КРИТИКА
АЛЕКСАНДР КУРИЛОВ
НУЖНЫ КРИТИКИ
...я в мире боец...
В.Г.Белинский
В статье “Нужна критика” говорилось: “литературная критика” это “литературный суд”, потому что механизм “судопроизводства” (следствия) — сравнение, приложение теории (кодекса) к поступкам, а литературные произведения это “поступки” — у критики такой же, как и в гражданских судах. Критик, рассматривая и изучая то или иное произведение и вынося ему соответствующий “приговор”, действует точно так же, как и любой гражданский судья, чего, к сожалению, те, кого называют сегодня и кто сам себя величает критиком, даже не подозревают, не зная истинное предназначение критики, не сознавая, что они никакие не критики, а просто особого рода прозаики, писатели “рассказов” о литературе и литературных произведениях.
1
В Древней Греции и Риме “судьями критическими” называли лиц, призванных (назначенных) рассматривать (“свидетельствовать”), одобрять (“подтверждать”) или не одобрять произведения, предназначенные “для представления” зрителям и слушателям на театре. С падением Рима необходимость в такого рода должностях, такого надзора за литературой (поэзией) отпала. Но не отпало и не могло отпасть у людей природное им желание (способность) “судить” о происходящем и делах других, в том числе и творениях, созданных писателями.
Критика остаётся исключительно занятием отдельных лиц, которые публично, в том числе и печатно, одобрительно или неодобрительно отзывались о созданном и создаваемом писателями. Рассматривающих благожелательно произведения по их содержанию называли Аристархами по имени древнегреческого филолога (II в. до н. э.), восстановившего уже достаточно искажённые тексты гомеровских поэм, отредактировавшего и издавшего сочинения видных писателей Древней Греции. А тех, кто занимались мелкими нападками на произведения, предвзято характеризуя поведение и поступки их героев (персонажей), и необоснованно упрекавших их создателей, называли Зоилами, по имени древнегреческого же, но ритора, известного оратора (III в. до н. э.) “прославившегося” своим “Порицанием Гомера” и выступлением “Против творений Гомера”, называя образы его поэм “нелепыми”, а чувства героев “непристойными”.
Должности “судьи критического” не существовало до возникновения газет и журналов и создания в них специальных отделов, посвящённых информации о вышедших книгах с характеристикой их содержания.
У нас первое упоминание о существовании “судей критических” появляется в XVIII веке. “Критик, или Судия” — читаем у В.К.Тредиаковского. Критик — есть “острый судья”, напишет в примечаниях к одной из своих сатир А.Д.Кантемир. “Критик — значит судья”, — подчеркнёт в конце века, в 1791 году, анонимный автор “Краткого и всеобщего чертежа наук и свободных художеств” (с. 12).
В том, что критика — это суд, не сомневается А.Ф.Мерзляков. От “суда критики”, “верного и справедливого”, заметит он в 1822 г., “зависит истинная оценка всех сочинений”1.
“Суд ума над деятельностью и называется критикой”, — скажет В.Н.Майков и повторит: “...критика есть суд над деятельностью”, считая видами таковой деятельности и произведения искусств и наук, замечая, “будет ли этот суд беспристрастный и справедливый, или пристрастный и ложный — зависит от личности критика”2.
Критик — “судья изящного”, ошибки которого “наказываются... посмеянием”, — подчёркивал В.Г.Белинский3.
2
Что же должен знать и уметь судья-критик, было видно уже из определения “истинной критики”, встречающегося в переведённой с английского “Риторике” Х.Блэра: иметь “вкус” и обладать “хорошим смыслом” — то есть разумом, владеть знаниями (“испытаниями”) произведений в области “различных изящных наук”, знать (“замечать”) “такие красоты, кои по большей части людям нравятся”, уметь “прилагать” эти знания к каждому произведению, чтобы “отличать... всё то, что имеет красоту, от того, что исполнено погрешностей”4. Критик это человек, кто много знает, “замечает” красоты произведений и способен “отличать” от них то, что “исполнено погрешностей”.
Из сказанного автором “Краткого и всеобщего чертежа наук и свободных художеств” о сущности критики следовало, что “критик” — это “судья”, который владеет “искусством о сочинениях до словесных и изящных наук касающихся рассуждать правильно и основательно, узнавать вкус и красоту оных”, “философствовать”5.
Для Я.Галинковского критик — это своего рода учитель словесности, который в критике видит “розгу”, чтобы “грозить и уговаривать” писателей “исправлять” ошибки в своих произведениях6.
Н.М.Яновский считал, что “всякая критика” сама по себе требует от критика “великой верности и правильности в разуме, многих сведений о той материи, суждением коей занимается, справедливой души в намерениях своих, тонкого рассуждения и вкуса для распознания всех подробностей, отличностей в том, что критикуется”. “Важное качество” критика — “рассуждение”, то есть “способность рассуждать”, которая предполагает в нём “здравый смысл и верность разума в распознавании истинного и ложного, хорошего и дурного”. И добавит: “Хороший критик должен также знать науки, быть праводушным и удалённым от всех предрассудков и предубеждений”7.
Е.Станевича волнует не кругозор, не объём знаний, не умение и задачи, которые должен решать критик, а то, каким он обязан быть: “беспристрастным”, “справедливым”, “благоразумным”, “добродетельным” и “благопристойным”, помнить, “что нередко от первой критики зависит будущая участь писателя”8.
С развёрнутым представлением об “истинном критике” выступает персонаж статьи-диалога “О критике” В.А.Жуковского. “Истинным критиком”, говорит он, может стать только тот, кто “одарён от природы глубоким и тонким чувством изящного, имеет проницательный и верный ум, которым руководствуется в своих суждениях... Он знает все правила искусства, знаком с превосходнейшими образцами изящного, но в суждениях своих не подчиняется рабски ни образцам, ни правилам; в душе его существует собственный идеал совершенства, так сказать, составленный из всех красот, замеченных им в произведениях изящного, идеал, с которым он сравнивает всякое новое произведение художника, идеал возможного, служащий ему верным указателем для определения степеней превосходства”9.
Идеал — это теоретическое, умозрительное представление о чём-либо. Литературные произведения не исключение. “Идеал совершенства”, “идеал возможного”, составленный критиком, “из всех, — как отмечает персонаж Жуковского, — красот, замеченных им в произведениях изящного”, в данном случае — литературных произведениях, — это его, критика, личная, собственная теория литературы, литературных произведений. Именно с этим “идеалом” он сравнивает “всякое новое произведение” писателя (“художника”), то есть прилагает свою теорию, свой “идеал возможного” к новым произведениям литературы, который “служит ему верным указателем (критерием. — А.К.) для определения степеней превосходства”, их достоинств.
Однако этого, полагает персонаж Жуковского, недостаточно (“не довольно”), “чтобы судить о произведениях искусства, которые не иное что, как подражание природе, надлежит хорошо быть знакомым и с самим предметом подражания — с природою... Спрашиваю, — говорит он, — будет ли в состоянии критик определить достоинство стихотворца (писателя. — А.К.) в изображении страстей и характеров, если ни действия страстей, ни тайны характеров, которые надлежит наблюдать в самом человеке, ему неизвестны? Заметит ли он верность или неверность в изображениях физической природы, если иногда сам не восхищался её красотами..?” (71).
“Истинный критик, — продолжает этот персонаж, — должен быть... морально-добрым или по крайней мере иметь в душе своей решительное расположение к добру; ибо доброта моральная... служит основанием чувству изящного, и последнее (“чувство изящного”. — А.К.), не будучи соединено с первым (“добротой моральной”. — А.К.), никогда не может иметь надлежащей верности. Наконец, — итожит он, — хочу найти в нём пламенную любовь к искусству: он должен иметь о нём понятие высокое; в противном случае никогда не составится в голове его тот идеал совершенства, без которого мысли его не будут ни живы, ни убедительны” (71).
И завершая разговор, персонаж Жуковского подчёркивает, что “идеал изящного (“идеал возможного”, совершенного. — А.К.) должен существовать в голове каждого критика” (75. Разрядка моя. — А.К.), без такого “идеала” вообще не может быть критика.
Значительный интерес к качествам и обязанностям критика проявил один из ведущих тогда наших теоретиков словесности А.Ф.Мерзляков, считая “должность” критика “благородной”, а его “сан” (положение в обществе) “священным и благодетельным”10, соответствующим “высокости” его “должности”.
“Не обязан ли критик, — вопрошал он, — различать, что сочинено с благим, дурным или совсем без намерения?” И сам же отвечал: “Нет никакого сомнения, что это первая и главная его обязанность”. При этом Мерзляков исходит из того, что “искусства предназначены для образования и совершенствования нашей нравственности”, почему (“для сего”) “названы изящными”, потому и “не могут быть достойны их (искусств. — А.К.) избрания и занятия всякого рода удовольствия и всякого рода предметы”, не “предназначенные для образования и совершенствования нашей нравственности” (201). И восклицает, советуя критику: “Да восчувствует он (критик. — А.К.) сам важность и благородство своего дела и устрашится осквернять его или клеветою, или пристрастием, или умышленным лжетолкованием” (209).
В заключение Мерзляков рисует портрет (“изображение”) критика: “...ум быстрый и проницательный, напитанный всеми сведениями литературы древней и новой, изучивший образцы всех времён, а особливо те, которые удержали за собою уважение современников и потомства”. И продолжает: “Чуждый всякого временного вкуса, изменяемого обстоятельствами, нравами, случаем, пылкою толпою людей частных или блистательною удачею одного счастливца, он (критик. — А.К.) не отделяет строгих рассуждений, предлагаемых разумом, от нежных впечатлений, производимых чувствами...” (209).
3
Кому и зачем нужен литературный критик-“судья”, а другим критик быть просто не может: писателям, обществу, читателям?
Первый ответ на этот вопрос россияне получили уже в конце XVIII века: критик нужен писателям. “Поелику никакое человеческое дарование, — читали они в “Риторике” Х.Блэра, — не есть совершенно, то нет такого писателя, который бы не мог получить пособия от критических замечаний красот и недостатков его предшественников”. Они (замечания) “служат наипаче к тому, чтобы открывать те погрешности, коих избегать нам надобно”11.
Критик нужен обществу. “Судья книги... — пишет в 1808 году Е.Станевич, — не столько свой суд пишет для сочинителя, который может оного и не читать, сколько для общества...”12.
Персонаж статьи-диалога “О критике” (1809) В.А.Жуковского считает, что критик нужен читателям, которых он делит на “два рода”. К одному относит тех, кто “закрывая прочитанную книгу, остаются с немным и весьма беспорядочным о ней понятием...”. К другому — тех, что читая, “мыслят, чувствуют, замечают прекрасное, видят погрешности, и в голове их остаётся порядочное, полное понятие о том, что читали”. Первым критик своими рассуждениями “облегчает... работу ума... и, избавляя внимание от тягостного усилия, приводит кратчайшим путём к той цели, к которой не могли бы они достигнуть без указателя”. Другим он “доставит случай сравнить их собственные понятия с чужими (т.е. критика. — А.К.)... от такого сравнения рождаются новые понятия или объясняются и становятся положительнее старые” (70. Разрядка моя. — А.К.)
А.Ф.Мерзляков полагает, что критик нужен исключительно писателю. И не просто нужен, а “писатели служат критикам взаимно и друг без друга обойтись не могут”. И поясняет: “Как уединённый цветок гибнет в пустыне, открытый ветрам и бурям, зною и холоду, всем переменам времени и стихий, так гибнет или по крайней мере не достигает своей блистательной зрелости талант, не направленный к определённой цели, не подкреплённый и не поддержанный в своём возрастании, не ободрённый в успехах, которые или не для всех понятны, или не всеми наблюдаемы, и, наконец, не утешённый в неудачах, часто не от него самого зависящих”13.
В глазах Мерзлякова критик не только рачительный “садовник” талантов, “направляющий их к определённой цели”, “наставник” в их “возрастании” и “утешитель” талантов обыкновенных “в неудачах”, но ещё и “судья”, так как всегда “нужен оживотворяющий, верный и внимательный суд современников или вообще публики (общественности, по нашим понятиям. — А.К.), истинно просвещённой и благомыслящей для всякого, подвизающегося на поприще словесности”. Особенно во время просвещения, “образованности и учёности народной, которое наиболее блистательно мужами... судьями строгими и опытными, ибо в их токмо голосе единственно заключается решительный суд публики” (189).
Обращаясь к вопросу об адресате и назначении критика, как выразителя интересов публики, читающей общественности, Мерзляков замечает, что он “критикует не с намерением высказать свои знания или с хитрою скромностию унизить разбираемого писателя, но с тем, действительно, чтобы быть ему полезным...” И подчёркивает: он (критик) “помнит, что разбираемый им — всегда творец, а он только ценитель его творений”. “Творец” — писатель, поэт — “царь в своём стихотворном мире”, а критик, как “ценитель его творений”, только “служебная его сила”, его “советник, которого мнения принять или не принять состоит в воле творца”. Тем самым, считает Мерзляков, “ограничиваться должно суетливое самолюбие и решительный тон судии творений изящных”. А сам “судья”, если он “непритворно скромный (помнит, что он только “ценитель” творений поэта, писателя. — А.К.), чуждый ослепляющей самоуверенности, поддерживающий, а не приводящий к отчаянию (поэта, писателя. — А.К.) — это всегдашний, верный друг наш, вождь и охранитель” (209), кто “подобно кормчему, проводит корабль отечественной образованности и просвещения среди скал и бурь в пристань чести и славы” (191).
Н.А.Полевой, кто для молодого Белинского служил примером “истинного критика”, “который, — как писал о нём Белинский, — с таким благородным и беспримерным самоотвержением старался водрузить на русской земле хоругвь века, который воспитал своим журналом несколько юных поколений (в том числе и самого Белинского, — А.К.) и сделался вечным образцом журналиста” (XI, 120), тоже считал, что критик нужен писателям, но не столько как “судья” их произведений, а сколько как “предводитель”, своего рода проводник, “вождь”, по определению Мерзлякова, “колонновожатый”, по словам Полевого, который должен видеть будущее литературы. “Куда же заведёт он свой корпус (писателей), — подчёркивал Полевой, — не зная дороги, ибо дорогу знают тогда только, когда известна цель пути”14, “пристань чести и славы”, по выражению Мерзлякова.
Таким “колонновожатым” был Белинский, что отметил ещё Н.Г.Чернышевский. Он “потому и исполнил своё назначение, — писал Чернышевский, — что был готов к нему, что носил в своей душе идеал будущего, истолкователем которого был, когда оно осуществилось: трудно ли человеку, наполненного предчувствием, узнать и понять с первого взгляда то, чего он ждал, о чём мечтал?”15.
В.Г.Белинский также полагал, что критик — это человек особенный, что “дарование критика есть дарование редкое и потому высоко ценимое”. И поясняет почему: “Если мало людей, — пишет он, — наделённых от природы большим или меньшим участком эстетического чувства, способных принимать впечатления изящного, то как же должно быть мало людей, обладающих в высшей степени этим эстетическим чувством и этою приемлемостью впечатлений изящного?” (II, 123-124). Для Белинского “эстетическое чувство” — это “способность принимать впечатления изящного”, а критика от других людей отличает “высшая степень” этого “чувства” и “приемлемости впечатлений изящного”.
Однако “дарование” дарованием, но уже в следующем абзаце Белинский даёт понять, что дело не в этом, не в “высшей степени” “эстетического чувства” и “приемлемости впечатлений изящного”, а в наличии у критика теории литературы (“изящного”) и способности прилагать её к литературным произведениям (II, 124). Теория же, как он скажет ранее, “есть систематическое и гармоническое единство законов изящного”, “единство” не “чувств” и “впечатлений”, а “законов”, которые исторически изменчивы, непостоянны, отвечают своему (“известному моменту”) времени, тогда как критика “беспрестанно движется, идёт вперёд, собирает для науки новые материалы, новые данные”, и в этом отношении она “есть движущаяся эстетика” (II, 123). Однако к критике эстетика, как наука, не имеет никакого отношения (о том разговор особый), а теорию литературы, как известно, формирует не “эстетическое чувство” и не “способность принимать впечатления изящного”, а разум, деятельность ума, мышление.
По Белинскому выходило, что критиком может стать (быть) только тот, кто имеет свой взгляд на литературу, свою собственную теорию “изящного”, хотя и непостоянную, отвечающую времени (“известному моменту”), которую и “прилагает” к литературным произведениям для определения согласно этой теории их достоинств и недостатков.
Поначалу Белинский считал, что критик нужен прежде всего читателю, а потом обществу. Уподобляя критика врачу, который пользуется своим словом в качестве “сильного лекарства” для “лечения” литературных “болезней”: “посредственности, бездарности, невежества”, “щадить” которые “значит способствовать к (их) усилению” этих, “невинных”, казалось бы, “чад безделья или бесталанности”, что делать нельзя ни в коем случае, потому что, во-первых, “они выманивают деньги у добродушных покупателей и тем препятствуют расходу хороших книг”, во-вторых, — “портят вкус у людей, жадных для чтения”, наконец, “каждое из сих сочинений рождает несколько других; следовательно, они причиняют зло положительное и зло большое, ибо препятствуют распространению просвещения” (I, 125).
Спустя год Белинский вернётся к вопросу: кому нужен критик, — и подчеркнёт, как его, критика, “непременную обязанность, преследовать литературным судом литературные штуки всякого рода, обличать шарлатанство и бездарность”, предупреждая писателей от “подобного рода литературных предприятий”, “спасая многих доверчивых читателей от покупки и прочтения дурных книг”, В таком случае, скажет он, “цель критика будет достигнута”, и его “труды не пропадут” (I, 310-311).
Это предупреждение касалось непосредственно решения Белинским вопроса “критик и писатель”. “Истинному и сильному таланту” критика его произведений, считает Белинский, не нужна в принципе. Он творит по вдохновению, когда “не может не писать... не в силах удерживать вечно пламенных полётов фантазии”, “глубоко веря в своё призвание” (II, 149-150), и убеждён, что высказать (изобразить) то, что он хотел высказать и высказал в своём произведении со всеми достоинствами и недостатками сказанного, по-другому, как-то иначе — невозможно, а потому о каких-то “изменениях”, “уточнениях”, “исправлениях” по замечаниям критика в созданном писателем произведении и речи быть не может. Оно завершено, закончено согласно замыслу, и поставлена окончательно точка. А указание критика на отдельные недостатки — это лишь предупреждение ему и другим писателям, на будущее, чтобы в дальнейшем, заметил Белинский, нечего чего-то бояться: “Как бы ни была злонамеренна критика, но она никогда не уронит хорошего сочинения” (II, 30).
4
Кому сегодня нужен литературный критик (судья)?
Для ответа необходимо вернуться к тому, что критика — это “литературный суд”.
Представление о критике как “литературном суде” и литературном критике “судье” после Белинского постепенно размывалось. Если А.В.Дружинин в начале 50-х годов упоминает и “суд публики”, и “суд литературных Аристархов”, отмечая, что в своих “приговорах” они могут не совпадать, но тем не менее, всё должно осуществляться “сообразно понятиям современного общества”16, то А.А.Григорьев в конце 50-х годов пишет, что “критика потеряла право суда, утратила то полномочие, которое даётся ей правильным отношением к рождённым созданиям искусства”. “Настоящий”, “признанный” критик, считает он, не является “судьёй”, а “есть половина художника, может быть даже своего рода художник, но у которого судящая, аналитическая сила перевешивает силу творческую”17.
К концу XIX века о критике как “суде” вообще забыли и отмечали, что критика только “определение достоинств и недостатков в литературном произведении”, а критик лишь “ценитель произведений литературы и изящных искусств”18.
В “Энциклопедическом словаре русского библиографического института” (А.Гранат) уже говорится: “Художественная критика — оценка и толкование художественного произведения”19.
Первый советский “Словарь иностранных слов, вошедших в русский язык”, увидевший свет в 1933 году, зафиксировал: “Критика — обсуждение, оценка, разбор какого-либо предмета или поступка”, а критик — “лицо, подвергающее что-либо разбору с целью выявления положительных, а главное отрицательных сторон разбираемого”20, то есть вернулись к понятию о критике как выявлении и определении достоинств и недостатков чего-либо, в том числе и в произведениях литературы и искусств.
О том, что критика это “суд”, который завершается соответствующим “приговором”, напомнил А.В.Луначарский в теоретическом разделе статьи “Критика”, помещённой в пятом томе (1931) “Литературной энциклопедии”. “Слово “критика”, — пишет он, — означает — суждение. Не случайно, — замечает Луначарский, — слово “суждение” тесно связано с понятием “суд”. Судить, — продолжает он, — это, с одной стороны, значит рассматривать, рассуждать о чём-нибудь, анализировать какой-либо объект, пытаться понять его смысл, приводить его в связь с другими явлениями и т.д., словом, совершать некоторое обследование предмета. С другой стороны, судить означает делать окончательный квалифицированный вывод об объекте, т.е. либо осудить его, отвергнуть, либо оправдать, признать положительным, причём, конечно, этот суд может быть аналитическим, т.е. одни элементы судимого объекта могут быть признаны положительными, а другие — отрицательными. Всякая критика, — итожит он, — действительно включает в себя, если она хочет быть основательной, и своего рода следствие, т.е. подробное рассмотрение предмета, а также и приговор о нём”. Это относится к “критике любых явления природы, общества, науки, искусства и т.д.”21.
В “Краткой литературной энциклопедии” (1967) говорилось: “Литературная критика — один из видов литературного творчества, оценка и истолкование художественного произведения, а также явлений жизни, в нём отражённых”22. То же и в одном из последних словарей “литературоведческих терминов”: “Литературная критика — Область литературного творчества”. Она “занимается истолкованием и оценкой художественных произведений с точки зрения интересов современной общественной жизни...”23
К “литературному творчеству”, как видим, относят “оценку и истолкование”, с одной стороны, “художественного произведения, а с другой — “явлений жизни в нём отражённых”.
Однако критика литературных произведений не является “видом” (“областью”) “литературного творчества”. Литературное творчество — это либо вымысел — художественная литература, либо эмоции — лирическая литература, лирика. Критика ни то, ни другое.
Да, она творчество, но не литературное, а исследовательское, мысленное и лишь в границах литературы — “литературных дел”, содержания и форм произведений. Творчество — это создание чего-то нового, а критика не выходит за рамки уже созданного, она “ничего не создаёт”, как заметил уже Валериан Майков, она только “пролагает путь” новому “созданию”24.
Литературная критика не “истолкование художественных произведений” (и лирики). Истолкование — это словесное изложение своего личного понимания содержания и формы чего-либо. Произведение литературы не исключение. Понимание художественного произведения всегда индивидуально, субъективно, зависит от настроения и взглядов читателя (а критик прежде всего читатель), оно разнообразно, разнохарактерно, нередко случайно. И не может быть задачей и назначением литературной критики. Истолкование — это занятие большого отряда людей, что пишут “рассказы”-информацию со своими комментариями о литературе и литературных произведениях и которых со времён Белинского привыкли величать “критиками”. “У нас всякая статья, — отмечает Белинский, — в которой судится (рассуждается. — А.К.) о каком-нибудь литературном предмете, называется критикою” (II, 124).
Литературная критика это и не “вид литературного творчества”, и не “истолкование художественных произведений”. А что значит “оценка”? Любая оценка сама по себе не является “видом творчества”, она ничего не создаёт, а только определяет и устанавливает цену (ценность) того, что оценивается. Литературная критика не “оценка художественного произведения”, а, говоря словами Валериана Майкова, “суд ума” над созданным писателями, который, в свою очередь, по верному замечанию Луначарского, завершается неизбежно приговором.
Оценка по своей сущности тоже “приговор”: она “приговаривает” оцениваемое к пребыванию, нахождению на конкретном месте в шкале соответствующих “цен”. В литературном мире эта “шкала” оформляется (определяется) теорией литературы, представлением о сущности, целях и назначениях литературы вообще, как таковой, так и литературных произведений в частности. Этот “суд ума”, оценка литературных произведений, осуществляется путём приложения “теории литературы к произведению литературному” (В.Майков), то есть к идеалу литературы (изящной словесности), как заметил уже неоднократно упоминаемый нами персонаж Жуковского, “идеалу возможного”, который, по его же словам, “должен существовать в голове каждого критика”. В противном случае он не может считаться и называться критиком: ему не с чем сравнивать каждое новое произведение, у него нет “кодекса” для оценки содержания литературных произведений.
Оценка явлений жизни, изображённой в художественном произведении, что вменяется в обязанность литературного критика и отмечается в соответствующих словарях и энциклопедиях, вообще предмет публицистики — критики общественно-политической, а не литературной. Это разные области деятельности “ума” и видов “суда”. Их совмещение было положено Белинским, который почти в каждой своей статье выступал одновременно и как критик, “литературный судья”, и как публицист, общественный деятель, критик явлений действительности. Да, критик литературный в своих статьях, опираясь на изображённое писателями, может выступать, как публицист, что не возбраняется и даже поощряется, но это не имеет никакого отношения к сущности литературной критики, её задачам и назначению как “литературного суда”.
Любая “оценка” это всегда “приговор”. Он может быть эмоциональным, по впечатлению, и рациональным, по представлению о сущности и назначению оцениваемого. “Оценка” литературных произведений не исключение.
“Оценка”, “приговор” по впечатлению — это мнение, а по представлению (понятию) о сущности и назначению литературы и литературных произведений — критика. Тому была посвящена статья Белинского “О литературных мнениях и критике “Московского наблюдателя”. На примере статей С.П.Шевырева Белинский показывает, что они не критика, а литературные мнения: Шевырев “судит о литературных произведениях по личным впечатлениям”. “Мы, — пишет Белинский, — уверены в его вкусе, но нам бы хотелось знать и его литературное учение в приложении к рассматриваемым им книгам” (II, 140. Разрядка моя. — А.К.), т.е. знать его критику — приложение его, Шевырева, собственной, личной теории литературы к произведениям, которые он рассматривает и “судит”.
У каждого критика должно быть собственное “литературное учение”, своё представление о сущности и назначении литературы и литературных произведений. Сколько нам нужно и должно быть у нас критиков и соответственно их “литературных учений”? Очевидно, столько, сколько литератур и соответствующих произведений, художественно осваивающих нашими писателями “миров”, окружающей человечество действительности.
Криминальный “мир” и “мир” детства — это принципиально разные “миры”, и они “художественно осваиваются” принципиально разными литературами. То же можно сказать и о “мире” военных действий, “мире” любовных историй, “мирах” приключений, путешествий, семейных отношений, быта и других “мирах”. Литературы, произведения, осваивающие эти “миры” — разные. И каждая подлежит “оценке” (“приговору”) принципиально разными критиками, “литературные учения” которых, теория этих литератур принципиально отличаются друг от друга.
Всех критиков объединяют и остаются неизменными задачи и назначение литературной критики: выявление и определение вопросов, которые художественно решаются в каждом произведении, а также то, как они решаются — убедительно (достоинство произведений) или неубедительно (недостатки), и вынесение им соответствующего “приговора”, который следует из изображённого писателями. Ведь писатель, как отметили ещё в XIX веке, изображая то или иное явление, “тем самым... уже произносит приговор над ним”25.
Не менее важная задача критиков — понять и определить выражает или не выражает содержание каждого произведения своё Отечество, общество, свою страну, или оно лишь просто “духовная пища” для современников. Что само по себе неплохо, только какая эта “пища” — полезная или “отравленный хлеб”, как в своё время А.П.Платонов определил романы Ф.М.Достоевского?26
5
Так кому же нужен литературный критик (судья)?
Обществу, чтобы оно знало, какие “миры” художественно осваивают наши писатели, какие вопросы жизни художественно решают опубликованные, пришедшие к читателю произведения, и как эти вопросы решаются (персонажно, сюжетно, языково и т.д.).
Писателям — как “судья”, который, основываясь на своём “литературном учении” (кодексе), определяет достоинство и недостатки художественного решения вопроса (вопросов) в предлагаемом читателю произведении и выносит ему “приговор” в “научение”, говоря словами Аристотеля, автору и его собратиям по перу, а также (особенно) начинающим писателям, всем желающим создавать очередное или первое произведение.
Читателям для сравнения их впечатлений от прочитанного с “мнениями” и “приговорами” “судей критических”, чтобы у одних, как заметил известный персонаж Жуковского, “рождались новые понятия или объяснялись и становились положительнее старые”, а у других — по словам Белинского, “просветлить сознанием безотчётное чувство” и “возбудить мыслию спящий инстинкт” (XII, 109).
Вообще-то читателю нужен не критик, а рассказчик о литературе и литературных произведениях, что сегодня у нас называют “критикой”. Об этом виде литературного творчества разговор впереди, как и о том, почему таких “рассказчиков” считают критиками и откуда пошла традиция их так величать.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Литературная критика 1800–1820-х годов. — М., 1980. С. 191.
2 Майков В.Н.Литературная критика. — Л., 1985. С. 345.
3 Белинский В.Г.Полн. собр. соч: в 13 тт. — М., 1953. Т.II. С. 123, 124.
4 Блэр Х.Опыт риторики сокращённой большею частию из наставлений докт. Блера в сей науке преподаваемых. — СПб., 1791. С. 12–14.
5 Краткий и всеобщий чертёж наук и свободных художеств. — М., 1792. С. 12-13.
6 Корифей, или Ключ литературы. — СПб., 1802. Ч.I.Кн. 2. С. 10.
7 Яновский Н.Новый словотолкователь, расположенный по алфавиту. — СПб., 1804. Ч.II. С. 442-443.
8 Станевич Е.Способ рассматривать книги и судить о них. — СПб., 1808. С. 4.
9 В.А.Жуковский — критик. — М., 1985. С. 70-71. Далее ссылка на это издание в тексте с указанием страницы.
10 Литературная критика 1800–1820-х годов. С. 135.
11 Блэр Х.Опыт риторики... С. 12, 14.
12 Станевич Е.Способ рассматривать книги и судить о них. С. 4.
13 Литературная критика 1800–1820-х годов. С. 189. Далее ссылка на это издание в тексте с указанием страницы.
14 Полевой Н.А., Полевой Кс. А.Литературная критика. — Л., 1990. С. 57.
15 Чернышевский Н.Г.Полн. собр. соч: в 15 тт. — М., 1947. Т.III. С. 184.
16 Дружинин А.В.Прекрасное и вечное. — М., 1988. С. 188.
17 Григорьев А.А.Искусство и нравственность. — М., 1986. С. 53, 44.
18 Словарь иностранных слов. — М., 1898. С. 243-244.
19 Энциклопедический словарь Русского библиографического института (А.Гранат). Изд. 7-е. — М., 1929. Т. 45. Ч. 3. Стлб. 88.
20 Словарь иностранных слов, вошедших в русский язык. — М., 1933. Стлб. 634.
21 Литературная энциклопедия. — М., 1931. Т. 5. Стлб. 589.
22 КЛЭ. — М., 1967. Т. 4. Стлб. 254.
23 Шилин В.В.Словарь литературоведческих терминов. — М., 2019. С. 255.
24 Майков В.Н.Литературная критика. С. 345.
25 Антонович М.А.Литературно-критические статьи. — М., 1961. С. 255.
26 Платонов А.Размышления читателя. — М., 1970. С. 35.