КРИТИКА
АЛЕКСАНДР КУРИЛОВ
А ЧТО У НАС БЫЛО?
Как посмотреть да посравнить
Век нынешний и век минувший:
Свежо предание...
А.С.Грибоедов
Предыдущая статья “Нужна критика”* только одним своим заглавием уже говорила: сегодня у нас нет критики как “литературного суда”, — подчёркивая тем самым его необходимость. Необходимость настоятельную, для развития отечественной словесности, её “цветущего состояния”, что заботило нашу литературную общественность и в XIX, и в первой трети XX вв., но, по моему мнению, перестало заботить после, особенно в новейшие времена.
<* А. Курилов. Нужна критика. “Наш современник” № 11 за 2025 год.>
Сначала эту “заботу” полностью взяла на себя Советская власть, “освободив” от неё литературную общественность. Затем посчитали её навязчивой и не нужной. В 90-е годы новую власть отечественная словесность не интересовала, она остаётся к ней совершенно равнодушной, и заботиться о её “цветущем состоянии” и развитии у нас некому. Отучили...
1
В 1825 г., начиная издавать “Московский телеграф”, Н.А.Полевой писал: “...я полагаю критику одним из важнейших отделений журнала — пусть только будет она умна, правдива, дельна...” У неё одна цель, одно назначение — “беспристрастный надзор за отечественной литературой”1. Ни мало, ни много — надзор. И хотя “надзор” всегда пристрастен и “беспристрастного надзора” не бывает, этого слова не надо бояться. Оно означает всего лишь наблюдение за чем-то с определённой целью. С этой точки зрения, цензура и критика, на что уже обращалось внимание, родные сёстры, дети одной матери — умственной деятельности, и цензура, родившись ранее, была старшей.
Цензура наблюдала (“надзирала”) за тем, чтобы литература не выходила за рамки дозволенного властью в вопросах идеологии, нравственности, социально-общественных отношений и т.д., критика наблюдала (“надзирала”) за тем, как дозволенное художественно решалось в литературных произведениях. И затем они выносили соответствующие заключения-”приговоры”.
Кроме того, у критики была сестра-близнец — информация. В своей деятельности эти “сёстры” не выходили за пределы содержания литературных произведений, только одна его разбирала, анализировала, а другая ограничивалась более или менее развёрнутым его изложением. Их, как и бывает с “близняшками”, нередко путали: за критику выдавали информацию, а информацию за критику. “У нас, — снова вспомним В.Г.Белинского, — всякая статья, в которой судится (т.е. фактически информируется. — А.К.) о каком-нибудь литературном предмете, называется критикою”2.
Существование этих “близняшек” даёт возможность понять, почему у нас сегодня нет ни критики, ни критиков, а всякое высказывание, касающееся “литературных предметов”, называется “критикою”, и высказыватели, естественно — “критиками”. Поступать таким образом в традициях советского времени, когда всё высказанное, что имело отношение к текущей литературе, считалось “советской критикой”, а занимавшиеся ею профессионально — критиками.
Однако собственно “советской”, по определению, критики, в полном значении этих слов, никогда не было, да её, впрочем, по существу, и не могло быть...
2
Критика, как известно, — это приложение теории к практике. “Литературная критика” не исключение. Она — приложение теории литературы к литературным произведениям. Следовательно, “советская критика” — должна была быть приложением теории “советской литературы” к произведениям “советской” же литературы.
С этой целью разрабатывается понятие о “социалистическом реализме”, призванном стать теорией “советской литературы”, которое и фиксируется в Уставе Союза советских писателей, принятом на Первом Всесоюзном съезде советских писателей в 1934 г. “Социалистический реализм, — говорилось там, — требует от художника правдивого, исторически конкретного изображения действительности в её революционном развитии. При этом, — подчёркивалось, — правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма”3.
Понятие о “социалистическом реализме” выступало не только как руководство к творческой деятельности писателей Страны Советов, но являлось и теоретическим фундаментом (основой), на котором только и могла возникнуть “советская критика” — “надзор” за “советской литературой”. Наблюдение за тем, как на практике, в произведениях советских писателей творчески, художественно воплощались, реализовывались в содержании их произведений требования “социалистического реализма”. Только на этом фундаменте могла возникнуть, существовать и развиваться критика, называемая “советская”. Но этого не произошло.
Одна из причин тому предпочтение, отданное властями старшей сестре критики — цензуре. Она была введена согласно “Положению о главном управлении по делам литературы и издательств (Главлите)”, принятому 6 июня 1922 г. Совнаркомом (Советом Народных Коммисаров) в качестве единственного, всеобъемлющего “надзора” за литературой и изданиями, вменяя ей в обязанность заниматься “предварительным просмотром всех предназначенных к опубликованию или рассмотрению произведений, как рукописных, так и печатных (выделено мною. — А.К.)”, выдавать “разрешение на право издания отдельных произведений, а также периодических и иных изданий”, воспрещать “издание и распространение произведений, содержащих агитацию против советской власти”, “возбуждающих общественное мнение путём сообщения ложных сведений”, а также “носящих порнографический характер” и т.д.4
Обязывая цензуру “рассматривать” и печатные, уже опубликованные произведения, чем фактически должна была заниматься её младшая “сестра”, Положение о Главлите невольно лишало критику её природных “надзорных” функций и исключало из процесса наблюдения за содержанием литературы, тем самым заранее делая невозможным появление собственно “советской критики”, отказывая ей в праве на существование как вида отдельной самостоятельной деятельности.
Непререкаемость решений (“приговоров”) Главлита укрепляется в сознании нашей литературной общественности ко времени создания в 1934 г. теории “социалистического реализма” — кодекса “советской литературы” и основания для рождения “советской критики”. Для всех, если не сознательно, то подсознательно, стало ясно, что критиковать, т.е. “судить” произведения по-своему, согласно собственных, личных представлений о сущности и назначения литературы, невозможно. “Судить” о сказанном в уже опубликованных, т.е. “одобренных” цензурою, произведениях по своим понятиям о их достоинствах себе, как говорится, дороже, да и бессмысленно: одобренное Главлитом в одобрении не нуждалось...
Будучи “судом” по инструкции, “судом” всевластным и всемогущим, где всё было расписано детально и нужно было не думая механически прилагать понятия о “дозволенном” и “недозволенном” к литературным произведениям, цензура, естественно, но негласно, перекрыла пути своей младшей сестре-конкурентке — литературной критике, “суду ума”, который руководствовался не “инструкциями”, а идеалом, пользуясь выражением персонажа статьи-диалога В.А.Жуковского “О критике”, представлением о том, какой по своей сущности и назначению должна быть литература. Идеалом возможного содержания и формы произведений, который должен существовать в голове (“уме”) каждого критика и без которого критиком вообще не стать, не то, что быть, идеалом, или своим собственным, по словам В.Г.Белинского, “литературным учением”.
Условий для возникновения “советской” литературной критики как независимого “суда ума” не было. “Внедрённый суд” по инструкции не допускал существование иных “судов”. “Советская критика” потенциально могла возникнуть на основе теории “социалистического реализма” как теории “советской литературы”. Но предмета приложения этой теории к советской литературе не было. Он мог появиться, если существовали ещё и другие теории, на основе которых создавались бы и другие “советские” произведения. Однако других теорий у нас не было и не могло быть. Даже сама мысль о возможности, не говоря уже о публикаций, на их основе произведений, не допускалась, на страже чего стояла цензура.
Достаточно вспомнить о негативном отношении к социально-научной фантастике А.Р.Беляева и негласный запрет на широкую публикацию его произведений. Там не было ничего антисоветского, но не было ничего и советского, социалистического, что тогда для советского писателя считалось недопустимым и было главным недостатком его фантастики, в отличие от просоветских “Аэлиты” и “Гиперболоида инженера Гарина” А.Н.Толстого. Беляева печатали лишь в журналах “Всемирный следопыт” и “Вокруг света”, где и появились “Голова профессора Доуэля”, “Человек-амфибия” идр. Отдельные издания в виде сборников и книг выходили небольшим тиражом, при жизни писателя не переиздавались, хотя и пользовались огромной популярностью. Негласный цензурный запрет на фантастику был снят только в конце 50-х годов, тогда стала массово издаваться зарубежная фантастика и начался расцвет отечественной.
3
Когда было потеряно понятие о критике, как “суде ума”, неизвестно. Изучением этого вопроса никто не занимался. В 1931 г. А.В.Луначарский напомнил, что слово критика означает “суждение”, а “слово “суждение” тесно связано с понятием “суд” и “всякая критика... включает в себя... приговор...”5.
Представление о критике, как приложение теории к практике, ещё встречается у нас в первой трети XX в., проявляясь в деятельности литературных группировок с их понятиями о сущности и назначении литературы. Однако условий для возникновения критики как “суда ума” тогда не было. Не способствовало её возникновению ликвидация всех литературных группировок с их теориями литературы и формирование (создание) одной, единой и единственно необходимой, для творчества по мнению Властей и писателей, теории — теории “социалистического реализма”.
Теория “социалистического реализма” при всей её широте, как подчёркивалось в Уставе Союза советских писателей, “обеспечивающая художественному творчеству исключительную возможность проявления творческой инициативы, выбора разнообразных форм, стилей и жанров”6, тематически ограничивала эти “возможности” реалиями советской действительности, называемой социалистической, “в её революционном развитии”, предлагая только эти реалии, в качестве единого и единственного для всех писателей идеала содержания произведений “советской литературы” — литературы “социалистического реализма”. И никакого другого художественного идеала.
Что такое “революционное развитие” действительности никто не знал, однако её реалии — события, люди, уклад жизни, строительство промышленных отраслей, производств и т.п., были на виду. Теория “социалистического реализма” своими “требованиями” была нацелена на них, на изображение текущего, создаваемого или уже созданного, а также героического прошлого, включая Гражданскую войну. В условиях, когда “приговор” содержанию произведений уже фактически был вынесен цензурой, всё опубликованное в “суде ума” и “приговоре” не нуждалось, в том не было необходимости. Содержание литературных произведений, как предмет теории “социалистического реализма”, уже не могло представлять интереса для “суда ума”, быть предметом анализа, разбора, приговора: приговор был уже вынесен цензурным одобрением или не одобрением. “Прилагать” повторно теорию к тому, к чему уже негласно “приложила” руку цензура, бессмысленно, раз “приговор” был известен. Другой, кроме “социалистической” по содержанию литературы, у нас не существовало. Соответственно,”советской критики” не было и не могло быть.
Не было в значении “литературной критики”, как “литературного суда”, о котором говорилось в статье “Нужна критика”, а в значении, зафиксированном в “Литературной энциклопедии”, как “оценка и истолкование художественного произведения, а также явлений жизни в неё отражённых”7, она была и обращала на себя внимание. Достаточно вспомнить Постановление ЦК КПСС от 25 января 1972 г. “О литературно-художественной критике”8.
Перекрыв пути критике как “суду ума”, цензура в то же время оставила открытыми дорожки для её сестры-близнеца — информации. Только она оставалась свободной для выражения литературной общественностью печатно своего отношения к литературным произведениям, творчеству писателей и литературной жизни. Эта “свобода” реализовывалась и осуществлялась в виде рассказов-пересказов-изложения сказанного писателями, что называли “критикой” по имени её сестры-близнеца: как-никак, родные сёстры, чем и занимались представители литературной общественности, именуемые “литературными критиками”. Всё, написанное ими по “литературным предметам”, считалось “критикой”.
Ничего нового и особенного в этом не было: подобным образом поступали ещё со времён Белинского, называя так все статьи о “литературных предметах”. Но это была не критика, а то, что сегодня получило определение “проза о литературе”, более или менее развёрнутые рассказы-пересказы-изложения — информация о содержании литературных произведений и литературной жизни. Это действительно проза, только не художественная, не вымысел, а ограниченная реальным содержанием литературных произведений.
Возникла значительная по объёму соответствующая литература — совокупность особых произведений. Её составили как статьи о содержании собственно литературных произведений и литературной жизни, творчестве писателей, обзоры печатной продукции, так и материалы дискуссий, полемик и рассуждения о видах произведений, отдельных их составляющих — языке, темах, героях, сюжетах, конфликтности и бесконфликтности и т.д., и т.п.
Именно такая литература предмет соответствующих разделов учебника “История русской литературной критики” (2002) и учебного пособия М.М.Голубкова “История русской критики XX в.” (2-е изд. 2020). Фактически это “История” не собственно критики, а “прозы о литературе” и литературной жизни, что следует из тезиса, “определяющего концепцию книги” М.М.Голубкова, о “единстве историко-литературного и литературно-критического процессов” (с. 17).
Немного расширенная концепция положена в основу “Истории русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи” (2011), написанная совместно нашими и зарубежными авторами, где литературная критика рассматривается по западным образцам в качестве понятия, которое своим содержанием и объёмом охватывает (“покрывает”) все области познания и изучения литературы “как журнальную критику, так и литературоведение (теорию и историю литературы)”9. К “единству историко-литературного и литературно-критического процессов” был добавлен “историко-литературоведческий”, не внося ничего существенного в познание истории собственно литературной критики обозначенных “эпох”.
Создание “Истории” литературной критики как “приговоров”, “суде ума” над творчеством отечественных писателей, основанном на теории литературы, исторически изменчивом представлении о её сущности и назначении (критика — приложение теории к практике), дело будущего. Оно станет возможным, когда возродится интерес к литературной критике, как “суду ума”, начнут отличать её от “прозы о литературе”, как информации о содержании произведений, и захотят проследить её, уже собственно критики, историческое развитие.
Ну, а “проза о литературе”, родившись вместе с литературой, как была, так и будет оставаться её естественной и необходимой спутницей, со своим предназначением и “Историей”. О том разговор впереди.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 “Московский телеграф” — 1825. Ч.I. № 1. С. 10, 13.
2 Белинский В.Г.Полн. собр. соч.: В 13 т. — Т.II. М., 1953. С. 124.
3 Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стеногр. отчёт. — М., 1934. С. 716.
4 “Известия”. 1922. 22 июня. Цит. по кн.: Корниенко Н.В. “Нэповская оттепель”. Становление института советской литературной критики. — М., 2010. С. 10-11.
5 Литературная энциклопедия. — М., 1931. Т. 5. Стлб. 589.
6 Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стеногр. отчёт. — С. 716.
7 Краткая литературная энциклопедия. — М., 1967. Т. 4. Стлб. 253.
8 “Правда”. 1972. 25 января. С. 1.
9 История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи. — М., 2011. С. 6.
--
КУРИЛОВ Александр Сергеевич родился в Москве в 1937 году. Окончил Литинститут им. Горького СП СССР, аспирантуру ИМЛИ, в котором работал до 2016 года, занимался историей литературы, историей литературоведения, теорией литературной критики. Опубликованы более 300 статей и пять книг. Доктор филологических наук. “Наш современник” публикует цикл статей автора о теории литературы и критики от Аристотеля до современности.