ГЕОЛОГИЯ, ЖИЗНЬ МОЯ
АЛЕКСАНДР КОНСТАНТИНОВСКИЙ
ЭТО КОВАРНОЕ ЗОЛОТО
РАССКАЗ
В одном из маршрутов на невысоком перевале после долгих поисков мне удалось, наконец, обнаружить заветную рудоносную зону. Её существование предполагалось ещё до выезда в поле: при дешифрировании аэрофотоснимков она просматривалась через цепочку глубоких седловин, а в размывающих её ручьях за границей нашего района отмечались мелкие зёрна (“знаки”) золота.
Работали мы тогда в бассейне одной из небольших и быстрых рек, прорезающих обширное нагорье Джугджура и впадающих в Охотское море. Дикий таёжный горный край. Там и сейчас, конечно, всё как прежде. А кажется, что он остался только в моей памяти. Как шутил один из геологов, в каждом распадке — по медведю, на каждой горе — по снежному барану.
После бесплодных и потому особенно тяжёлых маршрутов сердце переполнилось радостью, когда среди свежей зелени лиственниц мне открылась седловина-перевал, которую пересекала широкая полоса ярко окрашенных кирпично-красных и оранжево-жёлтых каменистых развалов.
Я спустился к ним и нетерпеливо стал разбивать молотком камни. Почти сразу же на свежих сколах заблестели на солнце рудные минералы: светлый арсенопирит, золотистый халькопирит, ярко-красная киноварь. Неплохо для начала, но всё-таки это было не то. Хотелось большего. И вдруг... Я не поверил глазам и достал лупу. Сбылось наконец! Вот она — обильная, хотя и мелкая вкраплённость, которую сразу не рассмотрел. Тусклый жёлтый цвет благородного металла не спутаешь ни с чем.
Меня начала трясти радостная дрожь. Я стал жадно просматривать щебёнку и камни, рассеянные на седловине: те же сульфиды, иногда киноварь, но золота не было видно. Пришлось вернуться на удачное место, где оставил рюкзак и карабин. Ещё раз рассмотрел первые образцы. Сомнений не осталось — рудное золото! Неподалёку белело несколько глыб трещиноватого жильного кварца, вывернутых недавно медведем, искавшим муравьиных личинок. Отпечатки его когтистых лап кое-где различались на яркоокрашенном грунте. Я улёгся на нагретые солнцем камни, стал рассматривать в лупу тонкие прожилки с сульфидной вкраплённостью и вскоре испустил радостный вопль, благо был один и стесняться было некого. Среди мелких кристалликов арсенопирита золото образовало уже не мелкую вкраплённость, а тонкие прожилки с раздувами. Я водил по ним пальцем и не верил свалившейся на меня удаче.
Затем стал рыть молотком неглубокие ямки-закопушки в жёлто-красном грунте рядом с кварцевыми глыбами — крупное золото при выветривании материнской породы должно было высвобождаться, и в рыхлом глинистом щебне можно было обнаружить самородки. Копался я довольно долго, потерял счёт времени. Пекло солнце, вокруг гудели оводы и слепни... Я ничего не чувствовал. Конечно, копаясь молотком и руками, обнаружить золотины было практически невозможно. Надо было остановиться, отправиться с радостной вестью в лагерь и на следующий день вернуться с кайлом, лопатой и шлиховым лотком. Но не терпелось!..
И удача ещё раз улыбнулась: наградой за упорство были два небольших самородка. Старатели такие называют “тараканами” или “клопами” в зависимости от их величины. Один напоминал вырванный коренной зуб, другой был с семечко подсолнуха. Я сдул с них красную пыль. Тяжёленькие, они красовались у меня на ладони.
Бережно упаковав их вместе с образцами, содержащими золотую вкраплённость, я чуть ли не бегом двинулся к лагерю.
Вечером по рации вызвали поисковый отряд, который прибыл с караваном вьючных оленей через три дня. Лагерь перебросили вплотную к моей счастливой седловине, поставив палатки в истоках ручья, размывающего красно-жёлтые каменистые осыпи. Место было удивительно приветливым: редкостойный лиственничный лес, кругом белый ягель, вдоль ручья, шумящего по камням, полно голубики.
Светлым вечером, когда все весело галдели у костра, бывалый Михеич, учуяв фарт сердцем прирождённого поисковика, не стал дожидаться следующего дня и неподалёку от палаток промыл в лотке несколько шлихов. Когда он подошёл к костру, отжал воду из мешочков с отмытыми пробами и раскрыл их, все онемели: на дне каждого под сыпью чёрных зёрен магнетита желтела хорошая навеска крупного золотого песка. Началось ликование. К тому же повар пригласил ужинать.
За чаем обсуждали план предстоящих работ. Зону с рудным золотом решили пересечь несколькими канавами и отобрать пробы, а из ручья намыть шлихов и отправить вертолётом в минералогическую лабораторию на базу.
В отряде, кроме двух горняков и Михеича, на все руки были техник Лёша Чириков и только что окончившая институт Тамара. Лёша поехал в поле сразу после демобилизации. “Матрос, вся ж...а в ракушках”, — посмеивались над ним бывалые рабочие. Он, как ребёнок, радовался свободе, сиял здоровьем и фиксами, а тут ещё красивая Тамара.
Когда началась проходка канав, он взялся наравне с горняками долбить кайлом красный грунт на седловине, горя желанием первым вскрыть золотые жилы. Скинув энцефалитку, обнажился до пояса, намазался репеллентом “ДЭТА” от гудящих вокруг оводов и комаров и принялся за работу. Тамара села рядом, играя голыми ногами во вьетнамках, и смотрела на складное и мускулистое Лёшкино тело с татуировкой на плечах.
Подменив пожилого Михеича, который спустился к палаткам напиться, Лёшка фигурял перед Тамарой: мощно обрушивал кайлом породу на дно канавы, поднимал крупные камни двумя руками высоко над головой и, играючи, выбрасывал их в отвалы. Затем принимался за подборную лопату. Через час такой бурной работы, явно раздражавшей горняка-сибиряка, спокойно работавшего в соседней канаве, Лёшка стал выдыхаться. Особенно трудно было ему поддевать широкой лопатой щебнистый грунт со дня канавы. Она, скрежеща, непрестанно упиралась в каменные выступы. Недавний матрос с эсминца обливался потом, но виду не подавал — “полундра”!
Вскоре вернулся Михеич.
— Ну как, отец, побаловался чайком? Или чифир предпочитаешь? — шутливо приветствовал его Лёшка. От бешеного темпа у него дрожали пальцы, и слегка подрагивали крупные губы на побледневшем лице.
Михеичу было далеко за сорок, всю жизнь в тайге с киркой и лотком под мышкой. Невысокий, жилистый, сутуловатый.
Лёшка упорно поддевал на лопату красный грунт с обломками обохренного кварца, дело продвигалось плохо. К тому же видимого золота в камнях, которые он время от времени поднимал и вертел в руках, не попадалось.
— А ты, Саня, то золото часом не из дому привёз и подбросил? Что-то не попадается больше, — мрачновато усмехнулся он мне.
Михеич докурил, встал.
— Ну-к, Лёш, вылазь. Долго чирикаешься. Так копать — до осени провозишься. Я покажу, как надо. Отдохни. Подай-ка мне железный лист, что я тебе оставлял. Чего ты без него упирался?
— А на что он? Только под ногами мешался. Сила есть — ума не надо! — Лёшка усмехнулся своей шутке и как бы невзначай задел потным плечом обнажённое колено Тамары, встретился с ней глазами.
— Счас увидишь, для чо.
И Михеич сменил Лёшку, который с показным недовольным видом вылез наверх.
Старый горняк расстелил в конце канавы погромыхивающий лист кровельного железа, осмотрелся. Затем несколькими точными ударами кайла обрушил на него гору рыхлой породы, взял лопату и, легко скользя ею по гладкому листу, ловко стал поддевать грунт и выбрасывать его наверх. Дело пошло веселее. Лёшка сразу оценил преимущество работы с листом и смущённо улыбнулся.
— Спасибо, отец, за науку. Дай-ка я попробую.
На следующий год на нашем участке стала работать специальная поисковая партия. Жаль было передавать своё детище другим людям, но нужно было продолжать геологические исследования ниже по реке. Досада усугублялась тем, что Михаил Гинц — молодой начальник новой партии — сразу дал понять, что в советах не нуждается, что настоящее дело начинается только теперь, с его приходом, а мы, съёмщики, открыли золотой участок по чистой случайности, поэтому особой заслуги он не видит.
К концу сезона стало известно, что в ручье, размывающем своим верховьем открытую нами рудную зону, на месте, где Михеич промыл первые пробы, обнаружена россыпь с крупным золотом. Надвигались холода, и Гинц, поощряя промывальщиков, не подумав, разрешил тем, кто будет перевыполнять норму, “намыть себе золота на зубы”.
Работы закончились, когда уже начались крепкие заморозки. Партию вывезли на базу. Во время приёмки полевых материалов и потом, на весёлом сабантуе, все поздравляли сменивших нас поисковиков. Мы оказались как бы ни при чём.
По возвращении в Москву произошло ЧП: Гинца вызвали в прокуратуру. Экспедиция гудела, как потревоженный улей, все недоумевали. Вскоре выяснилась причина: после того как рабочих отправили по домам, один из промывальщиков был задержан с поличным в Алдане. В ожидании самолёта на Якутск он напился в местном ресторанчике и стал хвастаться намытым золотом. Осведомителей в райцентре, вокруг которого расположены золотые прииски, всегда достаточно — уборщицы, официанты, просто бдительные граждане. Парня тут же задержали, и он простодушно заявил, что золото ему за ударную работу разрешил намыть начальник. Гинцу за легкомыслие грозил срок: незнание законов не освобождает от ответственности. Но выручили влиятельные знакомые. Судьба того парня осталась неизвестной.
--
КОНСТАНТИНОВСКИЙ Александр Александрович (1930–2020) родился в Воронеже. После окончания географического факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова работал в Таджикистане, Приамурье, в Алданской и Колымской экспедициях Всероссийского аэрогеологического треста, участвовал в среднемасштабной геологической съёмке (Южное Верхоянье, хребет Джугджур, Приколымье, хребты Момский и Черского). Внёс существенный вклад в изучение стратиграфии и тектоники этих районов. В 1972 году начал работать в ЦНИГРИ. В 1991 году А. А. Константиновский защитил докторскую диссертацию, посвящённую геолого-генетическим основам поисков месторождений алмазов и золота на территории бывшего СССР. Опубликовал более 70 научных работ. Его имя хорошо известно специалистам в нашей стране и за рубежом. Награждён медалями “Ветеран труда”, “В память 850-летия Москвы”, знаками “Почётный разведчик недр”, “Отличник разведки недр”, “300 лет горно-геологической службе России”, медалью А. Е. Ферсмана “За заслуги в геологии”.