРОЛЮ УЖАСОВ 

Многоуважаемый С.Кинг! Читатели наверняка частенько рассказывают вам всякую ерунду и думают, что из этой ерунды можно сварганить бестселлер. Понимаю, что вам это уже надоело.

Но то, что расскажу я, вам точно понравится. Все так говорят? Не торопитесь с выводами, дочитайте до конца.

Начну с небольшого предисловия.

Представьте: старый дом, ночь, в доме — только женщина и её маленький сын. В общем, всё, как вы любите, товарищ король.

Эта женщина — я, дом — мой дом, а сын — мой сын. Однажды ночью мне приспичило в одно прекрасное заведение. Не включая свет, я отправилась из пункта А в пункт Б через террасу. Вдруг в темноте суровый мужской голос пригвоздил меня к месту. Он сказал:

— Красный свет — стой!

Меня затрясло. Я в доме с ребёнком. К нам кто-то пробрался. Что ему надо? Лиходей помолчал и сказал:

— Зелёный свет — иди!

Это был какой-то особо изощрённый маньяк. С очень чёрным юмором. Я постаралась не паниковать и определить, откуда идёт голос. Определила: с табуретки! А на табуретке, вспомнила я, лежит игрушка — светофор. Он был не новый, нам его отдали, и я все бэушные мягкие игрушки постирала в машинке, не подозревая, что внутри фетрового светофора скрыт говорящий механизм. Он просох, и ночью его прорвало.

Тут читатель выдыхает, но понимает, что дальше будет страшнее.

Итак, товарищ Кинг, следующая глава. Мы живём в квартире, мальчику уже девять лет, а я болею, вся в лекарствах и рецептах. То есть, опять всё, как вы любите. И однажды в нашей комнате раздаётся странный писк.

Вспоминаем первую историю и подозреваем какую-нибудь игрушку. Но ребёнку уже, повторюсь, девять лет и все его игры — в телефоне, а всякие говорящие и неговорящие игрушки скучают в кладовке. И даже если они пищат там, орут и ругают нас по матушке, услышать это мы никак не можем.

Писк стал повторяться с периодичностью один раз в час. Как вам, а? Интригует?

Мы стали подозревать соседей. Даже хотели уже спросить: а что это у вас там подозрительно пищит? Но воздержались, прислушались... Опаньки! Это же пищит источник бесперебойного питания!

Я полезла в интернет и начиталась всяких ужасов о том, что неисправный трансформатор сначала пищит, потом нагревается, а потом — воспламеняется! А я его ещё из частного дома привезла. Ему много лет, а срок службы у этих приборов — напугал меня интернет — пять лет.

Я в панике потребовала купить новый прибор. Муж купил. Отключил старый, отставил, стал устанавливать новый. И тут... раздался писк!

То есть, понимаете, что происходит? Старый трансформатор отключён. Новый ещё не подключён. Но ОНО пищит по расписанию!

Мне показалось, что звук шёл из платяного шкафа. Ну, не моль же мутант там завелась... Мы проверили эту версию. Она оказалась тупиковой.

В ходе обсуждения таинственного явления прозвучало слово “помпа”. И тут я поняла, что близка к разгадке. Вы много повидали, мистер Кинг, ещё больше придумали. Но уверена, что до такого даже вы не додумались бы. Нужно было дождаться следующего писка. И когда ОНО запищало, я склонила голову к своему животу.

Пищала обезболивающая помпа.

Видите ли, уважаемый товарищ писатель, у меня в животе установлена обезболивающая помпа. Лекарство на исходе, в начале июня я должна ложиться в больницу на дозаправку. Практически на техобслуживание. Как киборг. Или андроид.

И я знала, что она запищит, сигналя о том, что лекарство на исходе. И я ждала этого. Но всё же оказалась не готова к такому. Мозг поместил источник звука в другой прибор — и не только я, но и муж с ребёнком вслед за мной чётко слышали, что пищит бесперебойник.

Но, как только я точно определила источник писка, то и все стали слышать, что пищит внутри меня. Так уж устроен человеческий мозг. Этой теме можно посвятить несколько абзацев, но не буду вас утомлять, вы лучше меня это напишете.

ОНО пищит у меня в животе один раз в час. В первую ночь я просыпалась. Потом привыкла. Написала своему врачу, он ответил, что звук отключить нельзя. То есть нам это всё слушать ещё две недели. Двадцать четыре раза в день внутри меня пищит помпа.

Ребёнок знает расписание и прикладывает ухо к моему животу, чтобы получше расслышать. Говорит, что там ещё и тикает что-то. К счастью, тиканье я не слышу. Но вы, мистер Кинг, можете использовать и развивать и эту тему.

Подсказываю, как ещё можно закрутить сюжет: героиня совсем чуть-чуть не доживает до заправки помпы и отправляется в морг родного города.

Работник морга, ясный перец, не из пугливых. Но часто ли у его клиентов что-то пищит в животе? Да ещё и тикает! Он звонит, куда следует. В новостях показывают, что морг города оцеплен, работают сапёры.

Ну, как вам сюжет, товарищ писатель? Пользуйтесь. Смело пишите: основано на реальных событиях. Можете даже посвятить эту книгу мне.

А я дотерплю до госпитализации. После заправки эта штука внутри меня должна заткнуться.

ДЕРЕВЯННОЕ СОЛНЦЕ

Вернулась с ТО. Мне залили другой коктейль обезбола. Сама процедура быстрая и безболезненная: укол в живот (прокалывается помпа) — и закачивается лекарство. Шприц — примерно как в известной сцене в “Кавказской пленнице”.

Договорились с врачом наблюдать месяц: если будет обезболивающий эффект, то оставим помпу, если нет — удаляем её. Она, честно говоря, мешает, иногда неловко повернёшься — и она переворачивается и больно давит внутри. А мне боли и так хватает...

Ноги мои совсем не слушаются меня. Мой врач предложил сделать исследование сосудов ног и по результатам, может быть, сделать стентирование. Я сделаю. Только чуть передохну. Пересесть в инвалидное кресло, а потом из него в машину, из машины снова в него — это, оказывается, очень трудно. Даже не верится, что два года назад я ещё гуляла по Алтаю, аки казак молодой по Дону... А теперь и по дому гулять не могу.

Сегодня, получив эпикриз, сидела в палате и ждала мужа. В открытое окно задувал жаркий ветер, громкая музыка откуда-то, весёлые голоса. Я вспомнила, как выписывалась из этого же онкоцентра 12 лет назад, только с другого этажа. Тогда было больно и страшно, но и радостно. Я знала, что выберусь, что впереди целая жизнь. Сегодня было не страшно, не радостно, а очень горько. Не вижу перспектив. Не сдаюсь, но... Вижу уставшего мужа. Он видит моё состояние и шутит: “Ты же меня не бросишь?”

Палаты уплотнили, вместо двух коек везде по три. Много больных. Наше отделение называется “Нейроонкология”. Две мои соседки с опухолями головы. Обе издалека.

У одной соседки (назову её Терезой, имена изменены) из-за опухоли сильно пострадало зрение и “поехало” лицо. Ей 47, очень хорошая фигура, длинные волосы (несмотря на “химию”!), но вот с лицом беда... Она прячет глаза за большими очками и постоянно забывает самые простые слова, пытается объяснить жестами, мы её не понимаем, она плачет от отчаяния и кричит сама на себя: “Вспоминай, с...ка!”

Тереза прожила с мужем 20 лет. Старшая дочь уже взрослая. Младшей — всего пять. Муж не сдал экзамен на прочность. Ему не нужна больная жена с такой памятью и таким лицом. Мало ли, что она не виновата, но и он не виноват. Он молодой и здоровый, он хочет другую жизнь и красивую здоровую женщину. У меня не получается его осуждать. У каждого свой порог боли, терпения, брезгливости. И одна жизнь. Ею трудно жертвовать. Иногда невыносимо трудно. Вот почему “не судите, да не судимы будете”.

Тереза говорит, что ушла бы с дочкой от него, она ведь ещё работает дистанционно, проживут. Но она боится, что однажды просто умрёт в присутствии дочки и рядом никого больше не будет. Как это переживёт девочка, что ей делать? Надо, чтобы хоть кто-то был рядом. И этот кто-то — ставший чужим муж.

Терезе поставили капельницы: бутылка противорвотного, потом подряд две бутылки “химии”. Через час она собрала вещи и поехала в аэропорт, надо домой. Через две недели опять прилетит “капаться”. Спрашиваю: “Ты не боишься после химии одна ехать и лететь?” Она пожимает плечами: “А что толку бояться? Привыкла уже, я же не первый раз. Вот сюда прилетела — и упала на трапе, и это до “химии”. Просто споткнулась, сумерки уже были, а я и так ослепла, с...ка!”

Она желает нам выздоровления и плачет. Вытирает слезы и уходит. Со спины вообще не скажешь, что это тяжелобольная женщина около пятидесяти. На ней светлые джинсовые шорты и лёгкий топ, прямая спина и лёгкая походка. Она очень старается сохранить эту лёгкость, но вдруг её заносит, она задевает плечом дверь.

Вторая соседка, назову её Неля, приехала сюда надолго. На следующей неделе её побреют, вскроют череп и будут убирать отёк, который давит на мозг. Год назад она почувствовала сильную головную боль и ослепла на один глаз. Опухоль убрали в онкоцентре. Стало лучше. А потом симптомы вернулись, начался тремор по утрам. Опухоли не нашли, но на её месте образуются отеки. Если бы где-то ещё, жидкость откачали бы шприцем (я сто раз это проходила). А раз в голове — то трепанация. Уже третья за год.

Неля — моя ровесница, 72-го года выпуска. Она грустит: только мужика хорошего встретила, пожить бы в радости. То всё пьяницы и сволочи попадались, а Сергей — такой работящий, молодой (на десять лет младше Нели!), работает санитаром в психбольнице (она — там же уборщицей), а в свободное время собирает металл, сдаёт на вес. В их городе этим бизнесом рулят цыгане. Обманывают! Но Сергей старается, ругается с ними, деньги нужны. Он весь этот “металлический” приработок откладывает на лечение Нели. Конечно, операция по квоте, но ведь приехать, да всякие “расходники” купить, да покушать сверх невкусной больничной еды — это ж какие траты!

Сергей часто звонит. Говорит, что цветы без Нели вянут. А сыр он съел. И масло тоже. Да что ж она беспокоится? Хорошо он ест! И огород вскопал, всё нормально. Очень скучает.

У Нели один глаз ослеп совсем, а другой видит, но плохо. И её заносит влево. Слова не путает. Стройная, красивые ноги. Переживает, что из-за гормонов постоянно ест и появился животик. “Как бы себе по рукам надавать?” — размышляет она, грызя солёные хлебные палочки.

Неля не может сидеть на месте, постоянно уходит из палаты то покурить, то воздухом подышать, то чай заварить. Только уйдёт — её ищут: на обследование, она же к операции готовится. Так однажды она ушла походить (“движение — жизнь”), а за ней пришли: надо на УЗИ идти. Я говорю медсестре: “Придёт — передам”. Неля пришла нескоро, у неё раз десять звонил телефон. Я сказала и про телефон, и про УЗИ. Она умчалась, сбивая все препятствия слева, на обследование. Её долго не было. Телефон разрывался, а потом замолчал.

Неля вернулась, увидела огромное количество пропущенных звонков, в первую очередь позвонила дочери. Дочь плакала и собиралась ехать сюда. Оказалось, дочь звонила, звонила, мама не отвечала, и дочь позвонила на сестринский пост. Ей сказали, что мама ушла. А дальше дочь не расслышала или не поняла. Мама ушла на УЗИ. А дочь поняла, что ушла совсем, навсегда. Неля потом ещё час обзванивала всех родных и объясняла, что не умерла, а просто погуляла.

Чтобы не пропустить визит анестезиолога, Неля заставляет себя сидеть в палате. Ей не сидится, она начинает есть. Я спрашиваю, почему бы ей не посмотреть сериал? (Книги она не читает, ладно, но лёгкий сериал развлечёт же.) Она говорит: “Я бы смотрела, но не могу уследить за действием. Пять минут посмотрю — и не помню уже, с чего началось, зачем это, кто эти люди и что делают”. После операции, надеется Неля, она снова сможет смотреть любимые сериалы, лёжа в обнимку с молодым мужем.

Я даже не знаю, что тяжелее — перестать ходить, видеть или понимать сюжет простого сериала? Всё это страшно.

Я приехала домой. Глеб подарил мне подвеску, которую сделал в столярке, — деревянное солнце. Эх, мне бы встать, надеть джинсовое платье и эту подвеску... Хоть помечтать.

МАГАЗИН ПУТЕШЕСТВИЙ

Я устала. У меня было немного денег, и я захотела в отпуск. Пришла в Магазин путешествий и полистала каталоги. Были традиционные недорогие предложения: полетать астероидом в пределах Солнечной системы, полежать лунным камнем на Луне, посидеть загадочным Сфинксом на Марсе. Но я мечтала о другом.

— А по Земле у вас что-нибудь есть?

— Есть, — улыбнулись мне. — Начнём с самого дешёвого?

— Пожалуй.

Передо мной раскрыли каталог. На первой странице что-то бесформенное делилось на две части.

— Это простейшие. Живут недолго, но без хлопот.

— Недолго меня не устраивает. Хочется расслабиться поосновательней. Вот мой знакомый рассказывал — он был тигром. Ему понравилось: на свежем воздухе, поел хорошо.

— Вы знаете, хорошие места уже разобрали. Даже приличных зоопарков не осталось. Есть одно место в цирке, но больше двух лет вы там не протянете.

— Это мало. А лет на семьдесят у вас что-нибудь есть?

— На этот срок хорошо поехать человеком.

— Как это выглядит?

Прошелестели страницы. В основном — две руки, две ноги. Ничего, удобно.

— Дорога сколько займёт? — спросила я.

— Девять месяцев. Оформим договор — и вперёд.

— Утомительная дорога?

— Да ну что вы! У нас миллионеры заказывают — быть лавой из вулкана. Так только горообразование миллионы лет идёт! А девять месяцев пролетят — не заметите. Кроме того, по вашему желанию мы можем прервать путешествие. Но, как правило, нареканий не бывает. Когда прибудете на место, будете выглядеть вот так.

Мне показали человеческого детёныша.

— Почему он плачет? — спросила я.

— Только что приехал. Устал. Можем предложить бизнес-класс: кесарево сечение.

— Нет, пожалуй, у меня не хватит денег. Скидки у вас какие-то есть?

— Да. Скидки у нас в Китай: там людей много. Россия — сейчас популярное направление.

— Трансфер?

— Разумеется. Представителя принимающей фирмы вы узнаете по белому халату. Да вы там будете не одна, не заблудитесь. Вас помоют, покормят сразу по прибытии.

— Гостиница хорошая?

— Вы, простите, в какую сумму уложиться рассчитываете?

Я назвала сумму.

— Ну, это двухкомнатная квартира, семья из шести человек. Мой совет: сразу вставайте в очередь на квартиру или копите деньги. Если повезёт, лет через сорок смените жилье.

— Питание?

— Шведский стол. Приходите в магазин с местной валютой и набираете всё, что хотите. В стоимость путёвки входит только завтрак — то есть, когда вы ещё в младенчестве.

— Развлечения?

— О, с этим всё в порядке. Скучать не будете. Сначала мы вам предлагаем пойти в детский сад. Потом в школу. Она займёт у вас около десяти лет. Потом — институт, то есть ещё пять-шесть лет псу под хвост. Потом пойдёте на работу. Это уже на всю жизнь. Практически только перед отъездом у вас появится свободное время. Купите сувениры, если здоровье позволит.

— А возвращаться как?

— Значит, так... — полистали каталог, — список болезней, от которых можно умереть. Красным подчёркнуты наиболее популярные.

Я посмотрела фотографии.

— Некоторые любят, чтобы их убивали. Можно с пытками.

Посмотрела фотографии.

— Это что? — спросила я.

— А... это одна миллионерша заказывала. Её сначала заживо сверлили электродрелью, потом пятнадцать дней насиловали. Ну, есть деньги, чего не погулять. А можно самому. Вы там всё найдёте, наши сотрудники вас обучат: анатомия, характер оружия.

Я посмотрела фотографии самоубийц.

— Но лучше мы сделаем сами. Не у всех получается. Попадают в больницы, потом неустойку платить приходится, потому что место уже забронировано для другого туриста. Кстати, хит сезона — смерть от вируса коровьего бешенства. Только это заказывать надо заранее. Вы практически по прибытии съедаете кусочек говядины — и всё, и забудьте об этом. Живите, наслаждайтесь. К концу срока вас скрутит... Тут у нас гарантия. Вот, смотрите...

Листаю каталог.

— Инкубационный период большой, а результат — сами видите. Вам та миллионерша ещё завидовать будет.

— Мне с мужем надо посоветоваться, — сказала я.

— А некоторые пары, знаете, как любят? Один едет человеком, а другой — вирусом. То есть вы будете отдыхать вместе. Один станет причиной смерти другого. Очень удобно.

— Там нас проводят?

— Конечно! Перед отъездом вам надают много таблеток, цветов. За дополнительную плату можно заказать оркестр. Специально обученные сотрудники будут плакать и петь. Ну как?

— Попробуем. Оформляйте договор.

...Отдохнула я, в общем, неплохо. У меня даже случился курортный роман. Мы поженились и сорок лет прожили вместе. Перед отъездом, глотая подаренные таблетки, я почему-то плакала. Мой спутник оставался здесь ещё на несколько лет. Он все спрашивал, как найти меня там, дома, но я не сказала ему. Прощание было сумбурным. Как всегда, мы не всё успели сказать друг другу.

Я вернулась домой. И все чаще думаю о том, как здорово было бы снова поехать на Землю и встретить там моего курортного друга. Но я, к сожалению, забыла спросить, когда у него следующий отпуск.

СУДЬБА ЧЕЛОВЕКА

Моё первое отчётливое воспоминание связано с творчеством. А именно: я сидел за столом, заваленным игрушками, бумагой, карандашами, и рисовал.

Я изобразил (и, смею утверждать, очень похоже) маму. Она шла по улице, не разбирая луж, и по обыкновению несла в обеих руках тяжёлые сумки. По три в каждой. Маленькая, худенькая, в съехавшем на лоб берете, который она не могла поправить, потому что руки были заняты.

Рядом шёл мой отец. Ему я придал (впрочем, неосознанно) черты Маяковского. Красивый, большой, свободный мужчина, он улыбался всему миру. Ветер разметал его волосы: папа редко стригся, хотя часто ходил в парикмахерскую, и никогда не носил шапок. Он шёл чуть впереди, мама не поспевала за ним со своими сумками. Отец протянул свои сильные красивые руки для приветствия — то ли зрителю, то ли оставшемуся за кадром прохожему. Отец наступил в лужу, и брызги разлетелись в стороны, особенно досталось маме — хорошо, что она ничего не видела из-за своего берета.

В брызгах играло солнце. Я как раз уточнял этот момент, тщательно прорисовывал жёлтым фломастером летящие золотые блики, когда надо мной склонился отец. Он долго рассматривал мой рисунок. От него пахло одеколоном и мокрым котом. Я молчал и ждал. Я очень переживал, что не успел как следует изобразить золотые блики, и мой талант не станет очевиден отцу.

Но отец был умный, тонко чувствующий человек. Он улыбнулся мне и сказал: “Из тебя выйдет неплохой художник”.

Художник вышел из меня в тот же день. Сколько я ни бился над этими чёртовыми бликами, у меня ничего не получалось. Мама вообще не узнала себя, а когда я объяснил ей, что это она, она сказала, что у неё сроду не было такого красивого берета.

Больше Художник не приходил. Я ждал его в течение недели каждый вечер. Я наточил все свои карандаши, заправил папиным одеколоном фломастеры, достал новый альбом и ждал. Художник не шёл. Тогда я подумал, что он, наверное, не может войти в квартиру, топчется за дверью и стесняется позвонить. И однажды в воскресенье, когда мама ушла в магазин, а папа — в парикмахерскую, я приоткрыл дверь. Мне почему-то показалось, что Художник придёт именно сегодня.

Художник не пришёл, зато пришли чужие дяди.

— Ты один? — спросили они.

— Один, — как честный человек, ответил я.

Они очень обрадовались, попросили меня посидеть тихо, угостили шоколадной конфеткой “Мишка косолапый”, а сами стали интересоваться квартирой. Те вещи, которые их особенно заинтересовали, они распихивали по своим карманам и сумкам.

Мне стало скучно, я хотел поговорить с ними, тем более что кто-то из них вполне мог быть моим Художником. Я так напрямую и спросил их про Художника.

— Молодец, парень, — сказал один из них. — Если бы все так разбирались в искусстве! Запомни: самый лучший художник в мире — Шишкин.

С этими словами он протянул мне ещё три конфеты “Мишка косолапый”, обёрнутые в картину лучшего в мире художника.

Раньше я такие картины уже видел в кондитерском отделе магазина. Но родители, люди простые, далёкие от искусства, никогда не покупали мне их.

Я съел и эти три конфеты. Между тем интерес чужих дядь к нашей квартире стал иссякать. Они поглядывали на часы, говорили, что уже пора, что у них ещё много дел. Я же, чувствуя, как одолевает меня жажда прекрасного, спросил, много ли вообще осталось от творческого наследия художника Шишкина.

Чужие дяди переглянулись.

— Отдай ты ему весь килограмм, — сказал один.

Второй вывалил на стол целую гору шедевров русской живописи и сказал, потрепав меня по волосам:

— Какой, однако, из тебя вышел сладкоежка.

Тут он ошибался. Если уход Художника я почувствовал сразу, то Сладкоежка ещё некоторое время жил во мне.

Я ел конфеты до прихода родителей. Сначала пришла мама. Я не буду подробно описывать, как она огорчилась, обнаружив пропажу своей единственной золотой серёжки (первую она потеряла ещё до моего рождения). Скажу только, что плакала она вплоть до прихода отца, а пришёл он поздно. То есть, я бы даже сказал, рано: в пять утра. Запах мокрого кота доминировал над запахом одеколона. Я так и не понял, что он так долго делал в парикмахерской, если пришёл даже ещё более лохматым, чем обычно. Мама, видимо, поняла, потому что, вместо того чтоб обрадоваться, расплакалась ещё больше.

Отец же разбудил меня и с утра пораньше занялся моим воспитанием. В результате я полностью излечился от любви к искусству. В особенности же сомнительным представляется мне творчество русского художника Шишкина.

Ещё одним результатом полученного воспитания был уход Сладкоежки. Уходил он от меня непросто. Мало того, что тело горело от тяжёлых прикосновений отцовской длани, так ещё оно покрылось красной сыпью от килограмма съеденных конфет.

Когда я выздоровел, папа повёл меня в парикмахерскую. Я сразу узнал этот запах одеколона и мокрого кота, который издавали отрезанные человеческие волосы. Красивая тётя, которую портил только непропорционально большой живот, стригла меня, а отец смотрел на её и на моё отражения в зеркале и улыбался.

— Какой замечательный Отец из тебя вышел, — почему-то грустно сказала она.

И ведь как в воду глядела. Несмотря на то, что моя стрижка маме понравилась, она вскоре развелась с отцом.

Тут мы сталкиваемся с феноменальным явлением. Отец вернулся в моего Отца довольно скоро — месяца через два после того, как он ушёл от нас. Красивая тётя-парикмахерша родила ему сына.

Потом я постоянно ходил стричься в ту парикмахерскую. Иногда меня стригла знакомая красивая тётя. С годами она менялась, красота её отцветала, она всё больше походила на мою маму. Но, что выгодно отличало маму от неё, так это отсутствие огромного живота. От тёти-парикмахерши он был так же неотделим, как запах мокрого кота от моего отца. Видимо, отец не отлучался из отца надолго.

Шли годы. Из меня выходили талантливые Музыканты, Фигуристы, Программисты, Машинисты. Они никогда уже не возвращались. Однажды, на третьем курсе института, когда я встретил Лиду, из меня вышел способный Педиатр. Я взял академический отпуск и женился. Удивительно, но через год Педиатр вернулся, я благополучно окончил институт, устроился работать в детскую поликлинику.

Кого я часто видел у себя в кабинете, — так это малолетних внуков своего отца. Из них вышли здоровые румяные Крепыши. То, что осталось, приходило ко мне. Они были очень болезненными, но аккуратно постриженными детьми. Они плакали и капризничали у меня в кабинете, и мне приходилось приручать их конфетами “Мишка косолапый”. По тому, как жадно они их уплетали, было видно, что их дед так и не приобщился к искусству и детям своим не дал должного образования.

У меня тоже были дети. Ничего серьёзного из них не вышло. Они хорошо учились, ходили в музеи и театры, завалили весь дом книгами. Впоследствии старший сын стал художником, средний — писателем, а младший — пианистом. Две дочери удачно вышли замуж, из них вышли замечательные Бизнесвумен, и они нарожали такое количество красивых детей, что, если бы они болели, то я остался бы без выходных. Но они не болели, и я спокойно дожил до старости.

Однажды, в день своего 90-летия, я вдруг захотел конфет. Я достал припасённую для папиных прапра...внуков конфетку, с аппетитом съел её, надел очки и рассмотрел обёртку. “Всё-таки неплохой был художник этот Шишкин, — с запоздалым раскаянием подумал я, — дети понимают это лучше. Вот и я когда-то понимал же. Но потом что-то ушло, растратилось на мелочи, много прекрасного прошло мимо”.

Расчувствовавшись, я и не заметил, как съел целый килограмм. Наверное, ко мне вернулся Сладкоежка.

Вечером, когда я, покрытый красной сыпью, лежал в своей постели, вокруг меня собрались все мои дети и внуки. Младший сын даже отменил свои гастроли, чтобы быть в этот час рядом со мной. Они стояли тихо, и мне вдруг показалось, что это не люди, а смешные косолапые мишки. Я счастливо засмеялся.

— Из него вышел Хороший человек, — сказал один мишка голосом младшего сына.

Действительно, я почувствовал, как Хороший человек приложил что-то приятно-прохладное к моим ногам, потоптался немного в области сердца, поворошил прутиком воспоминания в голове и, лёгкий, как облачко, выпорхнул изо рта.

Мне стало грустно — как тогда, когда из меня вышел Художник. Я хотел встать и открыть дверь: вдруг Хороший человек стоит там и стесняется позвонить? Но у меня не было сил, вероятно, их отнимало воспоминание об отцовской тяжёлой руке.

Я ещё немного подождал, но Хороший человек так и не вернулся.

Надеюсь, ему не будет одиноко. Может быть, он встретит моего Художника, и моего Музыканта, и моего Программиста. И они вместе придут к кому-нибудь и позвонят. Не прогоняйте их, пожалуйста.