ГЕОЛОГИЯ, ЖИЗНЬ МОЯ
АЭЛИТА АЛТАЕВА
СТАРИКИ
<Этот рассказ – путевая зарисовка из экспедиции на Терский берег Кольского полуострова в район реки Поной (1967 год). >
<эпиграф>
...у Бога гораздо больше юмора, чем мы думаем. И гораздо меньше сострадания.
Эрих Мария Ремарк
Наконец-то мы идем в баню! Ого-го-го! До чего же это хорошо — идти в баню! Не всякий знаком с ликующим блаженством от сознания возможности такой простой и заурядной вещи, как мытье в бане... Надо пожить на севере в тундре, чтоб понять это! Много воды! Горячей воды! Клубы пара и хлопья мыльной пены на натруженных руках... И пучки распаренной соломы вместо мочалки... Бр-р-р! Хорошо! А потом — ощущение полнейшего обновления и первозданной чистоты...
Умиротворенные, с просветлёнными лицами сидим мы все трое наконец за настоящим столом, тянем из блюдечек обжигающий чай и слушаем смешную “цакающую” скороговорку нашего сегодняшнего хозяина старика-северянина.
Мы — маленькая экспедиция геологов, волею судеб, вернее волею науки, заброшенная в этот почти безлюдный сейчас край. Край бесчисленных озер и нехоженых троп... Восточное побережье Мурмана — суровая и прекрасная земля! Раньше оно не было таким безлюдным. Рыбаки и купцы издавна облюбовали и заселили его удобные бухты. На небольших гребных карбасах-йолах выходили люди в море за рыбой. Море кормило и одевало их. Били понемногу морского зверя, держали оленей. Но основным кормильцем всё-таки всегда было море... Много людского горя и счастья видели суровые прибрежные сопки, приютившие у своих подошв рыбацкие поселения.
Шли годы... Люди придумали и построили быстроходные корабли, изменили окружающий мир. И не нужны стали вместительные поморские йолы. Их теперь уже не строят на Мурмане. Но стоят ещё кое-где по берегам эти безмолвные заброшенные свидетели былой рыбацкой славы. Теперь всё стало проще и безопаснее. Вместо утлых лодчонок свинцовые воды Баренцева моря бороздят надёжные и быстрые суда тралового флота. Отпала необходимость и в мелких перевалочных пунктах — факториях. Теперь рыбу легче отвезти прямо на завод — куда-нибудь за сотню-другую вёрст — чем временно складывать, а потом вновь перевозить, как это было раньше. Закрылись фактории. Ушли в города люди... Но стоят ещё по берегам заливов осиротелые дома, обещая случайным путникам надёжную защиту от ветра и дождя. Сегодня эти, не совсем, впрочем, случайные, путники — мы. Это перед нами гостеприимно открыты все двери! Захожу в один из таких домов... Север бережно хранит память о людях! Постройки из дерева здесь разрушаются не так быстро, как где-нибудь в средней полосе. Стол, табуретки, целёхонькая печь и какая-то рвань на полу... А на стене большое мутное зеркало. Протираю его правый угол от пыли... Нет! Всё равно почти ничего не видно. А ведь перед ним, наверное, прихорашивалось не одно поколение краснощёких рыбачек! Бросили!.. Не повезли с собой на новое жильё всю эту ветхую рухлядь! Вот и хорошо! Рада за людей! Но от чужого заброшенного жилья всё-таки веет грустью. По углам проступили уже грязные сырые пятна... Тишина и холод запустения... Скорее назад, в тепло и радость единственного во всём становище жилого дома! “А ведь эти двое стариков по-своему герои... Все ушли... А они — нет. Они не за-хо-те-ли... Почему? Ведь им же тут не весело вдвоём... По-моему, даже жутко в одиночестве... А они вот не ушли...”
“Ну, садись-ко, садись поближе к пецке. Да пей цай! Цего скацешь раздетая после бани? И-иэ, девка, ницего-то ты не понимаешь!” От этого беззлобного выговора стало как-то теплее на душе. Села... Бабка налила мне в мутный стакан крепкого, как деготь, поморского чая и осторожно, чтоб не зашуметь и (не дай бог!) не помешать деду рассказывать, пододвинула ко мне поближе роскошные горячие пироги с черникой, которые ухитрилась испечь, пока мы истязали себя в бане. А дед продолжал, чинно потягивая чай прямо из высокого стакана: “Вот я и смекнул, цо мне дальше-то делать. Ну, не сам, может, смекнул. Однацо, сосед немнозецко подмог. Нагрузил я трасцянку рыбой, да в воскресенье и повез тую рыбку в монастырь, где моя Марьюшка-то жила. Привёз. Въехал на монастырский двор. Тут и Марьюшка в условленное местецко вышла. Рыбу я сгрузил, сгрёб Марьюшку, да в боцку! Ницо! Бог не выдаст, свинья не съест! Марьюшка испужалась, притихла, а я давай погонять! Выехали за ворота... Марьюшка цо-то крицит, а я знай свое — погоняю да погоняю! Так и гнал до самого дома! Домой привёз... Долго Марьюшка плакала — боговой расправы боялась, а потом привыкла. Только молилась много... Вот то-то и оно! А было мне в тую пору уже сорок лет. До сорока вот не женился, а тут цорт попутал: у самого бога невесту украл!”
Бабка погрозила деду заскорузлым пальцем, а глаза у самой светились молодо и счастливо. И видно было — не сердится, так шумит для порядка.
“У-у-у! Старый! Спать давно надо. Не видишь цто ли? Девка-то сморилась совсем!”
Оттаявшая душой, какая-то вся размягчённая, я действительно уже поклёвывала носом в своем углу. Бабка засуетилась, расстилая для меня на полу поближе к печке оленьи шкуры. Надо бы ей помочь, но не хотелось шевелиться, жаль было нарушать блаженство долгожданного отдыха. Слегка потрескивал нагоревший фитиль керосиновой лампы, а по стенам и потолку прыгали чудные чёрные тени. Бабка ещё долго что-то бормотала надо мной, то заботливо подправляя сбившееся одеяло, то подкладывая мне под подушку свернутую ватную куртку, чтобы было повыше. Засыпая, я чувствовала себя снова маленькой и беззаботной. Словно бы с души сняли часть груза прожитых лет... Было легко и радостно! И только где-то глубоко-глубоко посасывала сердце странная грусть. Тихая и ласковая, как хорошая песня...
Утро было холодным и сумрачным. Северный ветер нёс с собой ледяные капли дождя, уныло свистел в трубе и хлопал по крыше куском оторвавшегося толя. Ветер был настолько сильным, что струйки воды, срываясь с крыши, не падали вниз, как им положено, а прозрачными серебряными столбиками взмахивали над краем крыши и разлетались новыми каплями дождя.
Очень не хотелось уходить в такую погоду из-под тёплого гостеприимного крова стариков. Но ждала работа, подгоняли сроки... А в широкой русской печке тем временем весело трещали дрова, на столе бойко шумел кипящий самовар. У самовара был такой бравый вид, словно он и не замолкал на ночь. Бабка, да и дед, тоже слегка приуныли. Не так уж часто теперь под их кровом бывают посторонние люди. Летом ещё ничего... То поселится у них ненадолго какая-нибудь экспедиция, то туристы забредут, то прикатит из соседнего села, ставшего теперь районным центром, племянник. А соседнее-то село вёрст за 25–30. Кто их здесь мерил, эти вёрсты? Да по сопкам, по болотам, по тундре... не близко! Зимой же совсем одиноко старикам... Но переселяться из брошенного людьми села не хотят, как их ни уговаривали. Да и зачем? Здесь их дом... Не эта обветшалая избёнка... Нет! Здесь привычная река, знакомые до последнего камня сопки... Здесь их молодость, любовь, здесь могила их единственного сына... Здесь вся их жизнь! Как же можно ехать куда-то?
Погрустнели старики, но уговаривать задержаться не стали. Молча поили нас чаем. Только дед что-то стал больше покряхтывать, ощупывая свою поясницу, да бабка подозрительно часто сновала от печки в кладовку, появляясь каждый раз оттуда то с новым куском рыбы, то с миской молока.
“А это вот в дорогу семужки-то возьми”.
“Не надо, бабушка, у нас всё есть. И рыбу мы ловим сами. И снасти свои, и сеть имеется... Ведь геологи ж мы!”
“Ницо, ницо! Ты уж возьми! Не побрезгуй уж нашей рыбкой. Ешь? Ну, знацит, и возьми. В тундре оно всё сгодица”.
Пришлось взять и рыбу, и пироги, аккуратно завёрнутые бабкой в белую тряпицу... А что поделаешь? Ведь от доброго сердца! Когда бабка отправилась в свой очередной рейс в кладовку, дед, пригорюнившись, сказал: “Эх, плоха моя Марьюшка-то стала. Вот и на глаза жалуеца... А у меня самого ноги болят да поясницу ломит... Старше я ведь её годков на 15. Как бы и не помереть раньше. Цо она без меня делать станет?”
Тут в очередной раз выплыла бабка из кладовки с новой миской в руках, дед виновато замолчал, словно сказал что плохое. Бабка упорно подсовывала нам миску с варёным оленьим мясом, а дед вдруг заторопился: “Ну цево там, цево!.. Людям работать надо. Поцаёвницали и хватит! Идти так идти! Скоро “малая” вода концится, прилив пройдёт. А на вашей “бздыкалке” против воды не попрёшь, волоком придёца”. Почему деду не по нраву пришлась наша резиновая лодка, я так и не поняла. Два лета пришлось мне потом провести в тех краях. Много раз бывали мы у деда с бабкой, да и дед нет-нет да заглянет к нам на базу, но ни разу я не помню, чтобы он хоть ненадолго сел в нашу лодку. Не доверял ей и баста! База же наша была расположена в трёх километрах от дедкиного жилья, — вниз по реке. Ну и речища! Поной — река многоводная, широкая. На другом берегу еле человека разглядишь. Морской прилив поднимается по ней далеко вверх — километров на 10–12. А уж как прилив пойдёт — река совсем могучей становится. Закрывает вода все песчаные корги и каменные пересыпи, а течение вспять поворачивается. Темнеет тогда река, угрюмой становится. Плывут вверх по реке “плавники”, стволы деревьев, принесённые откуда-то морем. Кто их знает, откуда? Может, от самых сибирских берегов! Плывут плавники, покачиваясь по морским волнам, да и осядут где-нибудь в заводи этой огромной тундровой реки. Встретишь такой плавник — бревно обхвата в два — где-нибудь среди ровной безлесой тундры — и ломай голову: как оно сюда попало?!
Сильная река! Но даже по ней удобно нам было плавать в нашей легонькой резиновой лодчонке-помощнице. И любили мы её как живую. Вниз по реке бывало спускаемся в лодке — и грести не надо, течение тащит, знай только подправляй, чтоб с курса не сбиться, а вверх по течению, если с большим грузом идём — на верёвке волоком лодку ведём. А она, как собака послушная, бежит за нами, только бурунчики по бокам. Когда же груза поменьше, разбираем поровну на каждого, а кто посильнее — лодку на плечи и пошёл по тундре шагать. От реки к реке, с озера на озеро, как улитка свой домик, так и мы свою лодку за собой повсюду таскали.
А вот наш знакомый дед почему-то не доверял ей... Обидно даже!
“Ну, идти так идти!” Натянули мы свои подсохшие за ночь штормовки, да и пошагали к реке. Дед с бабкой провожать вышли. Впереди мужчины, двое моих спутников и дед, а потом уж мы с бабкой — позади, как и положено “бабам”. Всю дорогу ворчала на меня бабка, выговаривала, словно родной внучке: “Не бегай, не бегай без шапки-то по дождю! Голову простудишь! Да к нам поцасце приходи, цаю с молоком попить. Всё, говоришь, у вас есть, а молоцка-то топлёного и нету. Да рюкзаки-то сама поменьше таскай. Говорил мне Василий-то, как ты наравне с мужицками грузы таскаешь! Разве дело это? Ты полегче, полегце цто делай. А мужики — они сами справятца, ты им только не мешай, не лезь, хоть и нацальница. А то ить цто выдумала: наравне с мужицками груз таскать!..”
Я шла по мокрой тропинке рядом с бабкой, слушала вполуха её воркотню и тихонечко про себя улыбалась. Давно уже никто так по-доброму не ругал меня. Вдруг бабка, очевидно следуя неожиданному повороту своих мыслей, тяжело вздохнула и обернувшись ко мне, доверительно сказала: “А капли-то от глаз ты мне, однако, пришли. Плохо видеть стала... И прибаливаю цасто цто-то... Боюсь, не помереть бы раньше Василия. И пора уж... Однаце нельзя... Он-то как без меня останеца? Кто сварит? Кто цаю нагреет? К племяннику в город? Не-ет... Никто луцце меня за ним старым не присмотрит. Да и не хоцет он: здесь родился, говорит, здесь и помирать буду”.
Вот и лодка наша. Быстро уселись и, подгоняемые ветром, поплыли вниз. А на берегу остались двое трогательных стариков — добрых и мужественных. Уже не видно их морщинистых лиц, лишь сквозь пелену дождя мелькает бабкина черная юбка, весело взвивающаяся парусом на ветру. Дед стоит почти неподвижно, и мне кажется, что я слышу, как он бормочет нам вслед: “Ну, цево там, цево! Почаёвницали и хватит, идти, так идти...”
На глаза вдруг неожиданно навернулись непрошеные слёзы... и я поспешила отвернуться от своих спутников, которые уже весело о чём-то болтали. Представила себе, как сейчас по мокрой крутой дорожке бредут старики домой. Впереди, шаркая надетыми на босу ногу калошами, степенно вышагивает дед, а за ним на некотором расстоянии привычной трусцой поспешает бабка. И нет для них в этом ничего необычного. До мелочей знакома тропка к дому, до мелочей ясно, что будут делать завтра и как жить дальше... Только одно пугает их: не помереть бы одному раньше другого, потому что оставшемуся плохо придётся.
И вдруг я поняла, что люблю этих двух малознакомых стариков, как родных. Люблю и завидую им. Смешно? Нет!.. В самом деле завидую... Чему завидую?..