АЛЕКСАНДР КУРИЛОВ НАШ СОВРЕМЕННИК № 11 2025

КРИТИКА 

АЛЕКСАНДР КУРИЛОВ

НУЖНА КРИТИКА

Литературный суд.

В.Г. Белинский

В статье “Нужна “дельная” литература” говорилось о сущности такой литературы, её необходимости, назначении и условиях создания, но не затрагивался вопрос, кто должен определять её “дельность”, формировать “дельное” направление литературы, выделять и поощрять “дельные” литературные произведения. Это должна делать критика, это её обязанность, её (да простится мне тавтология) прямое дело.

Что  же такое “критика” и её “дело”? Как она возникла?

1

Обратимся к “Поэтике” Аристотеля.

Поэзия (литература) — это подражание чему-то или кому-то, существующему или существовавшему в действительности.

Подражание — это процесс, который начинается с созерцания действительности, её объектов, предметов и заканчивается (завершается) изображением увиденного путём подражания тому, что созерцалось.

Созерцание изображённого ведёт к размышлению об увиденном, размышление — к рассуждению о нём и появлению суждения об изображённом, о том, что и как изображено.

Одновременно формируются оценочные понятия “приятное” — “неприятное”, “нравится” — “не нравится”, “хорошо” — “дурно” (“плохо”) и т.д.

Суждение об изображённом, основанное на этих понятиях, назвали критикой.

“Способность суждения” о чём-то или ком-то природа дала каждому человеку. Сначала в качестве мнения об окружающих его людях, предметах живой и неживой природы, а с появлением “изобразительных искусств” — суждений (мнений) о содержании и форме произведений искусств, в том числе и поэзии (литературы). С формированием общества — совокупности людей, объединённых конкретными совместными делами и взаимоотношениями, рождением городов (государств), определённым образом организации жизни общества, и политики — действий (деятельности), нацеленной на обеспечение функционирования, устойчивости и сохранности общественной, государственной по сути, жизни, возникла необходимость управлять поведением людей, которые составляли общество, и их воспитанием в направлении, отвечавшем целям государства.

Первоначально самым массовым средством воспитания, предлагавшего наглядные образцы поведения, действий, поступков, являлись театральные зрелища (представления). Содержание того, что предлагалось зрителям, насколько оно отвечало целям государства, жизни общества, требовало соответствующего контроля. Следить за этим, контролировать, судить о содержании и характере произведений государство доверило способным на это людям — судьям, которых именовали критиками.

“Критик, или Судия”, — скажет об одном из представителей таких людей В.К.Тредиаковский в комментариях к своему переводу “Эпистолы к Пизонам о стихотворении и поэзии” Горация, ссылаясь при этом на свидетельство безымянного “древнего толкователя” римского поэта. Там же он отметит, ссылаясь на того же “толкователя”, что в Риме в подражание пяти греческим “судьям, рассуждавшим о театральных сочинениях”, также “учредили” пятерых “судей критических”, одним из них был и упоминаемый Горацием Меций, для “свидетельствования сочинений”, которые “не возносились для представления”, если не были “подтверждены” (одобрены) одним из пяти этих “критиков”1.

Так “суждения” о “театральных сочинениях” приобретают статус “литературного суда”, который становится делом государственной важности — особым видом государственной деятельности.

Предварительное, закрытое рассмотрение произведений со временем стали называть цензурой, открытое, прилюдное рассмотрение уже опубликованного, критикой, а собственно “судей критических”, “литературных судей” — критиками.

“Цензура” и “критика” были родными “сёстрами”, а “цензоры” и “критики”, их дети, — родными, можно сказать, “братьями”. И те, и другие оставались по определению судьями, которые, рассмотрев произведения, выносили им приговор — “оправдательный” или “обвинительный”. Одни, допуская (разрешая) или не допуская (не разрешая) произведение к публикации, постановке в театре, другие — одобряя или осуждая уже опубликованное, обнародованное.

Выросшая из природной способности человека “рассуждать” об увиденном или услышанном, как “способность суждения”, критика становится определённым, конкретным, самостоятельным видом умственной деятельности в процессе формирования общества, государства. Её рождение, как вида деятельности, в том числе и литературной критики, стало возможным лишь при выполнении трёх условий: появления понятия о её сущности и назначении; объекта суждений и предмета, извлечённого из “объекта”, его части, элемента, для “рассуждения” (обсуждения). Рождение критики у нас, в России, не исключение.

Критика, как вид деятельности, это суд, а критик не просто судья, а “острый судья”, напишет А.Д.Кантемир, переводя с французского слово critique, и подчеркнёт: “...всяк, кто рассуждает (рассматривает, судит. — А.К.) наши дела”2. Для литературного критика таким для “рассуждения” “делом” является произведение — литературное дело писателя.

В 1750 г., “сочиняя критику” на “некоторые сочинения” А.П.Сумарокова, Тредиаковский определяет и называет принципы, которыми будет при этом руководствоваться (придерживаться): “способ рассуждения” должен быть “самый чистосердечный и праведный”, за “обиду” не “воздавать обидою”. “Я — пишет он, — не прикоснусь ни ко нравам господина Автора, ни к его состоянию (общественному положению. — А.К.): искусство его в сочинениях станет токмо пред мой суд. Но впрочем, когда ни удостоится по суду оное его искусство самого жестокого осуждения, однако везде будет умяхчённый на него приговор”3. Отсюда следовало, что критика — это суд с вынесением “приговора”, “умягчённым” при “самом жестоком осуждении” самого произведения.

Тредиаковский обозначает и предмет критики — погрешности. Так, приведя строку из оды Сумарокова: “Как ветер пыль в ничто преводит”, — пишет: “Ветер пыль только с одного места на другое преводит, а не в ничто обращает: от количества сотворения материи по мнению знатнейших философов, — т.е. с научной точки зрения, замечает Тредиаковский, — ничего не пропадает; но токмо инде прибавляется, а инде потому ж убавляется”4.

Так же поступает и Сумароков в “критике на оду” Ломоносова. Процитировав:

Возлюбленная тишина,

Блаженство сёл, градов ограда, —

пишет: “Градов ограда, — сказать не можно. Можно молвить селения ограда, а не ограда града; град от того и имя своё имеет, что он ограждён”. И добавляет: “Я не знаю сверьх того, что за ограда града тишина. Я думаю, что ограда града войско и оружие, а не тишина”5.

Историки театра и театральной критики считают, что суждения Тредиаковского о трагедиях Сумарокова “Хорев” и “Гамлет” “можно считать ранними образцами русской театральной критики”6. Но это неправильно.

У каждой критики, как отмечалось выше, должны обязательно быть “объекты” и “предметы”. Театральная критика не исключение. Её “объектами” являются сценически воплощённые пьесы, и “предметами” — характер театральных постановок, игра актёров, декорации и т.д. Пьесы как таковые — это литературные произведения, “объекты” литературной критики. Главным же “предметом” тогда были “погрешности” стилистические или фактические. Именно на них обращает внимание Тредиаковский, рассматривая “Хорева” и “Гамлета” Сумарокова, как литературные произведения.

Прежде всего он отмечает ошибки Сумарокова в “употреблении” драматургом “иамбического гексаметра”. Затем переходит непосредственно к “погрешностям” в его “речи” — стихах. Процитировав слова Сумарокова о персонаже “Гамлета” Гертруде:

И на супружескую смерть не тронута взирала,

— замечает: “Кто из наших не примет сего стиха в следущем разумении, именно ж, что у Гертруды супруг скончался не познав её никогда в рассуждении брачного права и супруговы должности?”, полагая, что “однако Автор мыслил не то: ему хотелось изобразить, что она нимало не печалилась об его смерти. Того ради, — продолжает Тредиаковский, — надлежало бы ему написать такой сей стих:

И на супружескую смерть без жалости взирала”.

И далее подробно комментирует “погрешности” как в “речи” — стихах Сумарокова, так и в поведении персонажей его трагедии7.

Началом, первыми образцами театральной критики можно считать “Стихи Ивану Афанасьевичу Дмитревскому” (1757) Сумарокова:

Дмитриевский, что я зрел! Колико я смущался,

Когда в тебе Синав несчастный унывал!

Я все его беды своими называл,

Твоею страстию встревожен, восхищался,

И купно я с тобой любил и уповал.

Как был Ильменой ты смущён неизречённо...

Твой голос, и лицо, и стан согласны были...

Его же послание “От Автора трагедии “Синава и Трувора” Татьяне Михайловне Троепольской, актрисе Российского Императорского театра, на представление Ильмены наября 16 дня 1766 года” (1766):

Достойно росскую Ильмену ты сыграла:

Россия на неё, слез ток лия, взирала,

И зрела, как она, страдая, умирала...

А также его определение игры актёров в представлении 30 января 1770 г. его трагедии “Синав и Трувор” как “пакостной игры” (“Все меры превзошла теперь моя досада...” (1770).

Сумароков же первым у нас обратил внимания на важность и необходимость критики. “Критика, — пишет он в заметке “О критике”, — приносит пользу и вред отвращает; потребна она ради пользы народа. Вредно то, что портит одного человека, а что портит целое сообщество, оное требует лутчаго разбора и точнейшей критики”8. В чём её сущность, каким образом она “приносит пользу народу”, какой “вред”, то, что может “портить целое сообщество”, и что она “отвращает”, — Сумароков не поясняет.

Реально необходимость критики ощущается и появляется у нас в середине 70-х годов.

2

Стихи постепенно уступают место прозе. На смену Тредиаковскому, Ломоносову, Сумарокову приходит поколение новых писателей — М.Д.Чулков, М.И.Попов, М.М.Херасков, Ф.А.Эмин идр., а с ними и новая литература — романы-похождения, романы-приключения, романы-сказки, романы-письма и т.д., как собственного сочинения, так и переводы. Их охотно читают, о них говорят, обсуждают. Они, естественно, требовали к себе внимания — “литературного суда”, критики. Одним из первых это почувствовал Н.И.Новиков.

В 1777 г., приступив к изданию “Санктпетербургских учёных ведомостей”, он заявляет, что “критическое рассмотрение издаваемых книг” будет “одно из главнейших намерений” журнала и “поистине может почитаться его душою”, “испрашивая у просвещённой публики... вольность благодарныя критики”. Примечательно признание того, что критика должна быть “благодарна” (“благодарная критика”) “изданным книгам”, чему обязана своим происхождением и существованием и призвана “рассматривать” именно “издаваемые книги”.

Действительно, критики нет и не может быть там, где нет никаких книг. А потому “не желание охуждать (“хулить”, “порочить”. — А.К.) деяния других” и “огорчать благоразумных писателей, издателей и переводчиков”, но “польза общественная” побуждает его к “критическому рассмотрению издаваемых книг”9.

“В критике нашей, — пишет Новиков, — будет наблюдаема крайняя умеренность... она с великой строгостию будет хранима во пределах благопристойности и благонравия... Впрочем, — подчёркивает он, отказываясь от критики как “литературного суда” с вынесением неизбежного “приговора”, — критическое наше рассмотрение какие-либо книги не есть своенравное определение участи её (т.е. приговора. — А.К.), но объяснение только нашего мнения об оной. Сами господа писатели, издатели или переводчики оных могут присылать возражения на наши мнения... Могут сие делать и другие, кому не понравится какое-либо наше мнение и кому на благо рассудится оное опровергнуть...”10.

“Пищи” для “критического рассмотрения издаваемых книг” в журнале хватило ненадолго. В том  же году он перестал существовать. Естественно и понятно.

Тогда из трёх условий, необходимых для рождения и существования критики реально, налицо было только одно — объект, — произведения, издаваемые книги. Не было ни чёткого понятия о сущности и назначении литературы и критики, представлений о её предмете — т.е. того, что в литературном произведении должно подвергаться суду, “критическому рассмотрению”. Критики нет и не может быть там, где нет представлений о её “предмете” (предметах).

“Предметы” критики од Ломоносова и Сумарокова были, как отмечалось выше, “погрешности”. Они выявлялись при сравнении изображённого писателями с реалиями, с понятиями о явлениях и событиях, для всех очевидных. Иных “предметов” для критики не знали. К романам же относились как к “наиполезнейшим книгам”. Их содержание воспринималось как правдивое, чуть ли не зеркальное, отражение существующего и существовавшего в действительности и “описание различных земель с их нравами”. “Мудрые, — писал Ф.Эмин, — познают из онаго (романа. — А.К.) политику отдельных государств, юношество почерпает нравоучения, женщины чувствуют удовольствие, а низкого состояния люди утешение имеют”11. О каких “погрешностях”, несоответствиях с жизнью в изображении писателями событий, похождений, происшествий в судьбах героев произведений и их поведении, в том числе и персонажей “сказок”, при таком отношении к “печатному слову”, “изданным книгам”, могла идти речь? “Предметов” для критики литературных произведений просто не было, они в ней не нуждались.

В последующие десятилетия подобная ситуация не изменилась.

Заметно растёт число отечественных авторов — поэтов, прозаиков, драматургов, переводчиков — переводов, переделок, подражаний. Появляется поэма “Душенька” (1778, полное издание 1783) И.Ф.Богдановича, новые романы, комедии, драмы, эпические поэмы “Россияда” (1779) и “Владимир Возрождённый” (1785) Хераскова. Увидят свет “Обстоятельные и верные истории... первого славного вора, разбойника и бывшего Московского сыщика Ваньки Каина” (1779) Матвея Комарова, первый отечественный детектив. В.А.Левшин сочиняет “Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных Богатырях” (в 10 ч. 1780–1783) и “Вечерние часы, или Древние сказки славян древлянских” (8 ч. 1787). Приходит к читателю “Российская Памела, или История Марии, добродетельной поселянки” (1786) П.Ю.Львова, а также фантастические “путешествия” на Луну Левшина (1784) и “в землю Офирскую” М.М.Щербатова (1786). Из под пера сына Ф.Эмина Н.Эмина выходят роман “Игра судьбы” (1789) и “Роза. Полусправедливая оригинальная повесть” (1798). И т. д.

На эти, последние десятилетия, XVIII в. приходится всё творчество Д.И.Фонвизина, почти всё Г.Р.Державина и Н.М.Карамзина как поэта и прозаика.

Сколько “объектов” для критики! Но её не было. А была она крайне необходима, чтобы разобраться в потоке произведений в основном подражательных, сюжеты которых нашими писателями активно переносились на русскую старинную и новейшую почву. Но “предметов” для критики не было. Правда, в отдельных журналах, которые постоянно возникали и, не просуществовав и года, закрывались, появлялись библиографические известия-аннотации о вышедших книгах. Но критики там не только не было, но даже отмечалась её бесполезность.

Так, журнал “Санкт-Петербургский вестник”, издаваемый Г.А.Брайко, в отделе “Известия о новых книгах”, информируя о выходе повести “Утренники влюблённого” (1779) Левшина, писал, что они “не принадлежат суду холодной критики; нам кажется однако, — подчёркивалось там, — что они влюблённым и исцелившимся от любви, в рассуждении приятного слога и чистого языка приятны будут; но может быть не всем равно, ибо любовь по разности подданных своих производит в них разные чувства и действия. Но как бы то ни было сочинитель их достоит всякие похвалы, горячность любви в его утренниках ограничивается строгою добродетелью”12.

А вот “Собеседник любителей Российского слова” (1783-1784) сосредоточил внимание на “погрешностях” языка литературных произведений, полагая, что критика нужна лишь для того, “чтоб Российское слово вычищалось, процветало и сколь возможно служило к удовольствию и пользе всей публики”13.

В то же время начинает вырисовываться один из главных “предметов” критики — подражания и заимствования. Правда ещё только, как говорится, кулуарно, в качестве внутреннего, индивидуального суждения, предназначенного для узкого круга будущих читателей.

“На меня”, писал А.Т.Болотов, пришла “охота писать критику на все те книги, которые мне прочитывать случилось, и критику особого рода, а не такую, какая ныне пишется, но полезнейшую”14. И в 1791 г. начинает составлять сборник своих отзывов на прочитанные им книги, озаглавив его “Мысли и беспристрастные суждения о романах, как оригинальных российских, так и переведённых с иностранных языков”. Среди “беспристрастных суждений” примечателен отзыв на упомянутый выше роман П.Львова “Российская Памела, или История Марии, добродетельной поселянки”.

Сначала Болотов сетует, что “Романов, писанных на нашем природном российском языке, а особливо таких, которые бы могли называться прямо русскими, ещё очень мало, и они так редки...”. Затем переходит непосредственно к “Российской Памеле”.

“Роман сей, — пишет он, — хотя и назван российским, но он далеко ещё не таков, чтоб прямо мог назваться русским, и каковых желательно б, чтоб у нас было”. Отметит, что “тут не только не означено никаких российских мест, городов и пределов, в которых происходили действия, но и самые имена употребляемы были не обыкновенно русские с прозвищами и отчествами, но вымышленные, совсем необыкновенные, одинакие, а что того хуже, означающие подчас и характер тех людей, которыми они были названы, например, Плуталов, Честон, Премил, Многослов, Милонрав, Милон, Картожил, Гордана, Скоплемова, Состарелова, Самолюбова и прочие тому подобные; всё это... не только романам неприлично, но без нужды уменьшает правдоподобие и натуральность, сохранение которой всего нужнее для романов”15.

Тогда нашу литературную общественность больше занимал вопрос, не что такое критика, а какой она должна быть. Для Болотова “писать критику” означало высказывать “бесстрастные суждения” о произведениях. Издатели журнала “Беседующий гражданин” критикой считали вообще любое “здравое суждение”16. Но критика это не просто суждение о чём-то, на что от рождения способен каждый человек, а особый вид деятельности, на что указал соотечественникам автор “Краткого и всеобщего чертежа наук и свободных художеств” (1792). Имя автора, человека несомненно замечательного, ещё, к сожалению, остаётся неизвестным и ждёт своего исследователя, а его “чертёж” атрибуции.

Критика, писал он, “не что оное есть, как искусство о сочинениях до словесных и изящных наук касающихся рассуждать правильно и основательно, узнавать вкус и красоту оных”, и повторяет: “Критика... должна... судить обще о всём, что до словесных и изящных наук касается, правильно...”. И хотя напишет: “...критик значит судья”, — найдёт необходимым тут же подчеркнуть, что критика не только суд, но и “искусство в словесных науках философствовать” (разрядка везде моя. — А.К.)17. Искусство “рассуждать правильно и основательно” и значило “философствовать”.

Что такое “вкус и красота... сочинений до изящных наук касающихся”, и как “узнавать вкус и красоту оных”, автор “Краткого чертежа” не поясняет, по-своему излагая сказанное в “Риторике” Х.Блэра, сокращённый перевод которой с английского вышел у нас годом ранее.

Из этой “Риторики” россияне получат и первое развёрнутое представление о том, что такое критика: “Истинная критика, — говорилось там, — есть приложение вкуса и хорошего смысла к различным изящным наукам... чтобы отличать в каждом произведении всё то, что имеет красоту, от того, что исполненно погрешностей... Критика есть такая наука, которая основана на испытаниях (изучении, анализе. — А.К.) и замечаниях таких красот, кои по большей части людям нравятся”. Она “служит наипаче тому, чтобы открывать” писателям “те погрешности, коих избегать надлежит”18.

Вспомним пушкинское: “Критика — наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств и литературы. Она основана на совершенном знании правил, коими руководствуется художник или писатель в своих произведениях, на глубоком изучении образов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений”19.

Критика — суд, “искусство рассуждения” или наука? Об этом впереди. А пока заметим, что “узнавать вкус и красоту” в “сочинениях до словесных и изящных наук касающихся”, “отличать в каждом произведении всё то, что имеет красоту”, “открывать красоты... в произведениях искусств и литературы” критике по сути не дано. Она на такое неспособна. Её “предметами” ни “вкус”, ни “красоты” быть не могут. Красоты это категория впечатления, “вкус” — категория ощущения. И то, и другое можно лишь почувствовать, но увидеть, “узнать”, “открыть”, тем более как-то обозначить невозможно. Они невещественны и относительны. Это относится и к “хорошему смыслу,” неведомому, что это такое, но “прилагать” который к “различным изящным искусствам” рекомендует Блэр.

Иное дело “погрешности”, которые зримы, у всех читателей на виду. Однако к тому времени они, как отмечалось выше, давно перестали быть главными и единственными “предметами” критики, их просто никто не замечал.

Появившиеся процитированные выше, определения критики не отвечали её подлинной сущности и назначению, а потому и никак не содействовали её рождению у нас. Нужны были иные, реальные, зримые, материальные, а не эмоциональные, воображаемые “предметы”. Процесс их формирования начался у нас уже в  новом, XIX, веке.

3

В двадцатых числах марта 1801 г. на заседании “Дружеского литературного общества” поэт А.И.Тургенев скажет: “О русской литературе! Можем ли мы употреблять это слово? Не одно ли это пустое название, тогда когда вещи в самом деле не существуют. Есть, — говорил он, — литература французская, немецкая, аглинская, но есть ли русская? Читай аглинских поэтов — ты увидишь дух агличан; то же и с французскими и немецкими, по произведениям их можно судить о характере их наций, но что можешь ты узнать, — произнёс он, — о русском народе, читая Ломоносова, Сумарокова, Державина, Хераскова, Карамзина, в одном только Державине найдёшь малые оттенки русского, в прекрасной повести Карамзина “Илья Муромец” также увидишь русское название, русские стопы и больше ничего”. И заметит: “Теперь только в одних сказках и песнях находим мы остатки русской литературы, в сих-то драгоценных остатках, а особенно в песнях находим мы и чувствуем ещё характер нашего народа... В большей части из них, особливо в печальных, встречается такая пленяющая унылость, такие красоты чувства, которых тщетно стали бы искать в новейших подражательных произведениях нашей литературы”20.

Так были обозначены главные “предметы” отечественной критики, которые впоследствии определят как достоинства и недостатки литературы и литературных произведений. “Достоинством” будут считать национальное своеобразие, выражение “духа народа”, “характера нации”, а также, как отметил Тургенев, “напитанность русской оригинальностью”21, “недостатком” же — подражательность. В качестве её примера он ссылается на “толпу беззрассудных подражателей” Карамзину, склонившего их “к мягкости и разнеженности”22.

Правда, само слово “достоинство” в качестве оценочного критерия встречается у нас уже в 70-е годы XVIII в. в “Санкт-Петербургском вестнике”. “Потщимся, — подчёркивали его издатели в первом номере журнала, — удаляться от всяких ласкательств, равно как и от неправедного порицания. Желали б мы не взирать ни на чин, ни на свойства, ни на славу авторов, но единственно на содержание и достоинство их произведений” (разрядка моя. — А.К.)23.

В начале XIX в. возникают самые разные и противоречивые представления о критике. Это и “сужнение о какой либо пьесе (произведении. — А.К.) в худую или в хорошую сторону”, и “розга”, которой “грозят” и “уговаривают” писателей “исправиться”24. Это и “правильное суждение о какой-либо вещи”, и “хула, осмеяние, охуждение “(“опорочивание”)25. И т. д.

Появляются и сомнения в необходимости у нас критики вообще. “Мы, — пишет в 1802 г. Н.М.Карамзин, — не считаем её истинною потребностью нашей литературы... Хорошая критика есть роскошь литературы, она рождается от богатства великого, а мы ещё не Крезы (Крез (560–547 до н. э.) — царь Лидии, государства на юго-западе Малой Азии, прославившийся своим богатством. — А.К.)26. Ему вторил В.А.Жуковский. “...Какую пользу может приносить в России критика? Что прикажете критиковать? Посредственные переводы посредственных романов?” — вопрошает персонаж его статьи-монолога “Письмо из уезда к издателю” (1808), цитируя при этом, чуть перефразируя, Карамзина: “Критика и роскошь — дочери богатства, а мы ещё не Крезы в литературе”27.

О сущности критики и её необходимости довольно подробно тогда пишет в своём “Новом словотокователе, расположенном по алфавиту” (1804) Н.М.Яновский. Критика для него не суд, а свод “предписывающих правил”, по которым “должно” “рассматривать какую-либо вещь” и “делать” об ней “правильное суждение” с пояснением в сочинениях “тёмных или невразумительных мест”, а также, но уже не по “правилам”, “охуждать, опорочивать, хулить что-либо”28.

Одновременно происходит размежевание критики и рецензирования. Критика — это “доказательное рассмотрение” сочинений, а рецензирование — “рассмотрение книги вновь вышедшей” и “осуждение” того, что “противно истине”29. (Разрядка моя. — А.К.) “...Критика нужна для успехов словесности”, — пишет в 1805 г. издатель “Журнала российской словесности” Н.П.Брусилов30. “...Помощию спасительных советом рецензии, — отметит тогда же И.И.Мартынов, редактор журнала “Северный вестник”, — словосность наша может скорее и надёжнее укрепляться при своём усовершенствовании...”31.

Понимая, что необходимый разговор о созданном ими, чтобы не оставаться лишь наедине со своими произведениями, крайне нужен, и видя, что критика, “вместо того, чтобы судилищем быть истины и светильником познаний... учинилась орудием язвительных насмешек и даже ругательств”32, — сами писатели, от имени обиженных подобным “орудием”, заговорили о том, какой должна быть “здравая” критика и критики.

Самыми заметными и значительными были “Способ рассмотрения книг и судить о них” (1808) Е.И.Станевича, уже процитированный выше, и статья-диалог “О критике” (1809) В.А.Жуковского.

Первая часть “Способа” Станевича называлась “Нечто о критике”. Обиженный на своих рецензентов, он решает дать им урок, формулируя задачи “благоразумной” и “добродетельной” критики, которыми, как полагает, и должны руководствоваться все критики при разборе и оценке произведений литературы (словесности).

Станевичу свойственно самое высокое представление о сущности и назначении критики: она “научает доходить до истин и на них основывать свои суждения: наука колико необходимая, толико и полезная. Она есть оселок разума: ибо испытуя его, она показывает меру его совершенства”33. Поиски истины — основная цель критики, считает он, а что касается литературно-художественной критики — критики словесности, то “ни в одной науке польза от критика так не очевидна, как в словесности, которую взяла она, кажется, под свой покров по превосходству. Словесность наипаче одолжена критике своим цветущим состоянием в народе”(3).

Чем же должен руководствоваться каждый, берущий на себя обязанность судить и оценивать произведения словесности? “Начало критики, — пишет Станевич, — есть польза; последствие усовершенствования науки (словесности, литературы. — А.К.); главное её свойство беспристрастие; первое достоинство справедливость; лучшее украшение благоразумие; непременное правило благопристойность” (4). И раскрывает суть всех этих необходимых свойств и черт критики.

Критика приносит “пользу” тем, что “соделывает красоты для всякого ощутительными, а погрешности явными, как бы они ни укрывались от взора читателей”. Она способствует совершенствованию литературы (“усовершенствованию науки”), когда, “исправляя погрешности сочинения, показывает не только источник оных, но и способ как заменить погрешности красотами и как впредь от них остерегаться и достигнуть до изящного...”.

“Беспристрастие” критики “обнаруживается в её хладнокровии при рассмотрении книги и в искреннем желании способствовать к возничению (подъёму, росту, умножению. — А.К.) дарований в писателе, и в остережении его впредь от подобных погрешностей”. В этом заключается “добродетель” критики. Она должна быть “справедливою”, т.е. не увеличивать умышленно погрешности, находимые в книге, не утаивать и не умалять её красоты.

“Благоразумие” критики проявляется, “когда и самые погрешности рассматриваются со всею осторожностью в рассуждении сочинителя, когда критик, не оскорбляя его самолюбия, но убеждая разум, ободряет его похвалою при необходимых красотах в его сочинениях: ибо благоразумие научает нас, что нередко от первой критики зависит будущая участь писателя”.

“Непреложной обязанностью критики”, подчёркивает Станевич, является “благопристойность”. “Благопристойный критик” никогда не “выбирает умышленно самые худшие места (в книге. — А.К.) для уничтожения трудившегося”, он не должен давать волю личной ненависти, поносить и злословить автора разбираемой книги. “Благопристойная критика” должна “не оскорблять ни чувства, ни вкуса читателей”, не забывая о том, что “судья книги... не столько свой суд пишет для сочинителя, который может оного и не читать, сколько для общества, которое за то ему платит... Впрочем, благопристойность сия, — замечает Станевич, — не должна заключаться в том, чтобы щадить пороки того общества”, которое “платит критику” (разрядка везде моя. — А.К.).

Примечательно это указание Станевича на общественную роль критики, суд которой нужен больше для общества, чем для сочинителя, и которая давала возможность критику говорить о “пороках общества”, отталкиваясь от содержания разбираемых им произведений.

Критика для Станевича — это суд “беспристрастный”, “справедливый”, “благоразумный” и “благопристойный”, который “судья книги ...пишет” не столько для “сочинителей”, не говоря уже — читателей, сколько для общества, принося тем самым ему “пользу”, содействуя “совершенствованию” словесности, её “цветущего состояния в народе”.

Тогда же вспомнили и о дарованной человеку природой “способности рассуждать”, “способности суждения” — безусловной непроизвольной мысленно-эмоциональной рефлексии (реакции) на увиденное им или услышанное, в качестве определённого, конкретного о нём мнения — т.е. о естественной, автоматической критике.

Это “правда, что каждый читатель есть сам по себе критик, ибо он думает и судит о том, что читает”34, — замечает персонаж статьи-диалога Жуковского “О критике”. Определяет, что такое, на его взгляд, критика: она “есть суждение основанное на правилах образованного вкуса, беспристрастное и свободное. Вы читаете поэму, смотрите на картину, слушаете сонату — чувствует удовольствие или неудовольствие — вот вкус; разбираете причину того и другого — вот критика” (69).

И затем поясняет, чем “каждый читатель” — природный, естественный критик произведения, отличается от подлинного, признанного критика. “Несходство” вас, читателя, как критика, “с настоящим критиком, — говорит он, — состоит единственно в том (разрядка моя. — А.К.), что вы рассуждаете наедине с собою о таком предмете, о котором он (“настоящий критик”. — А.К.) говорит в присутствии многих, имеющих полное право соглашаться с ним или не соглашаться” (там же).

“Настоящий критик” – это читатель, который не таит в себе, не держит в своём уме “рассуждение” о каком-то предмете, а делится им с другими публично. Однако читатель он не простой, а особенный, способный разобраться в характере содержания произведения и понять причину, вызвавшего у его читателя “чувство удовольствия или неудовольствия”.

Не поясняя, откуда у человека берётся (или появляется, создаётся) способность “разбираться” в причине овладевших им чувств, которая дана людям и которой обладает (наделён) “настоящий критик”, персонаж Жуковского переходит к разговору о пользе “настоящей критики”.

Критика такого “критика” полезна, потому что она адресована всем читателям, которых персонаж Жуковского делит “на два рода”: “...одни, закрывая прочитанную им книгу, остаются с тёмным и весьма беспорядочным о ней понятием — это происходит или от непривычки мыслить в связи (связано, последовательно. — А.К.), или от некоторой беспечности, которая препятствует им следовать своим вниманием за мыслями автора и разбирать впечатления, в них производимые красотами или недостатками его творения; другие, — продолжает он, — читают, мыслят, чувствуют, замечают прекрасное, видят погрешности — и в голове их остаётся порядочное, полное понятие о том, что они читали” (69-70).

Выходило, что критика “настоящего критика” является общественным делом, адресована многим. Так тогда считал и Станевич, подчёркивая, что критик пишет “не столько для сочинителя, сколько для общества”.

Критика “настоящего критика”, говорит далее персонаж Жуковского, нужна и полезна каждому “роду” читателей, но по-своему. “Для первых (“с тёмным и беспорядочным понятием”. — А.К.) благоразумная критика полезна бывает тем (а критика “настоящего критика” обязательно и всегда благоразумна. — А.К.)... что приводит их кратчайшим путём к той цели, к которой не могли бы они достигнуть без указателя. Другим доставляет она случай сравнивать собственные понятия с чужими, более или менее основательными, и, следовательно, представляет им с другой точки зрения те предметы, которые они уже с одной или с некоторых рассматривали; от такоего сравнения рождаются новые понятия или объясняются и становятся положительнее старые” (70).”Благоразумная критика” с этой точки зрения не суд, а объяснение для читателей содержания произведения.

Как появляется, откуда берётся “благоразумная критика”? Её источник в “идеале изящного”, “идеале совершенства”, совершенного произведения, который существует (обязан существовать!) в душе “настоящего критика”. Идеал, “составленный из всех красот, замеченных им в произведениях изящного”, идеал, “с которым он сравнивает всякое новое произведение художника, идеал возможного, служащий ему верным указателем для определения степени превосходства” (71. Разрядка моя, у Жуковского — курсив. — А.К.)

4

Критики, как особого вида литературной деятельности, у нас тогда ещё не было. Однако в журналах постоянно появляются её определения. Возобновлённый в 1812 г. “Санкт-Петербургский вестник” открывается утверждением, что его главной целию... должна быть критика”, она знакомит читателей “с новейшими произведениями отечественной словесности... показывает их красоты и недостатки, сравнивает и т.п. Суд его (журнала. — А.К.) должен быть всегда умерен и беспристрастен. Смело и с удовольствием хвалит он что есть хорошего в посредственных писателях; смело и с прискорбием и уважением замечает недостатки в известных”35.

В “Сыне отечества” (1814, № 39) отмечалось, что критика “по отношению к смыслу слова, значит суд, производимый над каким-либо предметом искусства, в котором рассматривается художество, отвлечённое от художника, с тем намерением, чтобы сделать справедливую оценку дарованию, показав красоты, но вместе с тем и недостатки, тем вреднейшие, что толпы подражателей, и в превосходных писателях, перенимают скорее слабые, нежели хорошие места. Вот что есть настоящая критика!”. И, “душевно желает, чтобы такая критика возникла у нас как можно скорее...”36.

О том же мечтает и А.Ф.Мерзляков, один из ведущих тогда у нас теоретиков словесности, в статье “О вернейшем способе разбирать и судить сочинения, особливо стихотворные, по их существенным достоинствам” (1822). “Суд или критика, — пишет он, — основана на непреложных законах”, и настало “благоприятное время... для всех талантов”, которые везде “растут и цветут, ибо их судят и ценят... Теперь и мы, — продолжает он, — русские, кажется, приближаемся к сему вожделенному времени, а потому должны быть более внимательны к успехам своим и неудачам в различных родах произведений как прозаических, так и стихотворных”37.

Появляются образы критики. Её, пишет С.Саларев, “можно уподобить чистительному огню, чрез который проходят все произведения ума нашего; сочинение, не определённое критикою, есть глыба необработанной руды, в которой металл теряет большую часть своего блеска”38. Критика, пишет А.А.Бестужев (Марлинский), “как благотворный Нил, разливом своих истребляет вредных насекомых, освежает атмосферу вкуса и плодотворит юные растения, оставляя на полях словесности... песок, только золотой...”39.

Но собственно критики у нас тогда не было. И когда А.А.Бестужев (Марлинский) в 1825 г. написал: “...у нас есть критика и нет литературы”40, Пушкин тогда же заметил: “У нас есть критика? где ж она?.. что мы разобрали? чьи литературные мнения сделались народными, на чьи критики можем мы сослаться, опереться?”. И далее: “...г-н Бестужев сам же говорит — “критик, антикритик и перекритик мы видим много, а дельных критиков мало”41.

Возникает мысль о необходимости и “пользе... периодической критике”42, с чем соглашаются далеко не все, и которая появится у нас вместе с “Московским телеграфом” (1825–1834) Н.А.Полевого и “Телескопом” (1830–1837) Н.И.Надеждина. А пока идёт процесс формирования “предмета” критики, обозначенный ещё выступлением А.Тургенева в 1801 г. Вырисовываются две составляющие, получившие наименование “достоинство” и “недостатки” литературы, литературных произведений.

Первым шагом к содержанию понятия “достоинство русской литературы” стала в 1820 г. статья В.К.Кюхельбекера “Песня о первом сражении русских с татарами на реке Калке под предводительством князя Галицкого Мстислава Мстиславовича Храброго”, П.А.Катенина, которому, — как писал Кюхельбекер, — “публика и поэты должны быть благодарны... за единственную, хотя ещё и несовершенную в своём роде попытку сблизить наше нерусское стихотворство с богатою поэзиею русских народных песен, сказок и преданий — с поэзией русских нравов и обычаев”43.

“Достоинство” видят в “народности”, “народном духе”, т.е. в национальном своеобразии содержания литературных произведений, начиная со “Слова о полку Игореве” — “поэме о походе Игоря, князя Северского, на половцев”. “Там, — пишет А.Бестужев в 1822 г., — находим мы незаимствованные красоты, иную природу, отменный круг действия... Непреклонный, славолюбивый дух народа дышит в каждой строке”. “Черты русского народа” находит он и в “Задонщене” — “песне о битве Донской (XV века)”. Обратившись к отечественной литературе XVIII в. А.Бестужев отметит Д.И.Фонвизина, который “в комедиях своих “Бригадире” и “Недоросле” в высшей степени умел схватить черты народности...”. Упоминает Г.Р.Державина, что явился “к славе народа...”44.

Из современных ему писателей Бестужев выделяет И.А.Крылова, который “возвёл русскую басню в оригинально-классическое достоинство” и выше которой невозможно дать “большего простодушия” и “народности”. А также “Горе от ума” А.С.Грибоедова, заметив, что “будущее оценит достойно сию комедию и поставит её в число первых творений народных”. Выделит “Цыган” Пушкина, где “гений его, откинув всякое подражание, восстал в первородной красоте и простоте величественной”45.

“Подражание” осознаётся основным недостатком произведений отечественной литературы и главным “предметом” критики. “...Нас одолела страсть к подражанию, — скажет А.Бестужев в 1825 г. — Было время, что мы невпопад вздыхали по-стерновски, потом любезничали по-французски, теперь залетели в тридевятую даль по-немецки. Когда же попадём мы в свою колею? Когда будем писать прямо по-русски?”46.

Отсутствие национального, русского содержания, “народности” в произведениях отечественных писателей дало повод И.В.Киреевскому в “Обозрении русской словесности 1829 года” (1830) сказать: “...если просвещённый европеец, развернув перед нами все уместные сокровища своей страны, спросит нас: “Где литература ваша? Какими произведениями можете вы гордиться перед Европою?” — что будем отвечать ему? Мы... предоставим ему несколько од Державина, несколько стихотворений Жуковского и Пушкина, несколько басен Крылова, несколько сцен из Фонвизина и Грибоедова — и где ещё найдём мы произведения достоинства европейского? Будем беспристрастны и сознаёмся, — заключает он, — что у нас нет ещё полного отражения умственной жизни народа, у нас нет ещё литературы” (разрядка везде моя. — А.К.)47.

Нет литературы европейского, мирового по тем меркам, “достоинства”. “Борис Годунов” не получил разрешения к изданию, “Евгений Онегин” ещё в процессе создания. “Достоинства” — “предмета” критики — тогда в современной отечественной литературе не находили. Их искали в прошлом, в “народности” памятников древней русской словесности, в комедиях Фонвизина, баснях Крылова... И нашли. Нашли в поэзии Державина. Это был русизм.

В 1832 г. в статье “Сочинения Державина” Н.А.Полевой пишет: “Гений Державина носит все отпечатки русского характера: увлекаемость, самодовольство, силу. В душу его не проникает ни испытующая отвлечённость германца, ни отчаянная безнадёжность британца. Также недоступна ему весёлая беззаботность француза: в самом веселье это разгульность русская, которая не веселится, но хочет забываться”. В его стихах “заметьте особенно повсюдную унылость души, это веселье забывчивости, это разгулье русское, прорывающиеся сквозь восторг и радость, сквозь грозы и бури гения: это из русского сердца выхвачено!” И продолжает: “В торжественной песне, в эротической пьесе (стихотворении. — А.К.) Державина найдёте вы сии родные сердцу черты. Найдёте и добродушие насмешки, и русский гумор, и родную шутку в образах... Только Крылов умел так по-русски шутить, только Пушкин так по-русски писать”. И подчёркивает: “Этот русизм, эта национальность Державина до сих пор были упускаемы из вида. Говоря о лирике Державина, все забывают в нём русского певца. Сочинения Державина исполнены русского духа, которого видом не видать, слыхом не слыхать у других мнимо русских поэтов наших”48.

Но “русизма”, русского содержания и национального “духа” в русской литературе первой трети XIX в., не было. Писателей, за редким исключением, продолжала “одолевать”, говоря словами А.Бестужева (Марлинского), “страсть к подражанию”. И тому были две причины. На одну указал ещё Жуковский: “...русские несколько равнодушны ко всему русскому” (разрядка моя. — А.К.)49. На другую, в 1825 г., А.Бестужев: “Мы всосали с молоком матери безнародность и удивление только к чужому”50.

На это уже в марте 1834 г. обратил внимание и Кс. А.Полевой: “Подражательность — вечная спутница всех юных литератур и давняя губительница наших писателей — не дозволяет русскому уму явить себя во всей красе и силе”. Повторив вслед за А.Бестужевым и И.Киреевским: “У нас нет литературы” — Кс. Полевой объяснит почему: “...потому что книги русские не выражают вполне Россию”, не отражают её реалии, действительность, события. “Они (книги) пишутся и издаются большею частию по разным относительным причинам (в основном заимствованным. — А.К.), а не искреннему побуждению дать отчёт в своих (русских. — А.К.) понятиях, чувствах, сведениях (о жизни России. — А.К.)”51.

Чтобы “побуждать” наших писателей писать о России, “выражать” её, свои о ней понятия, “давать отчёт” в своих о ней чувствах, нужна была критика. Необходимость её буквально носилась в воздухе литературной жизни отечества. И Провидение пошло нам навстречу, послав Виссариона Григорьевича Белинского.

5

Свою деятельность он начал с определения главного достоинства любой национальной литературы: самобытное, национальное, неподражательное содержание. Она “непременно, — подчеркнул он, — должна быть выражением-символом внутренней жизни народа” (разрядка моя. — А.К.). Русская литература не исключение, и обязана быть выражением-символом внутренней жизни русского народа. И Белинский стал “преследовать литературным судом” всё, что тому не отвечало: “литературные штуки всякого рода, обличать шарлатанство и бездарность”, заявляя при этом: “...щадить посредственность, бездарность, невежество или барышничество в литературе, значит способствовать к их усилению”52 (разрядка моя. — А.К.).

Критика, как способность суждения, возникла вместе с обретением такой способности человеком и свойственна каждому, пока тот способен (да простится мне и эта тавтология. — А.К.) воспринимать окружающий мир и судить о нём, высказывать, составлять свои о нём мнения. Литературная критика, как вид определённой, конкретной деятельности в области литературы, — это литературный суд.

По своей сущности и назначению “литературный суд” ничем не отличается от любого гражданского суда: уголовного, административного, сословного (офицерского идр.), товарищеского (общественного), нравственного и других. Любой гражданский суд — это сравнение поведения, поступков, действий в той или иной области (сфере) общественной жизни привлечённого к суду с понятиями (представлениями) о том, как в этой области (сфере) нужно (необходимо) себя вести, поступать, действовать с последующим вынесением о том заключения, приговора, основанного на гласном или негласном своде правил поведения, поступков, действий — т.е. на соответствующем кодексе: уголовном, административном, нравственном и т.д.

“Литературный суд” не исключение. Только в нём привлекаются к суду не поступки, действия, поведение литераторов, писателей, как граждан, членов общества, а их литературные дела — произведения, которые тоже представляют собою поступки, к тому же общественно значимые, сущность которых обозначена их содержанием, что и подвергается “литературному суду”.

“Литературный суд” возник вместе с формированием литературы — совокупности произведений, каждое из которых является “объектом” критики (“суда”), и внутри каждого находятся конкретные “предметы”, что исследуются, рассматриваются, разбираются “литературным судьёй” — критиком с последующим вынесением о том заключения, “приговора”. Для того имеется и соответствующий Кодекс — теория литературы.

Но это не непосредственно существующие многочисленные труды, книги, учебники с таким названием, а представление каждого, кто берёт на себя обязанности критика, “литературного судьи”, о том, что такое литература как совокупность литературных произведений, их сущность, специфика, назначение и т.д. Представление, сформированное у “хотящего быти” критиком на изучении этих трудов, книг, учебников, а также “деятельных наблюдений”, говоря словами Пушкина, “замечательных литературных явлений”. Его, “хотящего быти” критиком, собственная, так сказать, лично выстраданная теория литературы и литературных произведений, что является для него тем Кодексом — сводом понятий, на основе которых он определяет достоинства и недостатки каждого произведения — “литературного дела”, “поступка” писателя, и выносит рассмотренному, исследованному “поступку” соответствующий “приговор”, отвечающий характеру его достоинств и недостатков.

Именно так и надо понимать содержание слова “теория” в утверждении Белинского, что “критика есть приложение теории к практике” (II,123,124), и Валериана Майкова: “Критика литературная” есть “приложение теории литературы к произведению литературному”53.

Исходя из того, что “теория” отдельного, “частного лица”, принимающего на себя “обязанность” судьи “изящного”, может отличаться от “теории”, “выражающей господствующие мнения”, Белинский полагает, что одновременно могут существовать два рода критики. Одна критика является “шагом вперёд, открытием нового, расширением пределов знания или даже совершённым его изменением, должна быть делом гения”. Другая основана на “господствующих понятиях своего времени”. Она, в отличие от критики первого “рода”, “меньше (почти. — А.К.) не рискует, но зато уверена в самой себе...” (II,123).

Сегодня у нас нет ни той, ни другой. А критика, причём именно первого “рода”, необходима, потому что “движение мысли, совершающеся в критике, приготовляет новое искусство, опереживая и убивая старое” (VI,287).

Белинский вышел на литературное поприще, был призван бороться за обретение нашей литературой национального достоинства: быть “выражением — символом внутренней жизни русского народа” и “верно изображать картины русской жизни”. И с этой точки зрения стать “дельной”.

Необходимость отмеченного Белинским национального достоинства литературы никто не отменял и отменить не может. К названному им ещё добавились “художественное решение вопросов русской жизни” и “художественное же выражение своей страны — России”, на недостаточность (“невполне”) чего, как уже неоднократно отмечалось в предыдущих статьях, в 1834 г. указал Кс. Полевой.

Критики ни первого, ни второго “рода”, которая бы взялась за защиту и отстаивание достоинства современной русской литературы, прямо называя её недостатки, у нас сегодня нет. Но она, как “литературный суд”, крайне необходима. У нас есть множество рассказов о литературе, которые выдают за критику и называют критикой. Но это не критика, а “проза о литературе”, по определению такой “критики” Романа Сенчина54, с чем нельзя не согласиться.

За достоинство современной нашей литературы, обличая её недостатки, и за её будущее бороться у нас сегодня некому: нет критиков, которым “словесность, — по словам Е.Станевича, — ...одолжена... своим цветущим состоянием в народе”. Но она нужна, как и рассказчики о литературе и литературных произведениях. О том разговор впереди...

ПРИМЕЧАНИЯ