АЛЕКСАНДР РАЗУМИХИН НАШ СОВРЕМЕННИК № 11 2025

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

АЛЕКСАНДР РАЗУМИХИН

НИКОЛАЙ I

Житие несвятого

(Продолжение. Начало в № 10 за 2025 год)

ПУЛЯ НА ПАМЯТЬ

Обратимся к историку Иоганну Генриху Шницлеру, который с 1826 года находился в Петербурге. Рассказ, передающий события того трагического дня, был помещён во второй части его “Русской истории при императорах Александре и Николае” (изд. 1847 г., опубликован в журнале “Русский архив”, 1881. Т.II):

“13 (25) июля 1826 года, близ крепостного вала, против небольшой и ветхой церкви Св. Троицы, на берегу Невы, начали с двух часов утра устраивать виселицу, таких размеров, чтобы на ней можно было повесить пятерых. В это время года Петербургская ночь есть продолжение вечерних сумерек, и даже в ранний утренний час предметы можно различать вполне. Кое-где, в разных частях города, послышался слабый бой барабанов, сопровождаемый звуком труб: от каждого полка местных войск было послано по отряду, чтобы присутствовать на предстоявшем плачевном зрелище. Преднамеренно не объявили, когда именно будет совершена казнь, поэтому большая часть жителей покоилась сном, и даже чрез час к месту действия собралось лишь весьма немного зрителей, никак не больше собранного войска, которое поместилось между ними и совершителями казни. Господствовало глубокое молчание, только в каждом воинском отряде били в барабаны, но как-то глухо, не нарушая тишины ночной.

Около трёх часов тот же барабанный бой возвестил о прибытии приговорённых к смерти, но помилованных. Их распределили по кучкам на довольно обширной площадке впереди вала, где возвышалась виселица. Каждая кучка стала против войск, в которых осуждённые прежде служили. Им прочли приговор, и затем велено им стать на колена. С них срывали эполеты, знаки отличий и мундиры; над каждым переломлена шпага. Потом их одели в грубые серые шинели и провели мимо виселицы. Тут же горел костёр, в который побросали их мундиры и знаки отличий.

Только что вошли они назад в крепость, как на валу появились пятеро осуждённых на смерть. <...> Они всходили один за другим на помост и на скамейки, поставленные рядом под виселицею, в порядке, как было назначено в приговоре. Пестель был крайним с правой, Каховский с левой стороны*. Каждому обмотали шею верёвкою; палач сошёл с помоста, и в ту же минуту помост рухнул вниз. Пестель и Каховский повисли, но трое тех, которые были промежду них, были пощажены смертию. Ужасное зрелище представилось зрителям. Плохо затянутые веревки соскользнули по верху шинелей, и несчастные попадали вниз в развёрстую дыру, ударяясь о лестницы и скамейки. Так как Государь находился в Царском Селе, никто не посмел отдать приказ об отсрочке казни”.

Но в данном случае нас будет интересовать не то, как происходила казнь, а то, как декабрист Каховский (тоже ровесник остальным фигурантам события — ему в декабрьские дни было 28 лет) стал пятым осуждённым на смерть и почему четверо других отказались протянуть ему руки.

По уверению Василия Ивановича Беркопфа, бывшего тогда начальником кронверка в Петропавловской крепости, причиной такого жеста было убийство графа Милорадовича, учинённое Каховским, чего никто из преступников не смог простить ему и перед смертью.

Напомню, Милорадович представлен самой “значимой” фигурой среди пострадавших 14 декабря. О его убийстве заявлено отдельной строкой в царском манифесте:

“Посреди их отличался Граф Милорадович. — Храбрый воин, прозорливый Полководец, любимый Начальник, страшный в войне, кроткий в мире, Градоправитель правдивый, ревностный исполнитель Царской воли, верный сын Церкви и Отечества, он пал от руки недостойной, не на поле брани; но пал жертвою того же пламенного усердия, коим всегда горел, пал, исполняя свой долг, и память его в летописях Отечества пребудет всегда незабвенна”.

Это ведь не шутка заполучить такой некролог в самом первом манифесте императора!

Чтобы разрядить невероятную пафосность слов Николая Павловича о погибшем, вспомню, что никто иной как граф Милорадович дал лучшее определение новому учебному заведению, которое уже “самим своим названием поражало публику в России” — Царскосельский Императорский лицей. Что представляло собой учебное заведение, знакомое сегодня всем прежде всего по имени учившегося в нём Пушкина? Если взглянуть на него с педагогической точки зрения наших дней, то это был эксперимент правительства в области образования почище нынешнего. Лицей — это... вообще непонятно что такое! Так думали даже его современники. Мудрый граф Милорадович всем прекрасно разобъяснил: “Лицей — это не то, что университет, не то, что кадетский корпус, не гимназия, не семинария — это... Лицей!”

Что ни говори, личность графа была незаурядной и одновременно неоднозначной. Прошёл всю военную кампанию войны с Францией и ни разу ни в одном бою не был ранен. Самый титулованный генерал своего времени, личным девизом которого были слова: “Я там, где трудно”. Но не ограничусь этим и приведу характеристику, данную ему Денисом Давыдовым:

“Граф Милорадович был известен в нашей армии по своему необыкновенному мужеству и невозмутимому хладнокровию во время боя. Солдаты его обожали. Не будучи одарён большими способностями, он был необразованный и малосведущий генерал. Беспорядок в командуемых им войсках был всегда очень велик”.

Так вот, следует отметить, что по сию пору выход декабристов на площадь 14 декабря сопровождают два непрояснённых момента: “пропажа” князя С.П.Трубецкого, несостоявшегося предводителя заговорщиков; “тёмная” роль в событиях политиков-интриганов адмирала Н.С.Мордвинова и М.М.Сперанского. Но совсем недавно к ним прибавился третий: от чьей именно руки пал не на поле боя генерал Милорадович? Нет, спроси любого, всякий скажет, что убийцей был одетый в штатское поручик Пётр Каховский, выстреливший славному генералу в “спину слева”. Было же следствие под эгидой царя и всё выяснило.

Однако в 2015 году, почти два столетия спустя, историки и судебные медицинские эксперты, изучая отчёты врачей о попытках спасти жизнь Милорадовича, сочли странным то, что на сохранившемся генеральском мундире оказалось несколько окровавленных прорех. Из чего следовало: пулевое ранение было не единственное. Более того, самую серьёзную дыру на мундире Милорадовича обнаружили в районе живота. Причём совсем не от пули.

Казалось бы, чему удивляться. Ещё из показаний свидетелей происшедшего было известно, что в генерала стрелял не один только Каховский. Пуля, посланная поручиком, извлечённая из тела врачами, колдовавшими над умирающим, оказалась тогда не единственной. К слову, одну пулю даже взял себе на память Николай I.Но тут самое примечательное другое. О том, что у генерала была ещё и колотая рана, давно знали от князя Оболенского, уже на площади избранного новым диктатором вместо пропавшего С.П.Трубецкого. Князь на следствии честно признал, что выхватил у кого-то из солдат ружьё и нанёс удар в седло коня графа, вероятно, попал также в графа Милорадовича, возможно, ранив и его самого. Хотел, мол, прогнать коня с всадником из солдатских рядов.

Впрочем, существенным надо признать одно: оперативные действия по извлечению пуль показали врачам, что пистолетный выстрел Каховского не нанёс генералу смертельного ранения. Потребовалось лишь сделать небольшой надрез, и пулю извлекли из района грудной клетки. А вот штыковая рана стала роковой для Милорадовича: “Рана нанесена острым орудием в правый бок от поясничных позвонков... до брюшной полости”. А далее тот самый острый перитонит, какой последовал после выстрела Дантеса на дуэли с Пушкиным, и неизбежная смерть в обоих случаях. Как человек военный Милорадович сразу поставил себе диагноз, сказав вслух, что он умрёт оттого, что “в кишках антонов огонь”. В переводе с медицинского на бытовой язык сие означало неизлечимое воспаление, тем более “в кишках” — то есть несомненный перитонит.

Даже зная, что выстрел Каховского не причинил смертельного ранения генерал-губернатору Санкт-Петербурга, герою Отечественной войны 1812 года графу М.А.Милорадовичу, что должен был предпринять Николай I — обнародовать опровержение?

Известно ведь: о мёртвых или хорошо, или никак. А тут исключительный случай, совпало: сначала очень хорошо, затем никак, просто умолчание.

Но герой убит, — кто-то за такое должен ответить. Самое напрашивающееся: приобщить выстрел к таким же, сделанным Каховским в командира лейб-гвардии Гренадёрского полка полковника Н.К.Стюрлера, а также в свитского офицера П.А.Гастфера, не забыв, что поручик в отставке, “быв предназначен посягнуть на жизнь ныне Царствующего ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, не отрёкся от сего избрания и даже изъявил на то согласие”, — и отправить на виселицу. Что государь и сделал. А приняв во внимание, что Михаил Андреевич Милорадович был человеком огромной личной смелости, талантливым военачальником и имел колоссальный авторитет в армии, решил оставить суждение о нём в манифесте без изменений, как и имя того, от кого тот поплатился своей жизнью.

Всё же незаурядный человек был военный генерал-губернатор Санкт-Петербурга. Управлял делами столицы очень добросовестно. Его запомнили личным участием с риском для жизни в спасении людей при наводнении 1824 года. Вступив в должность, он начал свою деятельность с антиалкогольной кампании. Пошёл к императору Александру I и задал ему простой вопрос: что важнее — поступление денег в казну или нравственность народа? Получил простой ответ: конечно, нравственность. После чего просто запретил продажу водки в кофейнях и подобных заведениях, что и было сделано. Заодно в Петербурге он сократил количество кабаков, а в тех, что остались, запретил устраивать азартные игры.

14 декабря прискакавший вестовой известил его, что на Петровской (Сенатской) площади бунт. Долг отправил Милорадовича срочно туда. Без колебаний подъехал на коне к каре мятежников и несколько раз скомандовал “Смирно!” Те, стоявшие вразнобой, стали выстраиваться в шеренги. Наступила тишина.

Эпизод, в котором воспроизводится сцена обращения Милорадовича к солдатской массе, обычно предваряется словом “Рассказывают, что...” Кто рассказывает, насколько верно и вообще байка это или реальный факт, сказать невозможно. Но выглядит всё очень впечатляюще.

Меж тем в “Записках Николая I” последняя встреча Милорадовича с царём упомянута кратко, почти что вскользь:

“В то же время пришёл ко мне граф Милорадович и, сказав:

— Дело плохо; они идут к Сенату, но я буду говорить с ними, ушёл, — и я более его не видал, как отдавая ему последний долг”.

Из реального есть разве что тоже короткое описание внешнего вида Милорадовича, представшего перед царём на Дворцовой площади в порванном мундире, с измятой лентой и в совершенно растерянном состоянии духа.

А в памяти тех, кто там не был, но всё помнит, выглядит так (судите сами, верить или не верить):

“Вытащив шпагу и взметнув руку с ней вперёд, поверх голов, он громко командным голосом произнёс:

“Солдаты! Скажите, кто из вас был со мной под Кульмом, Лютценом, Бауценом? Кто из вас был со мною, говорите?!”.

Не услышав ни слова в ответ, он воскликнул:

“Слава богу, здесь нет ни одного русского солдата!”

Затем он с такими же словами обратился к офицерам. И опять тишина. Он продолжил:

“...нет тут ни одного офицера, ни одного солдата! Нет, тут мальчишки, буяны, разбойники, мерзавцы, осрамившие русский мундир, военную честь, название солдата!.. Вы пятно России! Преступники перед царём, перед отечеством, перед светом, перед Богом!”

От его слов в рядах солдат началось брожение. Милорадович убеждал их вернуться в казармы, говорил:

“...вы должны сейчас идти, бежать к царю, упасть к его ногам!.. Слышите ли?!. Все за мною!.. За мной!”.

После этих слов мятеж мог закончиться, но... декабрист Пётр Каховский зашёл к нему сзади и с близкого расстояния выстрелил генералу в спину. (Тогда как хирурги говорили о пуле, извлечённой из грудной клетки.) Вдобавок серьёзное ранение нанёс ему декабрист гвардии поручик князь Евгений Оболенский — он ткнул в него штыком, выхватив ружьё у солдата.

Ранение оказалось смертельным, но он прожил ещё почти 15 часов. Милорадович — “генерал, который достал себе чин штыком”, от штыка и погиб, подтвердив слова, которые от него раньше доводилось слышать: “На меня пуля ещё не отлита!”

Однако останься он жив, всё могло для него обернуться не менее драматично. Новый император совсем не факт, что простил бы ему вынужденную присягу Константину Павловичу в соборе Зимнего дворца. Даже не в памяти, а, что называется, в ушах у него сидело, как Милорадович убеждал его, мол, Константин обязательно примет престол, он человек непостоянный: у него на уме то одно, то другое, вчера отрёкся, а сегодня скажет, что готов принять власть, но если вы, пусть даже восприняв документы трёхлетней давности, узурпируете сейчас престол, то вызовете его гнев и, возможно, гражданскую войну.

И уж, конечно, припомнил бы ему то, что ещё утром 12 декабря он не просто имел список заговорщиков, он получил приказ Николая арестовать основных заговорщиков. Как потом писал Н.К.Шильдер, достаточно было арестовать всего несколько человек, а все они были известны — Рылеев, Трубецкой, Оболенский, Каховский, — и никакого выступления 14 декабря не было бы. Но граф приказ не выполнил, проявил, по мнению Николая, “беспечность” к полученному сообщению и не предпринял решительных мер по предупреждению возможного заговора (царская формулировка, замечу, была более чем мягкая). “Бунт гвардии” почему-то не встревожил столичного генерал-губернатора. Ведь он прекрасно знал многих из тех, чьи имена позже будут значиться в допросных листах следователей. К тому же Михаил Андреевич совсем не возражал против появления на престоле Константина.

Милорадович был человеком, как считали декабристы, прогрессивным, и многие идеи декабристов были ему близки. Многие из них служили под его началом, а он уважал ветеранов войны 1812 года. Декабристом был его адъютант Фёдор Глинка. Возможность участия генерала Милорадовича в заговоре декабристов вызывает споры среди историков, но резкого отрицания не наблюдается. Есть такая форма участия-неучастия: вы сначала возьмите власть, а потом и я присоединюсь.

Сочтёте всё это порочащими славное имя домыслами? После трагических событий император Николай I напишет своему старшему брату Константину:

“Бедный Милорадович скончался! Его последними словами были распоряжения об отсылке мне шпаги, которую он получил от вас, и об отпуске на волю его крестьян! Я буду оплакивать его во всю свою жизнь; у меня находится пуля; выстрел был сделан почти в упор...”

Как всегда коротко и красиво. Но не сбылось. Именно при Николае I (не я первым это говорю) прославленный военачальник был фактически вычеркнут из официальной истории, а к концу столетия и вовсе прочно забыт. Его былая слава испарилась как дым. Разве что в качестве исторической байки какой-нибудь знаток напомнит, что был такой дежурный генерал суворовской армии генерал-майор Милорадович. Он первым бросился по почти отвесному спуску в зияющую пропасть и личным примером увлёк за собой суворовских чудо-богатырей, которые застыли на краю фактически обрыва. Милорадович закричал: “Посмотрите, как возьмут в плен вашего генерала!” И с этими словами скатился на спине с обледеневшего утёса. А вслед за ним всё русское войско последовало его примеру.

Если думаете, что сюжет про графа Милорадовича единственный из разряда тех, что могут испортить внешней вид причёсанной истории “героев” декабрьской попытки государственного переворота, то вы заблуждаетесь. Причём я даже не стану уходить далеко от персонажей, по ком плакала верёвка, и чьи судьбы так или иначе был вынужден решать Николай I.

И первый вопрос тут: а что же с истинным убийцей графа Милорадовича — Евгением Петровичем Оболенским? Ведь был он не просто одним из участников движения декабристов, а одним из основателей Северного общества, членом его Верховной думы.

Вдумайтесь, возглавить вместо неявившегося Трубецкого восстание за час до его разгрома, когда шансов на победу уже ноль, время активных действий упущено, восставшие заперты в плотном кольце войск, значило самому подписать себе смертный приговор.

Но его не последовало. Почему? Никаких симпатий к Оболенскому Николай I, прямо скажем, не испытывал, скорее наоборот. В своей “Записке о ходе следствия 14-15 декабря 1825 г.” он не прошёл мимо его имени:

“В то самое время, как я возвращался, провезли мимо меня в санях лишь только что пойманного Оболенского... Следив давно уже за подлыми поступками этого человека, я как будто предугадал его злые намерения и, признаюсь, с особенным удовольствием объявил ему, что не удивляюсь ничуть видеть его в теперешнем его положении пред собой, ибо давно его чёрную душу предугадывал. Лицо его имело зверское и подлое выражение, и общее презрение к нему сильно выражалось”.

Что подействовало на приговор, ведь первоначально значилась его фамилия среди тех, кому грозила высшая мера наказания? Что повлияло? То, что отец его тульский губернатор? То, что происхождением из знатного рода? Ну, конечно, скажите ещё, что был богатым наследником, что ему прочили блестящую военную карьеру, что был разносторонне образован: изучал физику, математику, астрономию и геодезию, свободно владел французским, немецким и английским, а также разбирался в латыни и греческом, посещал профессорские лекции, увлекаясь правом и экономикой, со страстью осваивал историю и философию. Ни в ту пору, ни позже Николай I людей с ярко выраженным умом не привечал.

Но прежде чем выскажу своё предположение, позволю себе рассказать, как Оболенский “дошёл до жизни такой”, что подался в злодеи-декабристы.

Сюжет достоин приключенческой новеллы. Не сочтите только её моей или чьей-то выдумкой, коими традиционно полны исторические повествования. Незадолго до восстания случилось событие, которое потрясло молодого князя. Оболенский убил человека. На дуэли. Причём стреляться должен был не Евгений, а его двоюродный брат по матери. Тот был единственным сыном, и Евгений решил заменить его. По какой причине? Самой что ни на есть благородной. Чтобы род не прервался. Дуэльные правила против ничего не имели. Вышло так: брата он спас, но человека, который ему даже худого слова не сказал, убил. Это его сильно потрясло. Варвара Петровна Оболенская, его сестра, писала в своих воспоминаниях:

“Евгений очень изменился, духом он был неспокоен, угрызения совести терзали его... Он говорил нам, что жаждет крестов, чтобы омыть себя от греха человекоубийцы”.

Искупить этот грех, посчитал Евгений, можно только своей кровью, пролитой за благое дело, за идеи добра. Но войны, чтобы принести там себя в жертву, проявив свой героизм, на горизонте не наблюдалось. И тогда Оболенский решил стать мучеником ради справедливости. Правда, он почему-то не думал о том, что, смывая с себя кровь убитого им человека участием в заговоре, он проливает кровь других. Даже если считать, что император в глазах заговорщиков был виновен. Без сомнений, конечно, не обошлось. В своих мемуарах Оболенский напишет:

“К началу 1825 года возникло во мне сомнение... Я спрашивал себя: имеем ли мы право, как частные люди, составляющие едва заметную единицу в огромном большинстве населения нашего отечества, предпринимать государственный переворот и свой образ воззрения на государственное устройство возлагать почти насильно на тех, которые, может быть, довольствуясь настоящим, не ищут лучшего?”.

Но все сомнения он отбросил, когда пришла пора действовать. В отличие от Трубецкого, подвести товарищей он был не способен. И когда полковник не явился на площадь, где его ждали заговорщики, командование принял на себя поручик князь Евгений Оболенский. Он был одним из немногих, кто остался верен идее и ради неё пошёл на новое убийство — нанёс удар штыком генералу Милорадовичу. В тот злосчастный день ему тоже было 28 лет.

10 июля 1826 года виселицу ему заменили на вечные каторжные работы. Если верить воспоминаниям современников, генерал Павел Иванович Бистром лейб-гвардии Финляндского полка, прошедший от Бородина до Парижа, со слезами выходил из зала, в котором оглашали приговор его любимому адъютанту.

Тем не менее заменили. Мне видится, есть две трагические истории: гибели Милорадовича и Пушкина (о нём мы позже поговорим особо), с которыми оказался связан Николай I, вызывающие сегодня вопросы аналогичного характера. Почему император, по сути, оставил без наказания Дантеса? Почему практически простил поручика Оболенского?

Возможно, на мой взгляд, причина была одной и той же: родовитый Оболенский сделал за императора грязную работу — убрал с дороги “сомнительно верного” Милорадовича (его, имеющего огромный авторитет у гвардии, зная российскую историю, можно было опасаться). Куда проще написать брату Константину: “Бедный Милорадович скончался! <...> Я буду оплакивать его всю свою жизнь”.

Оболенский был осуждён по I разряду с лишением княжеского титула и отправлен закованным в Сибирь. Ещё до прибытия его 27 августа 1826 года в Иркутск срок каторги был сокращён до 20 лет.

8 ноября 1832 года срок каторги был сокращён до 15 лет, а 14 декабря 1835 года — до 13 лет.

В 1839 году Оболенский направлен на вольное поселение в Иркутскую губернию, по сути каторгу заменили на ссылку.

20 июня 1841 года ему разрешено переехать в Туринск Тобольской губернии. Прибыл туда 27 февраля 1842 года. 5 июля того же года разрешено переехать в Ялуторовск, куда прибыл 20 августа 1843 года. Жил в одном доме с И.И.Пущиным.

По манифесту об амнистии 26 августа 1856 года восстановлен в правах. Последние годы жизни князя из рода Рюриковичей, мученика ради справедливости, прошли в Калуге.

Однако продолжим ряд фигур, так или иначе причастных к затронутой теме: по каким критериям происходил отбор на право оказаться или не оказаться повешенными.

Среди руководителей Северного общества, оформившегося в 1822 году, одним из членов стал Николай Иванович Тургенев, брат Александра Тургенева, известного куда больше.

Александр, если кто подзабыл, этот тот, кто оказался в собственной бричке Василия Львовича Пушкина, который согласился подбросить 12-летнего племянника Александра из Москвы в северную столицу для поступления в Царскосельский лицей. Оказалось одно свободное место, и Тургенев попросил заодно пристроить и его. Было по пути. В дальнейшем этот факт послужил основой всеобщей уверенности, что Тургенев имеет непосредственное отношение к зачислению мальчика в Лицей.

Александр Тургенев — это тот, кто, выполняя приказ свыше, перевёз тело Пушкина из Санкт-Петербурга к месту захоронения. Если первая совместная поездка с юным Пушкиным — чистая случайность, то про вторую такое не скажешь. Выбор на тёзку поэта пал по причине, что власти надобен был человек, готовый прикусить язычок, чтобы не сболтнуть лишнее. Александр Иванович прекрасно подходил по всем параметрам для назначенной ему роли, потому что знал, за какой крючок его в любой момент могли дёрнуть: брат Николай — один из основателей Северного общества, которое организовало восстание декабристов.

Противник крепостного права, выученик Гёттингенского университета Нижней Саксонии в Германии, где он занимался историей, юридическими науками, политической экономией и финансовым правом, Николай Тургенев был активным идеологом обоих обществ, и Северного, и Южного. Он принимал участие в создании устава, основных позиций и необходимых реформ. Но летом 1824 года Николай Иванович уехал на лечение за границу и во время декабрьских событий 1825 года находился в Европе. Пребывая в январе 1826 года в Лондоне, он там узнаёт, что привлечён к делу декабристов. Его реакция: он отправляет в Петербург по почте объяснительную записку, в которой настаивает на том, что, не имея никаких сношений, ни письменных, ни личных, с участниками тайных обществ и будучи совершенно чуждым событиям 14 декабря, он не может отвечать за то, что произошло без его ведома и в его отсутствие.

Император объяснением остался не удовлетворён, и Верховный уголовный суд счёл, что “действ. стат. сов. Тургенев, по показаниям 24 соучастников, был деятельным членом тайного общества, участвовал в учреждении, восстановлении, совещаниях и распространении оного привлечением других, равно участвовал в умысле ввести республиканское правление”. По приговору он заочно приговорён к смертной казни. Позже приходят ещё две новости: русским посланникам на всём Европейском континенте предписано арестовать его, где бы он ни оказался, даже при помощи секретных агентов; император повелел, лишив его чинов и дворянства, вместо казни сослать навечно в каторжную работу.

Николай Тургенев предпочёл стать вечным эмигрантом. Сегодня о нём пишут, что всю свою жизнь он был верен двум идеям — борьбе за уничтожение крепостного права и заботе о будущем Родины: “Живу мыслию о будущем счастии России”. Эта фраза отражает смысл жизни Николая Ивановича, но не раскрывает, каким он представлял будущее счастье России. Фактически его мысли касались исключительно некоего переходного периода: постепенной ликвидации крепостного права и ещё большей растянутости в преобразовании государственного устройства.

Живя в Париже, он стал автором работы “Россия и русские”, которая стала единственным произведением времени правления Николая I, отражающим идеи русского либерализма. В 2001 году она впервые была (в переводе с французского) выпущена при поддержке Института “Открытое общество” (Фонд Сороса) — Россия” в связи с 175-летием восстания декабристов как выдающийся труд “крупного экономиста и правоведа, идеолога декабристского движения Николая Тургенева”.

Обращает на себе внимание факт: увидевшие на родине в самую либеральную пору “Записки изгнанника”, как он сам говорил, “живущего мыслию о будущем счастии России”, в качестве путеводного посыла-ориентира пропагандируют мысль — “России необходимо участвовать в движении европейской цивилизации”. Той цивилизации, идеи которой рождены Великой французской революцией. Написанная в начале 1840-х годов, она заставляет вспомнить слова не последнего человека в стране пару сотен лет назад, Леонтия Васильевича Дубельта: “Когда Вольтер и его друзья провозглашали неистово безбожие, оно везде лилось с французским языком и французскими книгами”.

Позже оказалось, что сказанное касалось не только безбожия. Книга Николая Тургенева “Россия и русские” появилась у нас в надежде, что образ мыслей россиян не меняется. Чтобы представить, как была принята книга Тургенева тогда среди тех, кто либерализмом не грешил, можно сослаться на строки письма к нему В.А.Жуковского (1847):

“Скажу искренно, что многое было мне тяжело найти в твоих записках: в них выражено везде враждебное чувство к России; дело не в том, имеешь ли право питать такое чувство против своего отечества и основано ли оно на правде; дело в том, что хорошо ли ты поступил, что так выразил перед светом. По моему мнению, нехорошо, во вред самому тебе и во вред тому действию, которое могла бы произвести твоя книга. Во вред самому себе, потому что уменьшил доверие к словам своим, оказавшись после 20 лет молчания всё ещё под влиянием мщения и ненависти, которые сделали тебя равнодушным к тому положению, которые слова твои должны непременно бросать на твоё бывшее отечество. Что бы ни говорил ты о безумии патриотизма, всё роль обидчика есть роль тебя недостойная”.

Современный нам комментарий предлагает, читая Николая Тургенева, исходить из того, что Жуковский не понял, говоря так, что вовсе не ненависть, а любовь к родине и боль за неё водили пером невольного эмигранта, писавшего “Россию и русских”. Многие, скажем, А.И.Герцен и Н.П.Огарёв, относились к этой книге совершенно иначе. И это объяснимо. Что ж, памятуя слова князя Петра Вяземского “По совести нахожу, что казни и наказания несоразмерны преступлениям”, напрямую касающиеся декабристов, и в эпоху после восстания — понятия, что есть любовь к родине, и что — ненависть, по-прежнему воспринимались разными людьми по-разному.

Поэтому Тургенев, будучи либералом, и декабристское движение расценивал не как революционное и даже не как антиправительственное, а преимущественно как либеральное. Одно, впрочем, ясно: при определённых обстоятельствах казнённых декабристов могло бы быть не пять, а шесть.

Выбор Николаем I кандидатов на казнь свидетельствовал, что наибольшим неприятием у него пользовались как раз те, кто был наделён аналитическим складом ума, идеологи протестных настроений, особенно направленных против самодержавия и лично его. Планы цареубийства были основной темой для следователей. Почему так, а не иначе? Потому что каждый из них посмел полагать, что владеет истиной, как надо жить и какой надлежит быть стране. А Николай I исходил из того, что сие дело царское, а не тех, кто даже получил золотое оружие за храбрость.

И всё же насколько случайной была цифра 5, определившая итоговое количество приговорённых к виселице? Каким-то шестым чувством я вспоминаю: в Лондоне 1 мая 1820 года было публично повешено также пять человек во главе с Артуром Тистельвудом, причастных к антиправительственному заговору. Вспоминаю не для сравнения, а исходя из понимания психологии Николая I.Ему не хотелось превышать английскую “норму”. Это был его своеобразный “дипломатический” ответ маршалу Веллингтону в связи с просьбой английской короны об амнистии. Российский император тогда сказал лорду, который победил Наполеона при Ватерлоо и считался в Англии спасителем Европы: “Я удивлю Европу своим милосердием”. Эти слова содержали и непременное желание сделать впечатляющий жест демонстрационного милосердия, сидевшего в крови Романовых. И таили в себе нотку издёвки, которая частенько давала о себе знать в тех случаях, когда он изволил шутить.

Вы ещё не забыли о пропавшем диктаторе?

Странное дело, о том, что Трубецкой не последняя спица в колеснице восстания, Николай I знал уже за несколько дней до появления бунтовщиков на площади. Он сам про это пишет в своих записках, что около 10 декабря старого стиля “в одно утро, часов в 6, был я разбужен внезапным приездом из Таганрога лейб-гвардии Измайловского полка полковника барона Фредерикса с пакетом “о самонужнейшем” от генерала Дибича, начальника Главного штаба, и адресованным в собственные руки Императору!”

Николай колеблется. Он, не считая себя императором, не имеет права вскрывать пакет, адресованный императору. Но после многих сомнений всё же вскрывает пакет. Видит, что в письме речь идёт “об открытом пространном заговоре, которого отрасли распространялись чрез всю Империю, от Петербурга на Москву и до Второй армии в Бессарабии”. Узнаёт, что Александр знал о заговоре с 1822 года, но ни с кем информацией не делился. (Задал Николай тогда себе вопрос “почему?” или нет — неизвестно.) И только теперь, за четыре дня до выступления на Сенатской площади, Николай извещён о заговоре и узнаёт имена “злостных заговорщиков”, хорошо знакомые ему: князь Трубецкой, князь Евгений Оболенский, Рылеев.

12 декабря он отдаёт Милорадовичу приказ арестовать их. Но Милорадович не арестовывает никого. Из того доклада, который от него поступает, напрашивается один неприятный вывод. Военный генерал-губернатор Петербурга покрывает бунтарей. И в тот же день, 12 декабря вечером, к Николаю Павловичу приходит Яков Ростовцев — двадцатилетний подпоручик, адъютант командующего гвардейской пехотой генерала Карла Бистрома. Начинается история совершенно невероятная. К будущему императору является с повинной головой один из тех, кто должен (мог) стать декабристом, потому что был членом Северного общества.

Накануне Ростовцев на встрече с Оболенским и Бестужевым сказал им о своём намерении поговорить с государем, так как они затеяли безумную вещь. Те в ответ: “Ну, иди, говори”. Вот он и пришёл.

Эту беседу подпоручика с государем хочется назвать удивительной фантастикой, потрясающей уже тем, какие особенности поведения людей предстают перед нами в эпоху 200-летней давности. Хотя сегодня подсевшие на сериальные мелодрамы телезрители не увидят в том поведении ничего для себя удивительного: ну, постоянные объятия, слёзы, прекраснодушные слова о доверии, взаимные уступки. Впрочем, фантастика не могла скрыть жанровый характер поведения Николая Павловича. Явный спектакль, мастерски разыгранный им, станет генеральной репетицией для тех бесед-допросов, какие ему вскоре предстоит вести с арестантами-декабристами и позже при знакомстве с Пушкиным. Но сначала Ростовцев подаёт Николаю написанную им самим записку. В книге Н.К.Шильдера воспроизводится её текст. Ознакомимся с частью:

“В народе и войске распространился уже слух, что Константин Павлович отказывается от престола. Следуя редко влечениям Вашего доброго сердца, излишне доверяя льстецам и наушникам, Вы весьма многих против себя раздражили (говорит в лицо Николаю Ростовцев). Для Вашей собственной славы погодите царствовать. Против Вас должно таиться возмущение; оно вспыхнет при новой присяге, может быть, это зарево осветит конечную гибель России. Пользуясь междоусобиями, Грузия, Бессарабия, Финляндия, Польша, может быть, и Литва от нас отделятся, Европа вычеркнет раздираемую Россию из списка держав своих и соделает её державою Азиатскою, и незаслуженные проклятия вместо должных благословений будут Вашим уделом.

Ваше высочество!.. Дерзко умоляю Вас именем славы отечества, именем Вашей собственной славы преклонить Константина Павловича принять корону!”

Прочтя записку, Николай сказал, что никто ещё с ним не был так откровенен, и обнял Ростовцева:

“Мой друг, я плачу тебе доверием за доверие. Ни убеждения матушки, ни мольбы мои не смогли преклонить брата принять корону: он решительно отрекается. В приватном письме проклял меня за то, что я провозгласил его императором, и прислал мне с Михаилом Павловичем акт отречения,.. — продолжает Николай. (О том, что Константин проклял Николая, мы знаем как раз из записки Ростовцева, записки самого Константина не сохранилось.) — Мой друг, может быть, ты знаешь некоторых злоумышленников и не хочешь назвать их, думая, что сие противно благородству души твоей? И не называй!”

Император, который уже осведомлён о заговоре, не ждёт от него имён, адресов, явок. Ростовцев никого не выдал, ничего нового от него Николай не узнает: “Я знаю, что вы считаете называть имена слишком не благородным, мне этого и не надо...” Их встреча проходит один на один. “Примите мою шпагу, возьмите меня под арест, я был среди заговорщиков, я виновен”, — говорит подпоручик. “Ваша шпага вам понадобится, я прошу вас быть со мной, я не прошу у вас никаких признаний”, — отвечает Николай.

У этой истории, можно сказать, будет два финала. Первый: 14 декабря Яков Ростовцев получит тяжёлые ранения, защищая императора. Второй: генерал от инфантерии Яков Ростовцев, первоначально выступавший за улучшение положения крестьян, но против отмены крепостного права, позже станет сторонником освобождения крестьян с земельным наделом за выкуп на государственные кредитные средства. Он обоснует важнейшие положения: выкупные операции, устройство сельского и волостного самоуправления, что будет учтено в крестьянской реформе. За заслуги Ростовцева в подготовке освобождения крестьян его вдову и детей возведут в графское достоинство — сам создатель полного плана крестьянской реформы 1861 года и фактически её главный разработчик уйдёт из жизни за год до её осуществления. Уйдёт, исполнив мечту многих декабристов

Однако, сказав о двух финалах, остаётся определиться с жанром визита Ростовцева к Николаю Павловичу накануне восстания. Всё же его нельзя определить как сентиментальную сценическую историю. В сюжете прихода адъютанта К.И.Бистрома к Николаю всё было куда сложней того, что лежало на поверхности.

Начнём с того, что в реальности Я.И.Ростовцев контактировал не только с “северянами”, но и с окружением Марии Фёдоровны и был тогда в тесной связи (в том числе родственной) с Российско-Американской компанией, будучи племянником её директора Н.И.Кусова. “Демарш Ростовцева, — можно прочитать у петербургского историка М.М.Сафонова, — был задуман как тонкий тактический ход. Он преследовал две цели: запугать Николая и заставить колеблющихся членов тайного общества действовать решительно, так как они уже преданы”. Вторая цель была успешно достигнута, первая — нет. И был человек, которого он всё же предал — К.И.Бистрома, который порвал отношения со своим адъютантом. Тот был из круга Марии Фёдоровны. А Николая Павловича как раз интересовали замыслы и возможности “партии Марии Фёдоровны”. О военных он уже всё знал без него.

Судьба Ростовцева свидетельствует, что принцип держать и не пущать не единственный в палитре принципиальных государственных решений. Зачастую умение использовать энергию и знания даже идеологических противников — более прагматичный вариант подхода к проблеме.

Из столь долгой привязанности к крепостному труду какое можно сделать заключение? Только ли то, что эталон сей родился отнюдь не в XIX столетии? Нет, желание работать кувалдой и лопатой почему-то возникло и сохранялось среди тех, кто занятие это относил не к себе, людям дворянского происхождения, а к массе других, кто был попроще. Хотя им было по силам и надлежало не просто желать работать, а уметь и предпочитать работать головой. Думаю, что смысл нашей классической фразы “горе от ума” — для Николая I остался во многих случаях неразрешимой загадкой.

Совершенно очевидно, что проблему крепостного права в конце концов решили не раздумья Александра I, не мечты Николая I и не желание Александра II, её решила невозможность развивать в стране промышленность, поскольку для этого нужен свободный рынок рабочей силы. Продолжай Россия цепляться за крепостное право, она была бы обречена стать заурядным сырьевым придатком, о чём либеральная Европа давно мечтала.

Приговорить к каторге, прогнать сквозь строй (порой называется человек двести, хотя эта цифра под очень большим вопросом, и чаще фигурирует куда меньшая), из примерно 4 тысяч преступников создать полк и отправить как бы во искупление вины воевать на Кавказ для сознания и понимания императора Николая I оказалось проще и естественнее. Так что в этом смысле (только!) большой разницы в оценках Александра в конце царствования (сухой, желчный и коварный тиран) и Николая в начале правления (деспот и тиран, глупый солдафон) мне, должен признаться, не видится. Однако определения эти, легко заметить, не перестали употребляться в повседневном изъяснении не только в нынешних кухонных дискуссиях наряду с бытующим славословием державников-монархистов.

В работах ряда историков приводятся примеры, как оба брата во времена своих царствований писали и говорили о своей тайной склонности отменить крепостное право. Однако как после вступления на престол молодой император Александр I решительно заявил: крепостное право нужно отменить! Но позже, встретив сопротивление аристократии, не осмелился отменять крепостничество. Так и Николай I, разбередивший аристократов подавлением декабрьского восстания, спускал на тормозах эту национальную проблему и беду. Мысль, что не одолеть ему ещё одного кошмара 1825 года, преследовала его.

Фамилию Трубецкого молодой император держал в памяти с самого начала, то есть с прочтения донесения, поступившего из Таганрога. В подтверждение читатель может обратиться к “Заметкам Николая I” в той их части, где речь идёт о том, что последовало вслед за окончанием всплеска восстания на Петровской (Сенатской) площади:

“Не могу припомнить, кто первый приведён был; кажется мне — Щепин-Ростовский. Он, в тогдашней полной форме и в белых панталонах, был из первых схвачен, сейчас после разбития мятежной толпы; его вели мимо верной части Московского полка, офицеры его узнали и в порыве негодования на него, как увлёкшего часть полка в заблуждение, — они бросились на него и сорвали эполеты; ему стянули руки назад верёвкой, и в таком виде он был ко мне приведён. Подозревали, что он был главное лицо бунта; но с первых его слов можно было удостовериться, что он был одно слепое орудие других и подобно солдатам завлечён был одним убеждением, что он верен императору Константину. Сколько помню, за ним приведён был Бестужев Московского полка, и от него уже узнали мы, что князь Трубецкой был назначен предводительствовать мятежом. Генерал-адъютанту графу Толю поручил я снимать допрос и записывать показания приводимых, что он исполнял, сидя на софе пред столиком, там, где теперь у наследника висит портрет императора Александра.

По первому приказанию насчёт Трубецкого я послал флигель-адъютанта князя Голицына, что теперь генерал-губернатор Смоленский, взять его. Он жил у отца жены своей, урождённой графини Лаваль. Князь Голицын не нашёл его: он с утра не возвращался, и полагали, что должен быть у княгини Белосельской, тётки его жены. Князь Голицын имел приказание забрать все его бумаги, но таких не нашёл: они были или скрыты, или уничтожены; однако в одном из ящиков нашлась черновая бумага на оторванном листе, писанная рукою Трубецкого, особой важности; это была программа на весь ход действий мятежников на 14 число, с означением лиц участвующих и разделением обязанностей каждому. С сим князь Голицын поспешил ко мне, и тогда только многое нам объяснилось. Важный сей документ я вложил в конверт и оставил при себе и велел ему же, князю Голицыну, непременно отыскать Трубецкого и доставить ко мне. Покуда он отправился за ним, принесли отобранные знамёна у Лейб-гвардии Московских, Лейб-гвардии гренадёр и Гвардейского экипажа, и вскоре потом собранные и обезоруженные пленные под конвоем Лейб-гвардии Семёновского полка и эскадрона Конной гвардии проведены в крепость.

Князь Голицын скоро воротился от княгини Белосельской с донесением, что там Трубецкого не застал, и что он переехал в дом австрийского посла, графа Лебцельтерна, женатого на другой же сестре графини Лаваль.

Я немедленно отправил князя Голицына к управлявшему Министерством иностранных дел графу Нессельроду с приказанием ехать сию же минуту к графу Лебцельтерну с требованием выдачи Трубецкого, что граф Нессельрод сейчас исполнил. Но граф Лебцельтерн не хотел вначале его выдавать, протестуя, что он ни в чём не виновен. Положительное настояние графа Нессельрода положило сему конец; Трубецкой был выдан князю Голицыну и им ко мне доставлен.

Призвав генерала Толя во свидетели нашего свидания, я велел ввести Трубецкого и приветствовал его словами:

— Вы должны быть известны об происходившем вчера. С тех пор многое объяснилось, и, к удивлению и сожалению моему, важные улики на вас существуют, что вы не только участником заговора, но должны были им предводительствовать. Хочу вам дать возможность хоть несколько уменьшить степень вашего преступления добровольным признанием всего вам известного; тем вы дадите мне возможность пощадить вас, сколько возможно будет. Скажите, что вы знаете?

— Я невинен, я ничего не знаю, — отвечал он.

— Князь, опомнитесь и войдите в ваше положение; вы — преступник; я — ваш судья; улики на вас — положительные, ужасные и у меня в руках. Ваше отрицание не спасёт вас; вы себя погубите — отвечайте, что вам известно?

— Повторяю, я не виновен, ничего я не знаю.

Показывая ему конверт, сказал я:

— В последний раз, князь, скажите, что вы знаете, ничего не скрывая, или — вы невозвратно погибли. Отвечайте.

Он ещё дерзче мне ответил:

— Я уже сказал, что ничего не знаю.

— Ежели так, — возразил я, показывая ему развёрнутый его руки лист, — так смотрите же, что это?

Тогда он, как громом поражённый, упал к моим ногам в самом постыдном виде.

— Ступайте вон, всё с вами кончено, — сказал я, и генерал Толь начал ему допрос. Он отвечал весьма долго, стараясь все затемнять, но, несмотря на то, изобличал ещё больше и себя, и многих других”.

Далее император, увидев Трубецкого, разговаривать с ним не пожелал, только сказал: “Что было в этой голове, когда вы, с вашим именем, с вашей фамилией вошли в такое дело? Гвардии полковник! Князь Трубецкой! Как вам не стыдно быть вместе с такою дрянью? Ваша участь будет ужасная”.

После этих слов совершенно обескураживающим видится принятое Николаем I решение проявить “величайшую милость” и не казнить Трубецкого. Загадочность царского вердикта вынуждает многих признавать князя одной из самых трагичных фигур декабристского восстания. В чём видят его трагизм? Судьбу Сергея Трубецкого называют ужасно несправедливой. Железная логика: царь его отправил в Сибирь как государственного преступника, но в народной памяти он остался как “предатель и трус”, загубивший всё дело прогрессивных дворян-революционеров.

Сыграли или нет в решении Николая I сохранить жизнь князю Сергею Петровичу, мужу Екатерины Ивановны Трубецкой (урождённая Катрин де Лаваль), такие “незначительные” факторы, как, во-первых, нежелание признать во главе заговора представителя одной из знатнейших русских фамилий, во-вторых, осознание, что дом Лавалей хорошо известен в дипломатических кругах, в-третьих, что австрийский посол Л.Лебцельтерн был, как и Трубецкой, зятем Лавалей, мужем их второй дочери Зинаиды, в-четвёртых, что у Лавалей имелись широкие связи с представителями высшего света Франции, в-пятых... продолжать можно ещё, надо ли? Со слов Бенкендорфа, Сергей Трубецкой “на коленях умолял государя не лишать его жизни, и Николай это ему пообещал”. Факт остаётся фактом: на первом же допросе Николай велел князю написать жене буквально под диктовку: “Я жив и здоров буду”, тем самым подтверждая данное обещание сохранить Трубецкому жизнь.

Здесь, наверно, требуется небольшое пояснение того, кто такая Екатерина Трубецкая из семейства Лавалей. По материнской линии она происходила из семьи уральских горнопромышленников Мясниковых-Твердышевых, о богатстве которых ходили самые правдивые легенды. Дочка Ивана Мясникова — Екатерина, в замужестве Козицкая, — доводилась бабушкой Екатерины Ивановны (даже имя своё она получила в честь бабушки).

У Е.И.Козицкой было две дочери: Александра и Анна Григорьевны, которые обе, как было принято тогда говорить, составили удачные партии. Анна Григорьевна вышла замуж за князя А.М.Белосельского-Белозерского, став приёмной матерью его дочери от первого брака Зинаиде, вошедшей в историю, как “царица муз и красоты” (опять помянем Пушкина), а в прозе она звалась блистательной хозяйкой московского салона — княгиней Зинаидой Александровной Волконской.

Александра Григорьевна, будущая мать Е.И.Трубецкой, стала женой французского эмигранта на русской службе Жана-Франсуа Лаваля.

Богатство жены позволило Лавалю достичь высокого положения: сначала заметные посты в Министерстве народного просвещения, затем в коллегии иностранных дел, преподавал в Морском кадетском корпусе, не помешал чин действительного тайного советника, камергерство и титул графа. Заботясь о продвижении мужа по служебной лестнице, предприимчивая Александра Григорьевна всемерно старалась о его обрусении. Постепенно Жан дома стал Ванечкой, а для всех остальных — Иваном Степановичем.

Своих четырёх дочерей граф де Лаваль воспитывал по-французски и в 1819 году двух старших сестёр повёз во Францию. Где лучше, чем в Париже можно себя показать и родину предков посмотреть! Там 19-летняя Екатерина и познакомилась со своим будущим мужем князем Сергеем Петровичем Трубецким. До декабря 1825 года оставалось всего шесть лет.

Здесь мы имеем возможность взглянуть на власть с другой стороны. Пестель, как помним, считал, что спасти Россию можно только убийством царской семьи. Он был жёстко настроен против царя (за что и поплатился первым). Трубецкой был против насильственного свержения власти. Он выступал не против царя, а против царизма, считая его устаревшим и губительным для страны. Оба исходили, в их понятии, из благих идей. А от благих намерений бывает много бессмысленной крови. Вижу у читателей величайшее недоумение. Объясняю: как могут быть идеи благими при полном непонимании того, что и как нужно делать? А именно этим отметились в истории отцы-основатели тайных обществ, замахнувшиеся на власть.

Хотя даже с этой точки зрения будет небесполезным внимательней отнестись к князю Сергею Трубецкому не просто как к заговорщику, а как к политику, может быть, единственному, кого из декабристов можно так именовать. Свой путь в эту сферу деятельности он начал с 25 лет. Тогда почти одновременно “записался” в “Семёновскую артель”, масонскую ложу “Три добродетели”, затем и в “Союз Спасения” Северного общества. Стал директором (одним из “Бояр”) Северного общества и не замыкался в нём, поддерживал тесный контакт с Южным. Существенная деталь, накануне мятежа он предложил, может быть, единственный дельный вариант действий: не выводить к Сенату (который декабристы считали высшим органом власти) один полк, а сперва с барабанным боем пройти по другим казармам, призывая переметнуться на сторону “Общества” остальные части гарнизона.

Принесло бы это декабристам успех? Гадать об удаче не приходится. После избрания Трубецкого диктатором у него с Рылеевым возник серьёзный конфликт (хотя смею думать, что чёрная кошка меж ними пробежала много раньше). Суть конфликта проще пареной репы. Трубецкой — участник Отечественной войны 1812 года, полковник гвардии, дежурный штаб-офицер 4-го пехотного корпуса. Рылеев — хоть и подпоручик в отставке, но... надо расшифровать, каким он был подпоручиком. Окончив кадетский корпус 10 февраля 1814 года, получил назначение в 1-ю резервную артиллерийскую бригаду. 28 февраля он уже был в Дрездене, откуда писал матери. Город примечателен тем, что в нём обязанности русского коменданта исполнял его родственник, генерал Михаил Николаевич Рылеев. В марте Рылеев пишет матери уже из города Шаффхаузена (Швейцария). Между тем, 31 марта был взят Париж — Заграничные походы русской армии завершены. Позволительно сказать, что в войне Рылеев никакого участия не принимал, отваги проявить не успел, потому и золотой шпаги “За храбрость” у него даже не могло быть.

Полковник и подпоручик не сошлись во взглядах на военную составляющую восстания. Ведь, ясное дело: в военных вопросах поэт разбирается лучше полковника, даже если он настоящий. В результате Рылеев навязал ему в качестве заместителей своих ставленников. У него были свои планы, как и что надо делать. Помнится, у Пушкина с Рылеевым в поэзии тоже были разногласия. Александр Сергеевич как-то даже в письме к А.Бестужеву (“бывают странные сближенья” — 30 ноября 1825 г.) обронил в сторону Кондратия Фёдоровича: “Кланяюсь планщику Рылееву...”. Что тут скажешь, любил Рылеев планировать. Дело делать хуже получалось. Но письма матери он писал хорошие, тёплые. Вот в подтверждение отрывок из одного из них:

“Время проводим весьма приятно; в будни свободные часы посвящаем или чтению, или приятным беседам, или прогулке; ездим по горам и любуемся восхитительными местоположениями, которыми страна сия богата; под вечер бродим по берегу Дона и при тихом шуме воды и приятном шелесте лесочка, на противоположном берегу растущего, погружаемся мы в мечтания, строим планы для будущей жизни”.

Следует ли эту ситуацию расценивать как интригу, но у Трубецкого возникла мысль, что таким образом его пытаются устранить от руководства восстанием. Не желая быть просто формальной фигурой, тогда как реальная власть будет в руках Рылеева, Трубецкой и не явился на Петровскую (Сенатскую) площадь. Версия, на которой я настаивать не буду, но и отказываться от неё не стану. Потому что не могу пройти мимо того, что идеологические споры в истории сначала тайных обществ, а потом и самого заговора довольно быстро, если не сказать, сразу, отошли на второй план, заглушаемые выяснением личных отношений участников тайных организаций.

Вы придерживаетесь другой, что Трубецкой струсил? Я даже не буду в качестве контрдовода приводить конкретный и реальный факт: “Под Бородином он простоял 14 часов под ядрами и картечью с таким же спокойствием, с каким он сидит, играя в шахматы...” Не стану опровергать слова о нём, сказанные его сослуживцем и заединщиком по заговору Якушкиным: “при всей личной храбрости — самый нерешительный человек во всех важных случаях жизни”. Потому что понимаю, не всякому храбрецу по силам “выйти на площадь”. Храбрость под французской картечью (понятно, кто враг и за что воюешь), не сравнима с затеей кровавого мятежа в своей стране (тут противостоишь таким же, как ты сам, возможно, даже близким тебе людям).

Слава храбреца должна была помешать полковнику осознанию обречённости неорганизованного восстания на провал? Находился весь день в здании напротив (Главного штаба), наблюдая из окна, как протекали события на площади, видя, что ничем помочь не в силах. Или должен был выйти, воплотив в жизнь слова Одоевского: “Мы умрём! Ах, как славно мы умрём!” — что-то изменилось бы? А дальше что? Освобождение крестьян продумано? Предложенное Никитой Муравьёвым не устроило бы ни крестьян, ни дворян-помещиков, особенно в центральной России, ни горожан. И вообще большинство декабристов полагало, что отменой крепостничества надо заниматься тогда, когда “народ будет приучен к свободе”. Часть декабристов хотела ограничить срок военной службы 15-ю годами, но дискутировалась и тема: быть вообще армии или нет?

Былые разговоры о полезных и благородных преобразованиях оказались вытеснены радикальной идеей цареубийства. Трубецкой был даже готов поддержать предложение Рылеева сослать “гражданина Николая Романова” в... Калифорнию, в российский Форт-Росс, но не лишать его жизни. Причём он не возражал передать престол малолетнему сыну Николая, правда, кому быть регентом при нём? Вопрос был поставлен, но остался без ответа.

Напрашивается вопрос: почему таким простым оказался переход от теории “заботы о народе” к практике радикализма? Тут всё очень просто, и одновременно сама простота была донельзя удивительной. В обществе был в “тренде” французский стиль и образ жизни, изъяснялись зачастую тоже по-французски. Многие озабоченные судьбой русского народа русским языком даже не пользовались, так как не владели. И вот, начитавшись французских умных книжек и отучившись в европейских университетах, задумались о тяжёлой судьбе простого народа, с которого они продолжали кормиться.

А кому будет по нраву новая власть, которая между собой сговориться не в состоянии, но глядит в Наполеоны?

Есть версия, что Трубецкому не дал отмашки Константин Павлович, будто от него примчал курьер с письмом. Было — не было, не знаем, известно зато, что документы следствия Чернышёв подчищал под руководством Николая Павловича... Кстати, не тут ли корень дальнейшей карьеры светлейшего князя Александра Ивановича?

Полагаете: заговорщики знали, что Великий князь Константин не собирается идти на царство, и шли на прямой обман солдат, а Трубецкой о том не ведал? Ладно, он оставался в неведении, но мы ведь прекрасно знаем, что солдаты на площадь были выведены не под каким-то привлекательным для широких масс революционным лозунгом, а всего лишь под предлогом того, что присяга Николаю Павловичу, назначенная на 14 декабря, незаконна, так как законным монархом является Константин Павлович, которому они присягнули пару дней назад. Поэтому солдаты (а не офицеры-декабристы) отвечали Николаю, что они “За Константина!” Уж не знаю, анекдот тех дней, фейк позднего времени или впрямь они добавляли “За Конституцию!”, вроде как уверенные, что Конституция — это супруга Константина. То есть заговорщики не просто демонстрировали стремление захватить власть, они её изначально строили на сознательной, если и революционной, но лжи и крови. Трубецкой в последний момент, пусть струсил, тем не менее отказался стать соучастником этого политического действа-шоу. Он был умным человеком и сознавал, что декабристы в то конкретное время, в тех условиях и при тех “кадрах”, какими они располагали, были обречены.

И последнее — малодушное поведение Трубецкого на следствии. И каялся, говорил, что он запутался, винил себя и сдавал всех. Опять же, одно дело быть смелым на поле боя, другое дело — сидеть обвиняемым перед следователем, самим императором. Трубецкой предложил следствию в первых же показаниях, датированных 23 декабря, вариант, из которого следовало: тайное общество было создано с целью способствовать “правительству к приведению в исполнение всех мер, принимаемых для блага государства”. Но в первоначально составленное из самых честнейших людей общество затесались “порочные и худой нравственности”, первый из которых руководитель Южного общества Павел Пестель. Это прямое указание на конкретную персону удивительным образом совпало с мыслями самого Николая I.А император всегда отдавал преимущество тем соображениям, которые возникали у него самого. Трубецкой как будто прочитал царские мысли:

“Пестель был злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве; я полагаю, что редко найдётся подобный изверг”.

За такую позицию князь вполне заслуживал небольшого поощрения. И если арестованного в ночь на 15 декабря гвардии полковника доставят в Петропавловскую крепость с запиской императора: “Трубецкого, при сём присылаемого, посадить в Алексеевский равелин. За ним всех строже смотреть, особенно не позволять никуда не выходить и ни с кем не видеться” — то в конце он своё поощрение получит. Приговорённому сначала к казни Николай I смягчит приговор на пожизненную каторгу.

Был этот пряник исключительно делом царских рук? Вряд ли. Александр Дмитриевич Боровков — секретарь Следственного комитета по делу декабристов, не сговариваясь с вершителем судеб, составил своё мнение (своеобразный психологический портрет князя):

“Полковник князь Трубецкой. Надменный, тщеславный, малодушный, желавший действовать, но по робости и нерешительности ужасавшийся собственных предначертаний — вот Трубецкой. В шумных собраниях перед начатием мятежа в Санкт-Петербурге он большею частию молчал и удалялся, однако единогласно избран диктатором, по-видимому, для того, чтобы во главе восстания блистал княжеский титул знаменитого рода. Тщетно ожидали его соумышленники, собравшиеся на Петровскую площадь: отважный диктатор, бледный, растерянный, просидел в Главном штабе его величества, не решившись высунуть носу. Он сам себя признал виновником восстания и несчастной участи тех, кого вовлёк в преступление своими поощрениями, прибавляя хвастливо, что если бы раз вошёл в толпу мятежников, то мог бы сделаться истинным исчадием ада, каким-нибудь Робеспьером или Маратом. Судя по его характеру — сомнительно”.

До конца своих дней Трубецкой так и не объяснил, почему утром рокового 14 декабря 1825 года он не пришёл на Петровскую (Сенатскую) площадь. Хотя в числе тех 37 декабристов, чьи дела полностью опубликованы, “дело Трубецкого” в 2-3 раза обширнее (при том, что часть показаний была уничтожена Николаем I), чем, например, дело Рылеева или князя Шаховского, оно не позволяет снять недоумение, почему князь “прогулял” мятеж, который ему надлежало возглавить.

Самое занятное, что обвинения в трусости за “прогул” князь не избежал, тогда как Рылеева, который с площади отправился на поиски руководителя восстания и на площадь не вернулся, никто в трусости не обвинил.

Получается, что в истории не кто-то, а сам князь Трубецкой сменил своё имя героя войны 1812 года на диктатора мятежников, ставшего предателем, и мужа жены, которая одной из первых последовала за ним в Сибирь.

Первое время жёнам осуждённых дозволялось видеться наедине с мужьями два раза в неделю. В остальные дни они могли лишь наблюдать издали, как арестантов проводят мимо. Каторжники были всё время в кандалах. Екатерина Ивановна писала своей сестре: “Никак не могу привыкнуть к звону кандалов Сергея, это ужасно”.

Впрочем, история не забыла и некоторые детали, имеющие отношение к условиям, продиктованным Николаем I, любителем пеших прогулок и мимолётных романов — для здоровья, не считавшим свои “васильковые чудачества” неким прегрешением, относительно характера пребывания на каторге декабристов. Сосланные ведь были молодыми мужчинами с естественными потребностями. Что проницательный царь учёл. Поэтому все женщины, отправившиеся вслед за ними, по прибытии в Сибирь давали подписку об отказе от семейной жизни.

Разрешённые жёнам по часу два раза в неделю свидания с мужьями происходили в присутствии офицера. Об этой интимной стороне жизни декабристов обычно стараются не говорить, хотя нормальному человеку понятно, что 60 минут “свидания” мужей со своими жёнами два раза в неделю в присутствии постороннего человека придавали особый “колорит” их сексуальным отношениям. А они были, что легко высчитывается по датам рождения сибирских первенцев, например, Трубецких, Давыдовых, Муравьёвых и других.

Зная это, надо признать, отказ от привилегий и от привычного с детства образа жизни явился не самым тяжким испытанием для “жён ссыльнокаторжных”, везущих в Сибирь чепчики и соломенные шляпы, десятки пар женских перчаток, “вуаля” и “картончики с буклями”.

Справедливости ради надо признать, что такая кара продолжалась не вечно даже у тех, кого сослали по первому разряду, то есть навечно. Первое смягчение не заставило себя ждать. Однажды... далее сколько пишущих — столько временных отнесений: во время коронации; в 1828 году после кончины матери; выйдя из храма, после службы с прозвучавшей молитвы о победе над турками, планируя поход, душевно растроганный император подозвал к себе Бенкендорфа и тихонько сказал: “Пусть с них снимут кандалы”. Бенкендорф всё понял без лишних слов и сразу направил приказ по этапу в Сибирь.

Случилось ли это событие 1 августа 1829 года, не берусь утверждать, но именно тем днём император разрешил снять кандалы со всех декабристов. К слову, в ознаменование столь значимой даты Николай Бестужев женщинам-”декабристкам” сделал “памятные” подарки — обручальные кольца, крестики и браслеты. Выкованы они были из снятых 6-килограммовых кандалов.

Но вообще-то, считается, первым уже в день восстания — вечером 14 декабря — дал показания тот, кого Пушкин прозвал “наполеончиком” — Кондратий Рылеев. Назвал 11 имён. Подтвердил существование тайного общества. Вину за беспорядки и убийства на Петровской (Сенатской) площади возложил на князя Сергея Трубецкого. Заодно сделал заявление:

“Долгом совести и честного гражданина почитаю объявить, что около Киева в полках существует общество. Трубецкой может пояснить и назвать главных. Надо взять меры, дабы там не вспыхнуло возмущение”.

Князь Трубецкой начал давать показания на следующий день после Рылеева. Назвал 79 имён, даже тех, кто давно отошёл от декабристов и о ком следствию не было хоть что-то известно. В одном Рылеев поддержал Трубецкого. Мол, мы здесь хотели конституции. Так ведь и сам император Александр I её хотел. А Пестель “обрекал смерти всю высочайшую фамилию”.

Пестель шёл в отказ только на первых порах. Потом стал выдавать просто без удержу. Евгений Якушкин, сын декабриста, позже, как сказали бы сегодня, проводил соцопрос среди знакомых отца и сделал заключение относительно главы Южного общества:

“Ежели повесили только пять человек, а не 500, то в этом нисколько не виноват Пестель: со своей стороны он сделал всё, что мог”.

Далее обратимся к Михаилу Фёдоровичу Орлову, ставшему настоящей “занозой” для Николая I: что с ним делать? Совсем не потому, что принадлежал он одной из самых известных фамилий того времени — именно благодаря Орловым Екатерина II взошла на престол. Не потому, что сам генерал-майор был славным участником Наполеоновских войн. В каком ином случае его можно было бы ставить в пример. Ещё бы:

в 1807 году сражался под Гуттштадтом, Гейльсбергом и Фридландом (был награждён золотой шпагой); в 1814 году — при Шампобере, Труа, Арси-сюр-Обе;

в 1815 году участвовал во втором походе во Францию. Отличившись при взятии Вереи, был награждён орденом Святого Георгия, затем принимал участие в занятии Дрездена, штурме Магдебурга, осаде и взятии Мерзебурга и за спасение в лейпцигском сражении двух австрийских батальонов был пожалован титулом австрийского барона;

довелось быть флигель-адъютантом императора Александра I.В этой должности, будучи оставлен на ночь заложником у маршала Мармона, составил условия капитуляции и “заключил договор о сдаче сей столицы Французской империи союзным войскам”.

Грудь в орденах. Умён. Уже после того, как вернулся из Заграничных походов, где узнал, что такое французская революция, и познакомился с либеральными идеями, стало у него формироваться своё видение будущего России.

И что же? После войны М.Орлов вместе с Д.Мамоновым — основатели общества, которое историки считают преддекабристской организацией. Михаил Фёдорович разрабатывал широкую программу либеральных реформ (конституция предполагаемого нового государства, отмена крепостничества, суд присяжных, свобода печати), сочетающихся на английский манер с властью аристократии и нарождающейся буржуазии. Но дальше этого дело не пошло. Человек не лишённый честолюбия (других генералов, наверно, в природе нет), сам Михаил Орлов позже на допросах не без гордости говорил: “Я первый задумал план создания в России тайного общества. Это было в 1814 году. Это первое тайное общество называлось “Орденом русских рыцарей”.

Руководил кишинёвским отделением (управой) “Союза благоденствия”. Видеть ли в Орлове активного участника Южного общества? Да, писал программы, участвовал в съездах. И всё же было в нём что-то от свадебного генерала. Хотя в кишинёвском доме Орловых, по свидетельству жены, кипели “беспрестанно шумные споры — философские, политические, литературные”. За Орловым был учреждён секретный надзор.

Когда в 1822 году начали возникать серьёзные подозрения по поводу того, что уж больно свободно гуляют в его полку “свободные” идеи, у него даже прошли обыски. Правда, тогда ничего не нашли — Орлова предупредили, и он все улики успел уничтожить. Но император Александр I решил не рисковать, и Орлов был отстранён от службы.

Непосредственного участия в подготовке вооружённого восстания 1825 года он не принимал. 14 декабря Михаил Орлов был в Москве. Но его фамилия сразу стала фигурировать на допросах других декабристов. Вскоре его доставили в Петербург на личный допрос к Николаю I.В ходе допроса генерал “Ордена русских рыцарей”, как повествуют нынешние авторы, вёл себя весьма дерзко, всё отрицал и на вопросы государя отвечал язвительно и даже позволял себе колкости. Император таким поведением был взбешён и приказал отправить Орлова в Петропавловскую крепость, где он провёл полгода.

В общем, Михаил Орлов никак не должен был избежать самого сурового наказания. Но проведённые обыски опять ничего не дали. Среди улик только свидетельство барона Андрея Евгеньевича Розена, что 12 декабря 1825 года был совет между Рылеевым, князем Оболенским и другими о том, чтобы вверить главное начальство над восставшими войсками князю Трубецкому, “если не прибудет Орлов”.

Осудили его только за написанную им больше десяти лет назад Конституцию, которую нашли при обыске у Рылеева.

Власть — штука сложная. И рубить сплеча можно только в том случае, если уже продуманы планы по тому, как поступить с жертвой и чем это обернётся позже. Как аппетит приходит во время еды, так и властный опыт приходит в процессе работы. В тот начальный момент правления работа молодого императора заключалась в том, чтобы разобраться не столько даже с бунтовщиками, а вникнуть в природу рождения заговоров. Подавить восстание оказалось куда проще.

Тайные союзы, и рождённые на юге, и возникшие на севере страны, основывались на концепции либеральной демократии. Если взглянуть глубже, заключались они не “против императора Александра” или Николая, подобная участь постигла бы и Константина, согласись он короноваться. Союзы заключались, чтобы сделать мир адекватным тем позициям, на каких либералы стояли, и идеям, какие диктовали им соответствующие либерализму политические, военные и экономические точки зрения.

Истоки их взглядов очевидны. Они легко обнаруживаются, если проанализировать “просвещенческое” паломничество будущих декабристов в Европу “идеалов 89-го года”, последовавшее вслед за Великой французской революцией. Крупнейшая трансформация социальной и политической системы Франции и других европейских стран, созданный благоприятный климат для масонства, атеизма, вольнодумства, республиканства не могли не вылиться в конфликт с исторической Россией.

В словах Пестеля “Отечеству не изменял!” была даже не ложь, а просто “альтернативная реальность”, для которой Россия, страна старого порядка, была неприемлемой.

Хорошие-плохие декабристы: не стоит обольщаться ни теми, ни другими. Глядя на отношение к декабристам тогда и сейчас, понимаешь, что люди на протяжении стольких лет никак не определятся: это “оппозиция” противостоит власти, или власть противостоит “оппозиции”? Кто для кого является “нежелательными” персонами?

Декабристы и после них другие имели намерение быть частью политического будущего России. Но какой России, прозападной?

В восприятии Николая I Михаил Орлов был одним из главных заговорщиков. Похоже, он должен был разделить судьбу пятерых казнённых декабристов. Тем не менее при своём “послужном” списке в рядах тайных обществ Михаил Орлов не получил “чёрной метки”, гарантирующей казнь, его даже не отправили на каторгу, он был лишь отставлен от службы, получив предписание жить в своей деревне Милятино Мосальского уезда Калужской губернии под надзором полиции. А весной 1833 года Михаил даже получил разрешение поселиться в Москве. Если соизмерять с участью других, можно сказать, что он избежал наказания. Ну как тут обойтись без вопроса “почему”?! И почему стал “занозой” для монарха?

Ответ даже не простой, а элементарный. За заслуги его брата Алексея, который на глазах Николая I дважды бросал свою конную роту на каре декабристов. Хотя в деталях этот факт, похоже, выглядел несколько иначе. Если верить воспоминаниям барона Василия Романовича Каульбарса (он тогда был штаб-ротмистром и стоял в 4-м взводе 2-го эскадрона полка генерала Орлова), командир полка привёл свои эскадроны на Адмиралтейскую площадь и выстроил их фронтом правым флангом к Дворцовой площади, левым к Лобановскому дому. Потом по личному приказанию государя первый дивизион двинулся к Галерной улице и стал перед ней. Барон утверждал:

“Во всех описаниях этого дня говорится о кавалерийской атаке перед Сенатом, последней, однако же, не было, так как наш дивизион получил приказание только загородить вход в Галерную улицу. Мне кажется, что Государь имел намерение окружить бунтовщиков со всех сторон. <...> Так стояли мы более часа друг против друга; наша задняя шеренга упиралась в платформу Сенатской гауптвахты; мы были окружены густою толпой зрителей и зевак. Всё время обменивались криками “ура, Николай!” — “ура, Константин!”. Наш полк был в самом ужасном положении, так как была страшная гололедица, наши же лошади не были подкованы на зимние шипы; при каждом малейшем движении они скользили и падали вместе с седоками. <...>

На крыше Сената примостилась толпа народа, открыто симпатизировавшая бунтовщикам. Притащив наверх поленья берёзовых дров, эти люди бросали их с крыши в наших людей и лошадей, так что все время приходилось наблюдать и за этими мерзавцами. Как впоследствии выяснилось, бунтовщики обещали “разрешить этому сброду грабить город в продолжение трех дней, если те поспособствуют исполнению их замыслов”. <...>

Наконец, нас освободили из нашего неприятного положения. За нами послышался барабанный бой и с Галерной улицы пришёл лейб-гвардии Павловский полк, который получил приказание занять наше место. Одновременно же с их приходом и нам приказали отойти и стать перед Исаакиевским мостом.

Повернувшись по команде “влево” (по три), мы двинулись вперёд. По дороге пришлось протискиваться через сплошную толпу народа, не желавшую расступиться. C помощью нескольких ударов плашмя палашами мы, однако, скоро очистили себе путь и благополучно добрались до моста. Отряд Преображенцев, охранявший мост, при нашем появлении ушёл.

Дойдя до моста, я выстроил эскадрон во фронт; 1-й эскадрон, шедший впереди меня, построился левее меня, в промежутке между моим 2-м и нашими остальными четырьмя эскадронами, тоже, к этому времени, передвинутыми сюда же, к мосту. Они всё время, пока наш дивизион закрывал вход на Галерную улицу, стояли против другого каре заговорщиков, фронтом к последнему, тылом к Адмиралтейскому бульвару.

Оказалось, как только мы ушли, Государь приказал остальным занять эту позицию. Мне потом рассказывали, что наши эскадроны старались произвести несколько демонстраций, вроде атак, которые совершенно не удались. Страшная гололедица парализовала всякое движение, а близость каре не давала возможности броситься стремительно в атаку. По нашим эскадронам был тоже дан залп, но также безрезультатно.

Видя тщетное старание атаковать и полную невозможность это исполнить, заговорщики бросили стрелять в наших; слышны были только отдельные выстрелы и из каре были слышны шутки и смех. Могла ли кавалерия очутиться в более глупом положении, чем наш полк в этот день!

Наши лошади, не подкованные на зимние шипы, при страшной гололедице; ежеминутно падали, поднять их при близком расстоянии противника в галоп не представлялось возможности. К тому же наше вооружение состояло только из старых, от многолетнего употребления и чистки коротких и не отпущенных палашей (новые, трехгранные, с тройным эфесом, были введены гораздо позднее).

Огнестрельное оружие было только у карабинеров (четырёх фланговых людей каждого взвода), но их короткие штуцера в конном строю не представляли никакой защиты. Пистолеты имелись только у офицеров, но и то, в очень малом количестве и незаряженные, в кобурах сёдел торчали, обыкновенно, только деревянные ручки поддельных пистолетов”.

Тем не менее генерал Алексей Орлов со своим полком пришли на выручку к Николаю I одними из первых и далее с оружием руках защищали его от мятежников.

Император на всю жизнь запомнил не оказанную услугу, а поступок, совершённый не лояльным, а преданным человеком. Признательный монарх уже на следующий день наградил его графским титулом. Больше того, император оказал сумевшему делом доказать свою преданность престолу милость, которой не удостоились большинство из приближенных, кто имел родственников среди участников декабрьских событий.

Сколько было их — просьб за сыновей, мужей и братьев? Было, но, наверно, нисколько не больше визитов противоположного характера. Как писал Николай I своему брату 23 декабря 1825 года: “Здесь одно рвение, чтобы помогать мне в этом ужасном деле. Отцы приводят своих сыновей, все желают примерных наказаний”. Удивляться не следует: графиня Браницкая пожертвовала двести пудов железа на кандалы для участников южного восстания. Член Верховного уголовного суда сенатор Лавров требовал четвертования шестидесяти трёх человек.

Вообще-то даже не сохранение жизни, а, скорее, помилование брата Алексея Орлова — оказалось решением обоюдовыгодным. Монарх тогда сделал сильный, смелый, а главное — мудрый шаг. Да, не последовал закону, да, пришлось переступить через себя, да, не всем такое милосердие пришлось по вкусу, да, командир кавалергардов генерал Алексей Орлов стоял на коленях перед государем в его личном кабинете (публичного унижения того, кому был обязан жизнью и сохранением престола, Николай I не допустил). Однако, как показала жизнь, приобрёл верного и надёжного соратника. Алексею наградой за преданность стала не только жизнь брата, но и особое царское доверие, которым он по-умному с пользой для страны пользовался. Но об этом несколько позже.

В записках современника Орловых Ф.Ф.Вигеля, человека умного и наблюдательного, можно найти такую характеристику братьев:

“Завидна была их участь в юности. Молодцы, здоровы, красивы, храбры, богаты, но не расточительны, любимы и уважаемы в первых гвардейских полках, в которых служили, отлично приняты в лучших обществах, везде встречая нежные улыбки женщин, — не знаю, чего им недоставало. < > Когда я гляжу на Алексея Фёдоровича Орлова, ныне графа, мне кажется, я вижу раззолоченную, богатыми тканями изукрашенную ладью. Зефиры надувают паруса её, и она спокойно и весело плывёт и она будет столь же беспечно плыть, я уверен в том, до самого предела, за которым исчезает род человеческий. < > У Алексея был совершенно русский ум; много догадливости, смышлёности, сметливости; он рождён был для одной России, в другой земле не годился бы он”.

Судьба генерала Михаила Орлова подсказывает полюбопытствовать по поводу генералитета, лиц, так или иначе в разные годы причастных к движению декабристов. Таковых, как определила историк Людмила Коншина, было 12:

генерал-майор (с 30 августа 1824 г.) Фёдор Владимирович Акинфов. Командира 1-й бригады 2-й драгунской дивизии, члена Военного общества, Высочайше повелено оставить без внимания;

генерал-майор (с 15 сентября 1813 г.) князь Сергей Григорьевич Волконский. Командир 1-й бригады 19-й пехотной дивизии, член Союза благоденствия и Южного общества, арестован, осуждён по I разряду и приговорён в каторжную работу на 15 лет. В глазах императора Николая I Сергей Григорьевич заслужил репутацию “набитого дурака”, “лжеца” и “подлеца”. И если два последних определения могут быть как-то связаны с его участием в бунте, то первое... Что-что, а в людях Николай I разбирался недурно. Срок, назначенный Волконскому, оказался наибольшим среди всех генералов за исключением ближайшего сподвижника Пестеля А.П.Юшневского, которого приговорили в каторжную работу навечно;

генерал-майор (с 12 марта 1813 г.) в отставке граф Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов. Основатель преддекабристской организации “Орден русских рыцарей” в 1826 г. отказался присягать Николаю I, за что был объявлен сумасшедшим и фактически заточён в своём подмосковном имении;

генерал-майор (с 30 августа 1824 г.) Фёдор Григорьевич Кальм. Командир 2-й бригады 19-й пехотной дивизии, член Союза благоденствия, арестован, по Высочайшему повелению освобождён с увольнением в отставку;

генерал-майор (с 6 октября 1817 г.), светлейший князь Павел Петрович Лопухин. Командир 1-й бригады 1-й уланской дивизии, член Союза спасения, Союза благоденствия и Северного общества, арестован, по Высочайшему повелению освобождён без последствий;

генерал-майор (с 12 декабря 1824 г.) Владимир Афанасьевич Обручев. Начальник штаба 2-го пехотного корпуса, член тайного общества, к следствию не привлекался и наказания не понёс;

генерал-майор (с 7 июня 1799 г.) Пётр Петрович Пассек. Член Союза благоденствия. Умер до восстания 14 декабря;

генерал-майор (с 1 мая 1818 г.) в отставке Павел Сергеевич Пущин. Член Союза благоденствия. Высочайше повелено оставить без внимания;

генерал-майор (с 19 февраля 1820 г.) в отставке Михаил Александрович Фонвизин. Член Союза спасения и Союза благоденствия, осуждён по IV разряду и приговорён в каторжную работу на 8 лет;

генерал-майор (с 22 июля 1825 г.) Сергей Павлович Шипов. Командир л.-гв. Семёновского полка, член Союза спасения и Союза благоденствия, участвовал в подавлении восстания на Петровской (Сенатской) площади, за что 15 декабря 1825 г. пожалован в генерал-адъютанты;

генерал-интендант 2-й армии в чине 4-го класса (с 3 июня 1823 г.) Алексей Петрович Юшневский. Член Тульчинской управы Союза благоденствия и Южного общества, осуждён по I разряду и приговорён в каторжную работу навечно.

Из чего можно сделать вывод, что генерал-майор (со 2 апреля 1814 г.) Михаил Фёдорович Орлов, основатель преддекабристской организации “Орден русских рыцарей”, член Союза благоденствия, арестованный, но по Высочайшему повелению освобождённый с увольнением в отставку и повелением впредь никуда не определять, был не такой уж белой вороной среди примкнувших к декабристам генералам. Хотя, несомненно, кому-то повезло меньше. И на вопрос, был ли Михаил Орлов единственным, кого по делу декабристов помиловали, ответ один — нет.

К числу тех, кому было даровано милосердие монарха, надо присовокупить и внука Суворова, которому мать вымолила прощение у Николая I.Начиналось у него как под копирку со многими: когда исполнилось 18 лет, уехал в Париж. Какое-то время учился в Сорбонне, потом был Гёттингенский университет и, естественно, знакомство с течениями западноевропейской мысли. В 1824 году вернулся в Россию, зачислен в лейб-гвардии конный полк. Знакомство молодого Александра Аркадьевича Суворова, князя Италийского, графа Рымникского, на тот момент эстандарт-юнкера, с князем Александром Одоевским обернулось вступлением в члены Северного общества.

Правда, стоять в рядах заговорщиков на площади ему не довелось. Но звучное имя внука генералиссимуса названо на допросах среди первых. 22 декабря он арестован. Ночь — под стражей, утром — на допросе самим Николаем I.Не самый продолжительный диалог по содержанию можно свести к двум фразам. Один повторял: “Я был уверен, что носящий имя Суворова не может быть сообщником в столь грязном деле!” Другой отвечал: “Желал помочь желающим блага государству, ничего не знал и ни с кем из членов сношений не имел”.

Кстати, о детях. Один из лучших русских полководцев граф Пётр Петрович Коновницын — военный министр России, главный директор Пажеского корпуса, которого император Александр называл своим другом. Он умер в возрасте 57 лет в 1822 году. Только одно упоминание имени прославленного военачальника спасёт жизни двум его сыновьям-декабристам. Старшего сына Петра всего лишь разжалуют в солдаты, а Ивана, младшего, и вовсе простят... ради заслуг покойного отца.

Известный генерал от кавалерии Раевский ушёл в отставку в 1824 году. А в 1825 году к следствию по делу декабристов были привлечены оба его сына-генерала и два зятя. Сыновей вскоре отпустили. А вот зятья (Орлов и Волконский) получили срок. Причём Волконский первоначально получил смертный приговор, который был заменён каторгой, не исключаю, что по ходатайству Бенкендорфа.

Допуская, что между Юлией Самойловой ранее, в пору, когда она была фрейлиной, и Николаем Павловичем могли быть некие отношения, я не собираюсь делать акцент на них. Но хочу обратить внимание на факт, что графиня в ситуации, заведомо непростой по последствиям для самой себя, всё же обратилась к царю с заступничеством за графа Николая Александровича Самойлова. Да, их брак оказался несчастливым. Да, она его не любила. Вероятно, она его безумно жалела! И, как заметил один умный человек, ещё более безумно не хотела числиться женой государственного преступника.

Мог Николай I пойти Юлии Самойловой навстречу? Вполне! Тем более что обстоятельства позволяли ему это сделать. Имя Самойлова из дела декабристов было «вычеркнуто» с формулировкой, характерной для документов того времени: “По Высочайшему повелению оставлено без внимания”.

Согласитесь, это могло быть самой веской причиной, по которой у расставшихся супругов сохранялись тёплые отношения. Тогда как салонным кумушкам понять необычность их поведения было трудно: “Говорят, она вчера опять приезжала к нему, была на именинном обеде. Странная пошла молодёжь! Никакого достоинства! Где их скромность?!”

Не буду скрывать, доводилось слышать, что дело об участии Николая Самойлова в декабристском заговоре было закрыто не без участия его родной сестры Софьи Бобринской. Факты, когда молодой император смягчал наказание, а в отдельных, редких, случаях даже полностью реабилитировал лиц из числа декабристов после настоятельных ходатайств их родственников, всё же были. Среди таких прощённых были имена самых известных фамилий.

Николай Самойлов был кузеном генерала Раевского (это могло не помочь, а,, наоборот усугубить судьбу Самойлова). Но он ещё был внучатым племянником Потёмкина и родным братом Софьи Александровны Бобринской. И вот тут уже играли роль правила совсем других семейных связей. Графиня Софья Александровна Бобринская (урожд. графиня Самойлова) — русская великосветская дама, фрейлина императрицы Марии Фёдоровны, самая близкая подруга жены Николая I императрицы Александры Фёдоровны. Фамилия её по мужу — графа Алексея Григорьевича Бобринского (который, если кто забыл, внебрачный сын императрицы Екатерины II и Григория Григорьевича Орлова). К тому же Юлия Самойлова, напомню, приходилась супругу четвероюродной племянницей, и она тоже была родственницей Потёмкина (её бабушка была племянницей Потёмкина, и она принадлежала по матери к роду Скавронских, то есть была родственницей Николая. Так что совместными усилиями Юлии Самойловой, Софьи Бобринской при подключении к ним жены Николая I добиться прекращения дела Николая Самойлова оказалось вполне возможным.

Как за сына умоляла царя мать Елена Александровна Нарышкина, в первом браке — княгиня Суворова, во втором браке — княгиня Голицына, светская красавица начала XIX века, фрейлина русского императорского двора, дочь А.Л.Нарышкина и Марии Сенявиной, внучка адмирала А.Н.Сенявина, сестра Л.А. и К.А.Нарышкиных, невестка генералиссимуса А.В.Суворова, двоюродная сестра графа М.С.Воронцова, легко представить. И её плач можно свести к одной фразе: “Смилуйся, пощади дурака нашего!”

Дураком внук Суворова не был. После предварительного допроса его освободили. Насколько решение Николая I оказалось верным? Незадачливого, но знатного декабриста отправили на Кавказ, на войну с персами. С неё он вернулся в Петербург с повышением и наградой (орден Св. Владимира 4-й степени с бантом и золотой шпагой с надписью “За храбрость”). С 1828 года он флигель-адъютант Николая I.Через пять лет после восстания декабристов участвовал в подавлении польского восстания 1830 года, отличился в боях, в том числе в штурме Варшавы.

В 1847–1848 годах костромской губернатор, в 1848–1861 годах генерал-губернатор Прибалтийского края, в 1854 году, с началом войны с англо-французской коалицией командующий войсками Рижской губернии. За успешное руководство войсками в 1855 году пожалован в кавалеры ордена Св. Александра Невского. В сентябре 1859 года произведён в генералы от инфантерии. С 1861 года санкт-петербургский военный генерал-губернатор.

Именно тогда, спустя 38 лет после восстания декабристов, он отказался участвовать в чествовании петербургской аристократией виленского генерал-губернатора Михаила Муравьёва, за жестокость, проявленную им при подавлении польского восстания 1863 года, прозванного “Вешателем” (всю Россию облетела его фраза: “Я не из тех Муравьёвых, которых вешают, а из тех, которые вешают”). Суворов сказал, что не может “сделать этой чести” такому людоеду, как Муравьёв.

Либералом, как видим, Александр Аркадьевич остался. Либеральностью своей прославился, впрочем, не ею одной, однако декабристы впоследствии в снисхождении к молодому Суворову находили пример несправедливости и избирательного отношения к заговорщикам: “ни в арестах, ни в присуждении наказаний или освобождении от них не было справедливости”.

Между прочим, справедливости ради, в продолжение того, что гражданская война в стране не стихала, напомню, за Муравьёва тогда Его светлости князю А.А.Суворову своей знаменитой эпиграммой ответил Фёдор Тютчев — прекрасный поэт, философ и чиновник в одном лице:

Гуманный внук воинственного деда,

Простите нам — наш симпатичный князь,

Что русского честим мы людоеда,

Мы, русские, — Европы не спросясь!..

Как извинить пред вами эту смелость?

Как оправдать сочувствие к тому,

Кто отстоял и спас России целость,

Всем жертвуя призванью своему, —

Кто всю ответственность, весь труд и бремя

Взял на себя в отчаянной борьбе —

И бедное, замученное племя,

Воздвигнув к жизни, вынес на себе?..

Кто, избранный для всех крамол мишенью,

Стал и стоит, спокоен, невредим —

Назло врагам, их лжи и озлобленью,

Назло, увы, и пошлостям родным.

Так будь и нам позорною уликой

Письмо к нему от нас, его друзей, —

Но нам сдаётся, князь, ваш дед великий

Его скрепил бы подписью своей.

Полагаю, автор “Клеветникам России” свою подпись под тютчевскими словами тоже поставил бы. Хотя к восстанию в Польше 1830 года, которое разразилось после очередной революции во Франции (после чего поляки решили, что и для них настала пора действовать, и ударной силой стала польская армия, сохранённая Николаем I), можно сказать, Россия руку приложила. Но этой истории, как и подробнее пушкинской теме, будет посвящён отдельный разговор.

А пока, немного забегая вперёд, хочется сказать: Александр Сергеевич считал, что самостоятельное государственное существование Польши противоречит интересам России. Это, впрочем, не мешало ему восхищаться героизмом поляков: пересказывая в письме к своему оппоненту Петру Вяземскому, мыслителю либерального толка, соответствующий эпизод сражения при Остроленке, он писал: “Всё это хорошо в поэтическом отношении. Но всё-таки их надобно задушить, и наша медленность мучительна”. И далее поэт излагал мысли, вскоре лёгшие в основу оды:

“Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря, мы не можем судить её по впечатлениям европейским, каков бы ни был, впрочем, наш образ мыслей. Но для Европы нужны общие предметы внимания в пристрастия, нужны и для народов, и для правительств. Конечно, выгода почти всех правительств держаться в сем случае правила non-intervention <невмешательства>, то есть избегать в чужом пиру похмелья; но народы так и рвутся, так и лают. Того и гляди, навяжется на нас Европа...”.

Как в воду глядел. Либеральная Европа против России традиционно, пользуясь случаем, объединилась. Выступили тогда: Британская империя, Французская империя, Османская империя, Сардинское королевство, Кавказский имамат. Антироссийскую коалицию поддерживали Прусское королевство, Австрийская империя (будущая Австро-Венгрия), Шведско-норвежское королевство. Нейтралитет в ту пору держали греки. Отечественные либеральные слои российского общества продолжали осуждать... своё самодержавие и сочувствовали полякам.

С вопросом, помните, который встал ещё перед Екатериной II, чем руководствоваться, определяя меру наказания, и как: жёстко или, наоборот, мягко, следует обходиться власти с вольнолюбивыми инакомыслящими, Николай в этом убедился, всё обстоит совсем не просто. Каждая конкретная ситуация не знает безальтернативного ответа. И итог каждого такого решения всегда непредсказуем.

Для политики “друг” и “враг” — это понятия относительные. У главы государства может быть много интересов в самых разных сферах. Может статься, что эти интересы полностью совпадают или полностью не совпадают с личными интересами. А может возникнуть и такая ситуация, где для него будет выгодно одновременно и сотрудничество, и соперничество. Причём периоды вражды и дружбы могут сменяться очень быстро — параллельно тому, как меняются интересы.

Сегодня можно сказать, повторяя слова писателя и философа, автора Русского зарубежья, эмигранта Марка Алданова: “Следственная комиссия вопроса по-настоящему не разрешила. Не разрешила его и история. Многое здесь остаётся неясным”. Действительно, приговоры суда были предложены царю с некоторым запасом в расчёте на проявление монаршего милосердия — как бы полагаемого по “этикету”. Задача не из простых: нельзя было бежать впереди паровоза, но и очень умным себя проявлять тоже не следовало.

Николай и явил своё милосердие: первому разряду он заменил казнь на бессрочную каторгу, дальше пропорционально тоже всё снизил. Случились ли при этом накладки? А как без них?

Декабрист Иван Анненков, сын статского советника, тоже стоял на площади вовсе даже не в каре около памятника Петру I, а наоборот — командовал взводом кавалергардов, охранявшим правительственную артиллерию. Что никоим образом не спасло его от ареста. Был ярым приверженцем “Русской правды” Пестеля. Этого оказалось достаточным для осуждения на 20 лет каторги, лишения дворянства и пожизненного поселения в Сибири.

К слову, внук Суворова и Иван Анненков из одного полка. Но одному матушка вымолила у Николая прощение, а Ивана Александровича отправили далеко и надолго. Ещё один их сослуживец по полку, сын фельдмаршала Витгенштейна отделался ссылкой в своё имение.

Декабрист поручик Василий Ивашов, тоже из кавалергардского полка, в день восстания был в отпуске по болезни и находился далековато от Петербурга — в Симбирской губернии в имении родителей. Присягать ни одному, ни другому императору возможности не имел, от восставших на площади пребывал на удалённом расстоянии, но был приговорён к каторге, как и Анненков. Формулировка преступного деяния: “Участвовал в умысле на цареубийство согласием и принадлежал к тайному обществу с знанием цели”. Другими словами: бывает у человека излишне длинный язык, а у Ивашова он оказался чересчур коротким. Всех, у кого наличествовало определение “преступное”, при любом его склонении, приговаривали к каторге.

После приговора родственники наследовали их имения как за умершими, жёны получали право на развод. У жён на сей счёт единства не было. Некоторые полученным правом воспользовались, некоторые, как известно, самоотверженно отправились вослед “преступникам” в Сибирь. Надо сказать, и тех, и других было немного.

Да и сами декабристы, если откровенно, как-никак комиссии помогли. На следствии рассказывали о чём угодно, но только не о себе, чаще о других. Больше озвучивали имя Пушкина с его будоражащими стихами, чем вспоминали про свои конкретные планы.

Процесс выявил любопытную особенность, особенно ставшую заметной позже. Декабристы были не похожи на следующие поколения революционеров. Между декабристами, их следователями и судьями не преобладал антагонизм. Часто они были родственниками, сослуживцами и друзьями-приятелями. Декабристы Михаил Лунин, князь Сергей Волконский, Михаил Орлов и члены Следственного комитета Василий Левашов, Александр Бенкендорф, Александр Чернышёв вместе начинали службу в Кавалергардском полку и состояли в одном офицерском кружке. Что называется, хлебали жизнь из одного котелка. И это тоже стало одной из причин, почему до сих пор историки спорят, чего на самом деле хотел Рылеев и почему не вышел на площадь Трубецкой. Но и тут иной раз закручивались интриги самые невероятные. Хотя так ли уж фантастические?

Нет большой необходимости ни что-либо опровергать, ни соглашаться, ни славословить, хочется просто добавить несколько штрихов к характеристикам людей, которых свёл суд над декабристами. Начну с имени, уже прозвучавшего на этих страницах. Сегодня упоминание о нём начинается традиционно: “Жизнь светлейшего князя Александра Ивановича Чернышёва настолько многогранна и разнообразна, что трудно выбрать единственный эпизод или ёмкую характеристику, на которых можно показать отношение к его деятельности специалистов”.

Чернышёв — это один из тех генералов, кого Николай I включил в состав Следственной комиссии по делу декабристов, тот, кому он доверил присутствовать при казни, тот, кому принадлежало решение повторно повесить сорвавшихся с виселицы. (Генерал П.В.Голенищев-Кутузов, который командовал казнью, дабы не поплатиться карьерой, перестраховывался и предпочёл ждать решения царя.) Каким образом произошло его “приобщение” к судебному процессу?

В конце 1825 года генерал-лейтенант Чернышёв оказался под рукой, когда нужно было кого-нибудь командировать во 2-ю армию для ареста одного из руководителей восстания декабристов Павла Пестеля. Доставил его и по возвращении был введён в состав Следственной комиссии по делу декабристов. Представился случай “показать” себя, и он его не упустил.

Расписывать, как после того было у Чернышёва всё хорошо, не стану. С 1826 года в воздаяние “неутомимого усердия в исполнении Высочайше возлагаемых на него важных поручений и в изъявление Монаршего благоволения к неусыпным трудам, понесённым им при открытии злоумышленников и произведении о них исследования” — он граф, с 1841-го — князь, с 1849-го — светлейший князь. 25 лет из них был военным министром. Как себя проявил? На эту тему поговорим, когда речь пойдёт о войнах, какие тогда вела Россия.

А пока обратимся к годам, предшествующим восстанию декабристов. В тот период у Чернышёва и впрямь всё прекрасно. Служба: разведчик под дипломатическим прикрытием, развёрнуто можно сказать так: был военным атташе в Париже, представителем Александра I при Наполеоне, посылавшим свои донесения непосредственно императору, минуя посла. За несколько недель до начала Отечественной войны смог вывезти из Парижа толстый портфель, содержащий подробные планы развёртывания Великой армии Наполеона.

Александр Чернышёв заслуженно может разделить широкую известность легендарного гусара Дениса Давыдова. В кампании 1813-1814 годов он командовал крупным партизанским отрядом, действовавшим на территории Польши и Германии. Крупный — это сколько по количественному составу? К моменту сражения на реке Березине под командованием Александра Ивановича было 2500 казаков и ополченцев. Несколько обозов с продовольствием и фуражом, освобождение из плена генерал-лейтенанта Ф.Ф.Винцингероде и Л.А.Нарышкина. Казачьи полки М.И.Платова и А.И.Чернышёва взяли Кёнигсберг. Вскоре переправились через Вислу и предопределили падение Варшавы. Была у Александра Ивановича склонность брать крупные города. 20 февраля 1813 года отряд Чернышёва первым вошёл в Берлин вместе с отрядом генерала Дёрнберга (где кавалерией командовал генерал-адъютант Бенкендорф). Правда, тогда пришлось быстренько отступить. Но уже 4 марта столица Пруссии вновь взята русскими войсками, главной ударной силой которых были опять же казаки Чернышёва.

За захват Берлина Александр Иванович был, конечно, награждён, но ведь кроме него он занимал город Нейенбург, а в январе 1814 года части, возглавляемые Александром Ивановичем, отличились при взятии городов Авень и Лаон. 14 февраля штурмом была взята крепость Суассон, в плен к русским попали 185 офицеров и более 3000 нижних чинов. Позже Александр Иванович участвовал в сражении при Люнебурге, которое закончилось полным уничтожением 4-тысячного отряда генерала Морана. Самой известной военной операцией А.И.Чернышёва стал его поход на столицу Вестфальского королевства город Кассель. Завершились “Заграничные походы” для Александра Ивановича успешным захватом городов Реймс, Мелюн и Шалон-на-Марне. К концу жизни ордена на его мундире уже перестали помещаться. Если я не ошибаюсь, было их 26. Так что, рыцарь без страха и упрёка?

Мельком фигуру Чернышёва мы заметим в “Войне и мире” Льва Толстого. И ещё в повести “Хаджи-Мурат” Лев Толстой пару раз использует его в качестве персонажа, когда он в качестве военного министра излагает Николаю I содержание донесения наместника на Кавказе князя Михаила Воронцова:

“Чернышёв не любил Воронцова — и за всеобщее уважение, которым пользовался Воронцов, и за его огромное богатство, и за то, что Воронцов был настоящий барин, а Чернышёв всё-таки parvenu (выскочка), и главное — за особенное расположение императора к Воронцову”.

И чуть ниже по этому поводу Л.Толстой добавит, что Чернышёва император “только терпел, считая его пока незаменимым человеком, но, зная его старания погубить в процессе декабристов Захара Чернышёва и попытку завладеть его состоянием, считал большим подлецом”.

Тот случай, когда суждение Льва Николаевича следует объяснить, ибо оно имеет прямое отношение к нашей теме.

Итак, ротмистр Захар Григорьевич Чернышёв, кавалергард, единственный сын действительного статского советника графа Григория Ивановича Чернышёва, внук фельдмаршала И.Г.Чернышёва, 14 декабря в день восстания, находясь в четырёхмесячном отпуске в имении родителей в Орловской губернии, отмечал свой 28-й день рождения.

Совместная служба сблизила его с Никитой Муравьёвым. Ещё бы, тот был женат на сестре Захара — Александрине (Александре). В числе друзей молодого князя появились Иван Анненков, Василий Ивашов, будущие декабристы. Дружба обернулась принятием Захара в петербургскую управу Южного общества, созданную П.И.Пестелем. В планы вооружённого восстания Захар был посвящён. Его даже намеревались приобщить к организации подпольной типографии для размножения декабристской литературы. Но реальная декабристская деятельность не продвинулась далее намерения. О совершённом вооружённом выступлении он услышал от орловского губернатора, заглянувшего к Чернышёвым на огонёк.

И хотя на Петровской (Сенатной) площади Захара не было, и активной деятельности в тайном обществе он не принимал, арестован был одним из первых. Дело декабриста графа Чернышёва курировал Бенкендорф. Старшая сестра София обращается к императору с просьбой о свидании с Захаром и получает разрешение: “...Государь Император дозволяет Графине Софии Чернышёвой видеть два раза в неделю содержащегося в Петропавловской крепости брата её Захара Чернышёва”.

Позже декабрист Михаил Пущин рассказывал, вспоминая своё пребывание после ареста на гауптвахте:

“Привезли под вечер к нам же графа Захара Чернышёва. Чернышёв во всеуслышание начал критиковать действия заговорщиков 14-го числа и сказал, что, по мнению его, нужно было увериться в артиллерии и поставить её против Зимнего дворца, дать несколько залпов ядрами, гранатами или картечью, чем попало, и тогда, он уверен, дело бы приняло совершенно иной образ, и тогда мы тут бы не сидели”.

Знание цели тайного общества, средств к её достижению и замысла на цареубийство были главными обвинительными пунктами Захару Чернышёву, причисленному к “седьмому разряду государственных преступников”.

Но обратимся к тому факту, что в составе Следственной комиссии по делу декабристов был тоже Чернышёв — уже упомянутый Александр Иванович — дальний родственник Захара (из той ветви Чернышёвых, что тогда не имела графского титула). Какие меж ними сложились тогда отношения, и был ли генерал-следователь причиной столь скоротечного ареста Захара, сказать трудно. Людская молва, которая любит подобные коллизии, не осталась равнодушной к этой ситуации. Поэтому свидетельств нет, но рассказывают, что во время следствия генерал Чернышёв обратился к арестованному: “Как, кузен, и вы тоже виновны?” На что получил ответ: “Быть может, виновен, но отнюдь не кузен”.

И та же молва подтверждала, что далее Александр Чернышёв прилагал большие усилия, чтобы “утопить” своего “кузена” (мол, добивался даже его смертной казни). Чем вызвал язвительную реплику генерала А.П.Ермолова: “Что же тут удивительного? Одежда жертвы всегда и везде составляла собственность палача”. Из чего можно сделать вывод, что в какой-то мере любимцем императора генерал Чернышёв, может, и был, но в своём окружении симпатией не пользовался.

Под давлением А.И.Чернышёва или без этого предложением суда стала для Захара четырёхлетняя каторга, сокращённая императором до двухлетней. После года, проведённого на нерчинских рудниках, Захар Чернышёв оставался на поселении в Якутске, живя в одном доме с А.А.Марлинским. В 1829 году благодаря ходатайству отца Захара Григорьевича перевели на Кавказ рядовым в Нижегородский драгунский полк армии Паскевича. Летом в лагере под Арзрумом Чернышёв встретился с Пушкиным (они были вроде бы четвероюродными братьями).

Родственная история на этом не заканчивается. Спустя время после смерти отца декабриста, уже став графом, Александр Чернышёв подал прошение об определении его наследником майората графов Чернышёвых, так как Захар Григорьевич Чернышёв, как старший представитель рода по мужской линии, лишённый дворянства по суду, претендовать на отцовское наследство не мог. Притязания были столь неприличны, что ему было отказано (майорат получила старшая из сестёр Чернышёвых, Софья, муж которой принял и девичью фамилию жены, став Чернышёвым-Кругликовым, и графский титул).

Тем временем раненный в грудь в 1830 году Захар Григорьевич был произведён в унтер-офицеры, затем в прапорщики и подпоручики. В 1834 году Чернышёв вышел в отставку с обязательством безвыездно жить в имении своей сестры, Яропольце. Через три года ему дают право поселиться в отцовском имении Тагино Орловской губернии. И только в 1846 году ему было позволено перебраться в Москву под надзор полиции. Через 10 лет вслед за смертью Николая I наряду с возвращением графского титула он получил разрешение проживать в обеих столицах.

В каких-то случаях император поступил довольно тонко, сделав несколько демонстративных жестов. Они должны были показать дворянскому обществу, что вина декабристов никоим образом не ложится на их семьи. Чего стоило одно его распоряжение выяснить положение тех, кого наказание декабриста лишало кормильца. Им была назначена государственная пенсия.

И в завершение темы обещанный сюжет о флигель-адъютанте Илларионе Михайловиче Бибикове, которого Николай Павлович отправил на рекогносцировку. Он должен был узнать, что делается с Экипажем (лейб-гвардии Морской экипаж), который встал на сторону восставших. Спустя некоторое время он вернулся избитым восставшими, в кровавых пятнах и доложил, что “толпой предводительствует Оболенский”. О деталях выполнения Бибиковым поручения Николай I узнал позже, когда начались допросы декабристов.

На площади же император, уж не знаю, с какой интонацией, но интересовался: “что он медлит прибытием?”. А дело обстояло так. В расположение подразделения Морского экипажа Бибиков отправился на пару с товарищем, тоже флигель-адъютантом Н.Д.Дурново. Маршрут избрали вдоль солдат мятежного Московского гвардейского полка и части толпы, собравшейся у забора стройки Исаакиевского собора. Дальше доверимся Дурново:

“Полковник Бибиков, мой друг, не был так счастлив, как я, он получил два удара прикладом, которые заставили его потерять сознание; он несомненно погиб бы, если бы солдаты батальона моряков, который присоединился к бунтовщикам, не вырвали его из рук разъярённой толпы”.

Правнучка С.Н.Бибикова, надо полагать, воспроизводя семейные предания, сообщает в воспоминаниях, что “видя это, Рылеев и некоторые другие офицеры, знавшие его как зятя Муравьёвых-Апостолов и встречавшие его у них, закричали солдатам: “Стойте, братцы, это наш!” Но нашлись “добрые люди”, донёсшие обо всём государю. Слова “Он из наших” погубили прадеда”. И хотя данный факт не нашёл своего документального подтверждения, он наглядно иллюстрирует объяснение дальнейшей судьбы И.М.Бибикова с точки зрения его близких, нашедшее отражение в семейных преданиях.

Мятежные офицеры помогли И.М.Бибикову выбраться из заградительной цепи. Будто бы М.К.Кюхельбекер одолжил ему свою шинель для прикрытия окровавленного мундира.

Чудесное спасение самим Рылеевым, дружба с мятежными офицерами и... нахождение 14 декабря князя С.П.Трубецкого именно в квартире Бибикова, располагавшейся в здании Главного штаба, не могли не породить упорные слухи и сыграли свою роль в прохладном отношении к Бибикову со стороны Николая I.

Понять его можно, кроме вроде бы произнесённой фразы никаких свидетельств принадлежности к числу участников декабристских тайных обществ нет. Но... был связан дружескими и родственными связями со многими их видными деятелями: прежде всего с братьями С.И. и М.И.Муравьёвыми-Апостолами, на родной сестре которых он был женат; с князем С.П.Трубецким, который в тот день долгое время находился на квартире И.М.Бибикова в здании Главного штаба; со своими сослуживцами по Главному штабу и штабу отдельного гвардейского корпуса — членами тайных обществ Н.М.Муравьёвым, В.Д.Вальховским, А.А.Скалоном, А.А.Олениным, А.О.Корниловичем и многими другими. Что прикажете делать?

Николай I решил ничего с Бибиковым не делать. Хотя червячок сомнений иной раз давал о себе знать. Кем только Иллариону Михайловичу потом не довелось быть. “К концу царствования Николая Павловича прадед был самым старым генерал-майором в русской армии”, — писала его правнучка.

Только в 1856 году И.М.Бибиков был произведён императором Александром II в генерал-лейтенанты и назначен сенатором. Случилось это через 28 лет после производства его в генерал-майоры. До того в 1831 году “за деятельное распоряжение по прекращению в Нижегородской губернии болезни холеры” нижегородскому гражданскому губернатору И.М.Бибикову объявлено монаршее благоволение. Затем было назначение калужским гражданским губернатором, позже — “военным губернатором города Саратова и саратовским гражданским губернатором”, первым директором Департамента хозяйственных дел Главного управления путей сообщения и публичных зданий (заведовал хозяйственной и финансовой частью гражданского, придворного и другого ведомственного строительства, и городского благоустройства Санкт-Петербурга). Последним местом службы И.М.Бибикова стала Комиссия военного суда при Московском ордонансгаузе (т.е. комендантском управлении), в коей он состоял председателем.

Можно сказать, прошёл по лезвию бритвы.

В 1826 году, подводя черту под окончательным списком приговорённых к смерти декабристов, Николай I остановился на пяти именах. Приведённый в исполнение смертный приговор в отношении дворян стал очередной, четвёртой вехой царской карьеры.

ТЯЖЕСТЬ НА СЕРДЦЕ

Так как Николай Павлович был третьим сыном императора Павла I, и потому царствовать был не должен, его никогда и не готовили к управлению страной. Об этом сообщает большинство из многочисленных текстов о Николае I.И делает это если не в первом абзаце, то во втором, чередуя с “классическими” фразами, что Николай I — один из самых противоречивых правителей России и что подавление восстания декабристов ознаменовало собой начало периода реакции в России.

Верной среди этих трёх утверждений является лишь та часть одного из них, где говорится, что он третий сын. А пока коснёмся соображений, мол, “не должен” и “не готовили”. Должна была или нет царствовать супруга Екатерина Алексеевна, лифляндская крестьянка, обозная девка, взлетевшая на вершину власти по прихоти своего венценосного супруга? И как её готовили к управлению?

Те же вопросы и к императору Петру III (Пётр Фёдорович, урожд. Карл Петер Ульрих Гольштейн Готторпский), взошедший на русский престол после смерти Елизаветы Петровны (своих детей у неё не было, поэтому она объявила наследником своего племянника, сына своей сестры, старшей дочери Петра I — Анны Петровны, который жил в доме Адольфа Фредерика, в будущем — короля Швеции).

Должна ли была царствовать Екатерина II, не приди она к власти тем путём, каким она пришла? И чем отличался вариант вхождения во власть Александра I?

Вот про то, что дочь Петра Елизавету с детства готовили к роли невесты французского короля, знаю. В отличие от старшей сестры Анны, Елизавета не отличалась прилежностью в учёбе, но французский язык она выучила, разговаривала на нём свободно. К тому же выработала красивый почерк — писать супругу письма. Даже после смерти Петра I императрица Екатерина продолжила заниматься вопросом бракосочетания дочери с Людовиком XV. Стать французской королевой она была должна... но не сложилось.

Ладно, забудем о долженствовании. Чем могла помочь подготовка к правлению Николаю I, у которого момент вхождения во власть был ознаменован восстанием? А как быть с тем, что послушать каждого из трёх братьев — окажется: и Александр, и Константин, и Николай не собирались, не испытывали желания становиться царями? Или это такой непременный фактор подготовки?

Чего стоит одна характерная фраза Константина “Я буду задушен, как был задушен мой отец”, которая свидетельствует не столько о его решимости отдалиться от трона, сколько о страхе перед подобной участью.

Можно ли признавать, что идея отречься от престола преследовала Александра всё время пребывания во власти, которую он обрёл, переступив через труп отца? Как отнестись к тому, что многие отечественные историки расценивают его слова об отказе от власти как камуфляж того, что желания расставаться с властью у него не было? Памятуя, что точно так же он неоднократно кривил душой, играя в либерала. Конечно, до наших дней дошла поразительная запись, сделанная Чарторыйским в одной из бесед с великим князем:

“Он сказал мне затем, что он нисколько не разделяет воззрений и правил Кабинета и Двора, что он далеко не одобряет политики и образа действий своей бабки; что он порицает ея основныя начала; что все его желания были на стороне Польши и имели предметом успеха ея славной борьбы; что он оплакивал ея падение; что Костюшко в его глазах был человеком великим по своим добродетелям и потому, что он защищал дело человечества и справедливости. Он сознался мне, что ненавидит деспотизм повсюду, во всех его проявлениях, что он любит свободу, на которую имеют одинаковое право все люди; что он с живым участием следил за французскою революциею; что, осуждая ея ужасныя крайности, он желает республике успехов и радуется им. Он с благоговением говорил мне о своём наставнике г. Лагарпе как о человеке высокой добродетели, истинной мудрости, строгих правил, сильного характера. Ему он был обязан всем, что в нём есть хорошаго, всем, что он знает; в особенности он обязан ему теми началами правды и справедливости, которыя он имеет счастие носить в своём сердце, куда внедрил их г. Лагарп”.

“Великий князь сказал мне, что его супруга — поверенная всех его мыслей, что она одна знает и разделяет его чувства, но что, за исключением её, я первое и единственное лицо, с которым, после отъезда его наставника, он решился говорить о них; что он не может поверить их решительно никому, ибо в России ещё не способен никто разделять их или даже понять; что поэтому я должен чувствовать, как для него будет отрадно отныне иметь человека, с которым он может говорить откровенно и с полным доверием”.

Эти строки мемуаров Адама Чарторыйского написаны им спустя много лет после смерти Александра I о поре первых встреч с ним в роскошном екатерининском дворце Царскосельского парка в 1796 году. Дворцовая жизнь, наполненная кулуарными интригами, признают все, заставляла Александра лукавить, притворяться, хитрить всю свою жизнь во власти. Но почему-то эти слова, якобы исходящие от Александра, предлагается принять на веру. Тогда как прежде всего встаёт вопрос: насколько можно верить далеко не всегда исполненному очарованием государем Адаму Чарторыйскому? И где гарантия, что молодой Александр вообще говорил хотя бы приблизительно такое?

А если и впрямь были у него такие мысли, пришедшие через Лагарпа, то как долго они были присущи душе будущего императора и насколько оказались ему полезны в дальнейшем? Здравомыслящий Ф.Ф.Вигель в своих мемуарных свидетельствах о людях той эпохи писал:

“Воспитание Александра было одной из великих ошибок Екатерины. Образование его ума поручила она женевцу Лагарпу, который, оставляя Россию, столь же мало знал её, как в день своего прибытия, и который карманную республику свою поставил в образец будущему самодержцу величайшей империи в мире”.

Впрочем, существенно не только то, что его образец был крохотной республикой. Не знавший России Лагарп руководствовался в воспитании Александра западными цивилизационными принципами и прививал будущему правителю либеральные идеи.

И дело, как видится мне, не в вообще, как полагает А.Н.Сахаров, неких стереотипах. Или не только и не столько в них. Хотя понять, каковы “обычные стереотипы, применяемые к познанию жизни правителей”, занятие мудрёное.

Сегодня куда важнее понять, каким идеям Александр I следовал? Чем в тех или иных случаях он руководствовался? Какие личностные черты у него преобладали, и что в конце концов проявлялось:

ум, прозорливость и дипломатическое искусство или примитивная хитрость и ловкость;

интеллект и терпимость или рефлексия;

религиозность, проповедуемое им братство народов и правителей или ханжество;

истинный и глубокий патриотизм и любовь к многострадальной России и её народу или позёрство;

твёрдость в отстаивании своих принципов жизни и понимание роли монарха в тогдашнем русском обществе или жестокость и самодурство;

дальновидный, расчётливый и тщательно сбалансированный выбор помощников, соответствующих историческим реалиям России, или беспринципность и всеядность;

готовность и способность к разящему удару или слабость и нерешительность;

взвешенность суждений, решений и гибкость, или двуличие;

уклончивая осторожность и политическая интуиция или трусость;

упорное желание оставить трон, преследовавшее его, или мистификация и введение окружающих в заблуждение;

внешняя мягкость и покладистость, за которыми стояли действительное коварство и подлинная жестокость?

Это ведь не вина, а беда не только его, жить на два ума, держать в сознании две философии: ту, где превыше всего свобода отдельного человека, и ту, для которой характерны неприятие строительства общества по умозрительно разработанным схемам и радикальных изменений традиционных ценностей.

А.Н.Сахаров явил убеждённость, что Александр “был первым в истории России правителем, кто осознанно на либерально-политической и культурной основе широко открыл “двери” в Европу для широких дворянских кругов, нарождавшейся интеллигенции, не говоря уже о предпринимателях”. Тем самым, считал историк, победитель Наполеона в отличие от Петра I, по-варварски пробившего всего лишь “окно” в Европу, сделал Россию великой европейской и мировой державой, несмотря на своё общее цивилизационное отставание.

Если принять концепцию Сахарова, вывод напрашивается сам собой: трагическое для России восстание декабристов — это прямое следствие осознанной либерально-политической и культурной политики Александра I.С этим частично можно согласиться. Но, во-первых, Андрей Николаевич такого вывода не сделал.

Во-вторых, как такое заключение совместить с принятым, что с начала 20-х годов Александр I окончательно расстался с реформаторскими либеральными идеями, работа над проектами была свёрнута, вообще интерес к государственным делам утрачен. Среди окружавших его сановников выделилась фигура А.А.Аракчеева, ставшего главным бюрократизатором госуправления, с его бумажной волокитой, мелочной опекой и регламентацией даже в тех случаях, когда он способствовал хорошему и полезному делу.

И тот же князь Чарторыйский в своих “Мемуарах” горько писал об Александре будто о совсем другом человеке:

“Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощения же их в действительности он не допускал”.

Возможно, эта логика может и не убедить читателя в мотивах некоторых действий и размышлений Александра — чужая душа, как говорится, потёмки. Но здесь пассаж о старшем брате опять предшествует более важному для нас разговору о Николае. И потому, что, хотя детство и учителя у них были разные, раздвоенностью сознания они “болели” схоже.

Начнём с того, что на становлении личности будущего императора Николая Павловича сказались как родовые, так и внешние факторы. Одни при этом отмечают торжество генетики (унаследованные от отца, императора Павла I, вспыльчивость, самонадеянность, грубость, упорство). Другие, понятное дело, пеняют на воспитание, прежде всего на жёсткое солдафонское бремя генерала Матвея Ламздорфа. Безусловно, для понимания характера и способа мышления Николая I нужно знать, каким образом его учили и воспитывали. Это важнее известного события, происшедшего 25 июня (6 июля, когда он родился), и бабушка, Екатерина Великая, была поражена ростом новорождённого внука и его голосом. В письме к своему другу Ф.М.Гримму она писала:

“Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, а кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков, а руки немного меньше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом”.

В другом письме она пишет тому же Гримму, что уже на восьмой день ребёнок стал кушать кашку, так как постоянно голодный и требует есть. Но на умиление внуком ей судьба отвела всего четыре месяца. А скоропостижно скончавшись, она лишила его участи старших братьев, которых императрица забирала от родителей для воспитания по собственной педагогической программе. Остался в “родительской семье” и родившийся через два года младший брат Михаил.

Документально зафиксировано, что лишённый ранее возможности хоть как-то воспитывать двух старших сыновей, Павел Петрович не лишил отцовской любви младших. Правда, нельзя сказать, что он чересчур баловал их своим вниманием. Общение с младшими детьми было частым, но не столь продолжительным — в то время, когда его причёсывал парикмахер. Император нежно разговаривал с мальчиками, называя их “мои барашки, мои овечки”. Но, воспользуюсь чужой словесной формулировкой, как только был уложен последний локон, отец вскакивал и устремлялся обустраивать Россию.

Тем не менее их старшая сестра Анна, будущая королева Нидерландов, вспоминала, что отец “...ласкал их весьма нежно, что никогда не делала наша мать”. Императрица Мария Фёдоровна, действительно, не допускала никаких нежностей с детьми. К строгой матери они являлись как на аудиенцию. Барон М.А.Корф, в 1856 году возглавивший комиссию, на которую были возложены обязанности собирания материалов для полной биографии и истории царствования императора Николая I, отмечал:

“...великие князья были постоянно как бы в тисках. Они не могли свободно и непринуждённо ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости и шумливости: их на каждом шагу останавливали, исправляли, делали замечания, преследовали моралью или угрозами”.

Можно добавить: будущего императора Николая I в семье “драли, как сидорову козу”.

Первоначально к мальчику была приставлена воспитательница-няня — лифляндская баронесса статс-дама Шарлотта Карловна Ливен. Баронесса обладала прямым и решительным характером. Чему стремилась научить? Всё, как положено: знать, что такое хорошо и что плохо, иначе — ему внушались понятия долга и чести, верности своему слову и учили сохранять порядок. Ещё няня учила его русской азбуке. Потом начались уроки русского языка с англичанкой мисс Лайон. Но с ней он больше постигал иностранные языки: английский, немецкий, французский, польский.

По рекомендации баронессы в штат воспитательниц включили двух “полковниц” (бедных офицерских вдов): Юлию Фёдоровну Адлерберг и Екатерину Синицыну, которым надлежало постоянно находиться при ребёнке. Главная их забота — следить за здоровьем Великого князя и учить его молиться. Нужно признать, что Николай I всю жизнь с уважением относился к своим гувернанткам. Забегая вперёд, скажу: Юлия Адлерберг, вдова генерала, сумела сделать при дворе головокружительную карьеру. После нескольких лет забот о юных Николае Павловиче, а затем о его брате — Михаиле Павловиче, она была назначена на пост директора Смольного института, оставаясь особой, приближенной к семье императора. Юлия Адлерберг обеспечила будущее своих детей — Владимира Фёдоровича и Юлии Фёдоровны. В своём духовном завещании Николай I не оставил без внимания Адлербергов, которых он любил как родных.

В 1800 году у Николая появился ещё один воспитатель. Его император сам выбрал для своих младших сыновей, — генерал Матвей Ламздорф, который получил напутствие: “Не делайте из моих сыновей таких же повес, как немецкие принцы”.

Исполнительным служакой указание Павла Петровича было выполнено. Он был строг, и потому оба Великих князя, Николай и Михаил, росли в условиях строжайшей дисциплины, муштры и пресечения на корню любой вольности. Воспитание строилось на приказах, выговорах, наказаниях, нередко не только линейкой, но и розгами, а иной раз даже применялся ружейный шомпол. Таким образом Великого князя, будущего императора, подвергали телесным наказаниям до тринадцати лет! Мать подобный характер общения воспитателя и воспитанников поощряла. Уже взрослым Николай Павлович так вспоминал годы учёбы:

“Граф Ламсдорф умел вселить в нас одно чувство — страх, и такой страх и уверение в его всемогуществе, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно счастия сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор. Беспрестанная перемена окружающих лиц вселила в нас с младенчества привычку искать в них слабые стороны, дабы воспользоваться ими в смысле того, что по нашим желаниям нам нужно было, и, должно признаться, что не без успеха. Генерал-адъютант Ушаков был тот, которого мы более всего любили, ибо он с нами никогда сурово не обходился, тогда как граф Ламздорф и другие, ему подражая, употребляли строгость с запальчивостью, которая отнимала у нас и чувство вины своей, оставляя одну досаду за грубое обращение, а часто и незаслуженное. Одним словом, страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум. В учении видел я одно принуждение и учился без охоты. Меня часто, и, я думаю, без причины, обвиняли в лености и рассеянности, и нередко граф Ламздорф меня наказывал тростником весьма больно среди самых уроков”.

Исправляя строптивый, вспыльчивый, но и самостоятельный характер Николая, Матвей Ламсдорф прививал юному Николаю любовь к военному делу: стратегии, тактике, военной инженерии и к армейской атрибутике. Тот всю жизнь обожал парады, разбираться в нюансах формы и амуниции. Бывший директор Первого кадетского корпуса исходил как раз из того, что максимум, который уготован Николаю Павловичу, — высокий военный чин.

Годы стараний Ламсдорфа не прошли даром. С детства Николай стремился командовать, быть первым даже там, где он первым быть никак не мог. И не переносил шуток в свой адрес, обижался. Признавать свои ошибки был не приучен. Зато отличался грубостью манер (иной раз это касалось даже женщин), заносчивостью, самонадеянностью. Был недоверчивым и подозрительным человеком. Имел привычку выискивать в людях слабые стороны, чтобы потом использовать их в своих интересах. Такое поведение классического интригана в его исполнении нередко оказывалось довольно удачным. Подводя итог, император Николай I напишет о Ламздорфе: “Бог ему судья за бедное образование, нами полученное”.

А ведь когда-то он мальчиком был совсем другой. В дневнике одного из воспитателей Николая и Михаила Павловичей — Николая Исаевича Ахвердова, до того гражданского губернатора Архангельской губернии, можно прочитать:

“Среда 11 июня 1802 года Великий князь Михаил устроил нам праздник, который давно уже обещал. “Видите, — сказал он мне, — как я верен своему слову, моя белка будет свободна”. И он приказал принести животное в сад, где отпустил его на волю, добавив, что белке будет так гораздо лучше, чем в клетке... Великий князь Николай стал просить, чтобы отпустили его кроликов и зайца, что было исполнено по первому его требованию. Всё произошедшее доставило мне большое удовольствие, так как я полагаю, что Гуманность — первая добродетель, которую надо воспитывать, особенно в Великих князьях...”

Нет, я понимаю, начни глядеть на сына как на возможного преемника, не оберёшься беды, коли он захочет и впрямь сесть на занятый трон. На Николая никто не смотрел как на возможного обладателя императорской власти, и всё же сбылось... В ситуации, когда, услышим Василия Андреевича Жуковского: “...я никогда не видел книги в его руках; единственное занятие — фрунт и солдаты”. Насколько он справедлив в такой оценке государя? У меня нет уверенности в том, что он здесь не лукавит.

Возможно, в его реплике есть доля истины, но вкладывали в голову Великого князя не только военные науки. С шести лет с ним занимались языками (он владел четырьмя), историей, географией. Он хорошо знал Закон Божий. Учился рисованию и музыке (играл на флейте), любил подпевать церковному хору, слыл любителем оперы. И всё же, как писал он сам:

“Математика, потом артиллерия и в особенности инженерная наука и тактика привлекали меня исключительно; успехи по сей части оказывал я особенные, и тогда я получил охоту служить по инженерной части”.

Его познания отражали симпатии к инженерному делу, он разбирался в фортификации, умело чертил. Однако что касается гуманитарных наук и дипломатии, то тут силён не был. Британская королева Виктория заметила после знакомства с ним: “Ум не слишком развит, образование небрежное”. А ведь судила не о мальчике, ему тогда уже около пятидесяти лет.

Но парады и манёвры блекли у него перед увлечённостью военной дисциплиной. И впоследствии “единственным и истинным для него наслаждением” была “однообразная красивость” хорошо дисциплинированного войска. Таково сочувственное свидетельство человека самого, наверно, близкого ему — графа А.X.Бенкендорфа, относящееся к 1836 году. Даже после восстания декабристов признать это своей ошибкой и заблуждением Николай был не в состоянии.

Когда раз за разом повторяется, что в общественной атмосфере витала убеждённость, что ему не суждено царствовать, почему-то не учитывается простой феномен, знакомый нам по “Сказке о царе Салтане” Пушкина:

“Кабы я была царица, —

Говорит одна девица...”

...

“Кабы я была царица, —

Говорит её сестрица...”

...

“Кабы я была царица, —

Третья молвила сестрица...”

Николай, действительно, до 23 лет не знал, что у него появится возможность осуществить то, что он “был не должен” — стать императором. Но втихую мечтать и желать никому не запрещено. Если три простые девицы могли подумать о превращении в царицу, то уж Великому князю в мечтах стать царём — кто мог запретить! Он с ранних лет видел себя только повелевающим. И не случайно во всех детских играх брал на себя роль самодержца. Было у него это предчувствием или сказывалось родовое романовское предназначение? Никогда об этом не проронил он ни слова. Как я уже раньше сказал, надо признать, Романовы умели хранить свои тайны.

Расправившись с декабристами, Николай Павлович понял, что у него появился шанс построить государство по военному принципу строжайшей субординации и дисциплины. Такое, какое он представлял в детские годы, только огромное и настоящее. И в нём ему надлежало повелевать.

Шанс появился не сам собой. Он странным образом проявился куда раньше. Что-то из “замашек” Великого князя наталкивало окружающих на мысли о будущей исключительной судьбе Николая ещё в юношеском возрасте. Секретарь императрицы Марии Фёдоровны Григорий Иванович Вилламов, не последний чиновник в структуре госуправления, в своём дневнике 1807 года заметит, что вдовствующая императрица смотрит на Николая Павловича как на будущего государя. А академик Андрей Карлович Шторх, экономист, историк, в записке о воспитании, поданной императрице Марии Фёдоровне, прямо указывал на необходимость включить в программу учебных занятий науки политические, так как, “вероятнее всего, великий князь в конце концов будет нашим государем”. По её желанию в 1809 году на Андрея Карловича было возложено преподавание курса политической экономии обоим братьям, Николаю и Михаилу. На каком уровне был курс? На основе тех лекций позже вышел широко признанный современниками учебник политэкономии (1815). Это к вопросу, что Николая Павловича никто и никогда не готовил к управлению страной.

И наконец, самый “больной” вопрос: проявилось ли в чём-то уже в период, приближенный к принятию тяжкого бремени трона, явное стремление Николая к тому, что власть должна принадлежать ему, а не достаться Константину? Всё же история начала правления Николая не скажу, что полна противоречий и загадок, но и не так проста.

Когда проблема решается по-семейному, от этого она делается только запутанней и более закрытой. Поставлю вопрос ребром: Николай намеревался отдать престол Константину, или сам факт его присяги старшему брату был элементом сложного плана по захвату им власти? И вопрос этот не из области фантазии. Впору передавать его на рассмотрение современного конституционного суда, потому что тогда такого в природе не было.

О плане Николая захвата власти, реализация которого завершилась провозглашением им самим себя императором, заговорил не кто иной, как Михаил Павлович. Он высказался, что этих, по выражению Великого князя, “домашних сделок” было недостаточно. Почему младший брат счёл принесённую тогда присягу как “неоспоримый coup d’йtat (государственный переворот)” и даже назвал действия своего брата революцией? Но сначала: какие действия Николая он подразумевал? Это объединение с представителями генералитета и высшей бюрократии, присягу (в нарушение предпринятую до прочтения документов в запечатанных конвертах) в пользу Константина, давление на старшего брата и в конечном счёте самопровозглашение.

Такая постановка вопроса фигурирует в дневнике супруги Николая, Александры Фёдоровны. Она очень возмутилась сказанным Михаилом Павловичем. По-женски и как жена им обвинённого (вопрос ведь решался по-семейному, так что какие могут быть к ней претензии?) Александра Фёдоровна посчитала действия мужа великодушием, а не революцией. Но самый младший из всех сыновей Павла Михаил расценил содеянное Николаем (до манифеста присягнул сам и других заставил) революцией и государственным переворотом. Потому, кстати, и сам, будучи в то время в Варшаве у Константина, ему присягать не стал.

Императором Константина объявил Николай, а тот, мало того, что не считал себя императором, он не хотел быть им и даже проклинал за это Николая. И это в ситуации, когда уже вся страна присягнула Константину и теперь для всех он император.

Своеобразным комментарием к позиции Константина можно счесть письмо, отправленное утром в самый что ни на есть горячий день 14 декабря (нашёл ведь время поплакаться!) Николаем старшей сестре Марии Павловне:

“Молись за меня Богу, дорогая и добрая Мари! Пожалейте несчастного брата — жертву воли Божией и двух своих братьев!

Я удалял от себя эту чашу, пока мог, я молил о том Провидение, и я исполнил то, что моё сердце и мой долг мне повелевали.

Константин, мой Государь, отверг присягу, которую я и вся Россия ему принесли. Я был его подданный: я должен был ему повиноваться.

Наш Ангел должен быть доволен — воля его исполнена, как ни тяжела, как ни ужасна она для меня.

Молитесь, повторяю, Богу за вашего несчастного брата; он нуждается в этом утешении — и пожалейте его!

Николай”.

Психология поведения Николая понятна. Насколько правдиво по сути или искусственно содержание откровений — не знаю.

Такая вот интрига: брат пошёл на брата. И затеял её третий брат. Зачем? И почему? И есть ли связь между ней и тем, что Александр прекрасно знал о готовящемся заговоре, знал имена всех заговорщиков уже в 1822 году, но никому об этом не сказал. Хотя прежде всего известить должен был Николая, которому по документам в конвертах должна была перейти власть. Тот о содержании конвертов знал, а о заговоре слыхом не слыхивал.

Смущает разве что неприметная малость: по форме содержимое конвертов выглядело скорее личной семейной перепиской, чем официальными документами. Фразы не отличались смысловой точностью, в них была не обязательная юридическая категоричность, а некая абстрактная пожелательность. Возникала вариативность их прочтения. Подготовленные бумаги в случае кончины Николая Павловича или его отказа от престола давали возможность передачи короны и младшему брату Михаилу Павловичу. Константин так и не был извещён о составлении по этому поводу обещанного манифеста. В любом случае до его оглашения он не имел юридической силы.

Как часто случается меж братьями, родственные отношения не гарантируют братской любви, тем более, когда речь заходит о царской короне. Пакет с документами, как отказ Константина от престолонаследия, так и право Николая обрести трон, и соответствующий манифест, превращающий возможность в реальную ситуацию, оставлял Александру шанс при желании отыграть всё назад.

Стоило Николаю сделать хоть малейший шаг, чтобы приблизить к себе престол, или совершить нечто, воспринятое Александром попыткой этого, как трон был бы отодвинут от него. Можно представить, как подобная неопределённость в грядущей судьбе и двусмысленность положения воспринимались Николаем Павловичем. В свою очередь, это не увеличивало любовь к Николаю со стороны Константина.

Спустя год после воцарения Николая в предновогоднем письме к императору Константин позволил себе лёгкий, в чём-то кокетливый упрёк:

“Моя былая служба двум покойным государям — вам порукой за меня на будущее. Да будет моё усердие вам приятно, и верьте его искренности. В противном случае скажите мне прямо, и повторять вам не придётся — вы избавитесь от моей особы тот же час”.

Воспринимающий кокетство только от женщин Николай Павлович не без занудства в ответном письме принялся рассуждать, что у него получалось не всегда удачно:

“Разве может встать между вами и мной вопрос о неудовольствии? Если же это только, как я смею надеяться, выражение, вырвавшееся у вас из особо дружеского намерения, то знайте, что оно меня очень огорчило и что оно уничтожает иллюзию, которая одна только делает сносным моё положение, иллюзию, в которой я представляю себе, что вы и я, мы оба служим ещё нашему ангелу” (в обоих случаях выделено Николаем. — А.Р.). “Ангелом” сквозь зубы провозглашён Александр I.И это не единственный случай, когда он так именовал старшего брата.

Хотя позже, в 1848 году, Николай I почему-то напишет, что содержание манифеста ему было вовсе неизвестно, но он слышал, что где-то есть отречение Константина. Странная забывчивость. Может, счёл неприличным сказать правду, допустил историк Андрей Борисович Зубов. И он же по поводу происходившего выдвинул не лишённое занимательности предположение:

“Это ничем из документов не подтверждается, но по самому совмещению действий возникает ощущение, что Александр отдавал Россию в руки и Николая, и революции. А в то время революции были по всей Европе. Революция была реальностью. Возможно, император Александр отдавал Россию и революции, и Николаю, а там уж — кто кого пересилит, сам же — как бы устранялся”.

По какой причине, — пишет Зубов, — мы этого не знаем:

“А ещё складывается ощущение, что эти планы Александра знал Константин Павлович, и его странное поведение... связано с этим знанием планов старшего брата. Возможно, что-то знали и некоторые другие люди, но тайну свою унесли в могилу. Возможно, знал что-то и генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович, потому что его поведение во время грядущих событий будет ключевым и тоже странным”.

Финал правления Александра подтолкнул Николая к мысли, что он сможет быть более сильным и успешным монархом. Поэтому нельзя исключить, что стремление взять власть, не пропустив к ней Константина, руководило в то время им всецело. Мятеж лишь сконцентрировал его силы и желание. Усмирив бунтовщиков, он ещё сильнее уверовал в своё предназначение. Но, повторю вопрос: что зачастую можно услышать? Подавление восстания декабристов ознаменовало собой начало периода реакции в России. В чём реакция заключалась? Общественное мнение склонно придерживаться позиции: Николай I ужесточил цензуру, подавил инакомыслие и усилил полицейский надзор.

О цензуре у нас будет возможность поговорить, когда к этой теме подключится Пушкин. А пока затронем инакомыслие и полицейский надзор. В качестве главного довода традиционно упоминают 25 июня 1826 года — день рождения Николая I. Именно в тот летний день увидел свет высочайший указ о назначении генерала Бенкендорфа шефом жандармов. Следом в дополнение появился указ “О присоединении Особенной канцелярии министерства внутренних дел к собственной Его Величества канцелярии”. Новая структура породила создание знаменитого III Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии — Высшей наблюдательной полиции государства Российского. Цель реформы, как обычно провозглашается, — самая что ни на есть благая: “Утвердить благосостояние и спокойствие всех в России сословий, видеть их охраняемыми законами и восстановить во всех местах и властях совершенное правосудие”.

Из всех учреждений, работавших в помощь Николаю Павловичу по установлению в стране этого самого правосудия, ни одно не действовало в таком согласии и с таким полным доверием монарха, как III Отделение. Даже в тех случаях, когда Бенкендорф и его чиновники творили волю государя сугубо по своей инициативе. Причём поставить цель добиваться спокойствия всех в России сословий, учитывая только что осуществлённую попытку государственного переворота, — вполне понятное ответное действие. Но кому был адресован его ответ? Подавил инакомыслие — но подавил ли? И инакомыслие — чьё? Затеявшими бунт были инакомыслящие либерального толка. По нынешним понятиям, по поводу него использовали бы знакомый всем даже далёким от политики людям термин “попытка цветной революции”, а самих бунтовщиков-гвардейцев всех званий определили бы “пятой колонной”. Просто тогда таких понятий ещё не существовало.

Однако сказать, что ответ императора был направлен против либералов, нельзя. Получается: казнь пятерых декабристов, кого официально назвали лидерами восстания, отправка в Сибирь и Забайкалье ещё более сотни из либеральной фронды — лишь малая часть реакции и подавления инакомыслия. А что с остальными сторонниками французской, к тому времени уже европейской, демократии, родниками которой стали якобы свобода, равенство, братство? Ничего!

Именно тогда, после восстания, Николай I приступил к формально активной деятельности, давшей право В.О.Ключевскому, о чём я писал ранее, признать, что вместо ввода нового в основаниях он занялся “только восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости с помощью практического законодательства”. Он начал купировать последствия неудачной попытки мятежа-переворота, чтобы показать обществу свою способность разгромить внешне идеологического противника, а по сути врага России.

Взяться за уничтожение “базы”, которая давала возможность повторения таких вещей в будущем — и через полгода, и через 10 лет, он не осмелился. Это была и беда, и вина Николая I.Признав истинную причину в людях, ратующих за безудержную свободу, безраздельную законность и безграничную справедливость, за лозунги, которые стали напрямую соотносимы с революцией, он не посмел бороться с причиной.

Беда, что, обозначив цель: “очистить Русь Святую от сей заразы, извне к НАМ занесённой”, Николай I предпочёл первый вариант своей деятельности. Но таков был его политический выбор, не давший ему возможности найти ответы на те жгучие вопросы, которые были поставлены в прежние царствования и проявлялись уже при нём. Поэтому, когда я слышу и читаю, что “Николай Первый принёс пользы России больше, чем либерал Александр Первый”, я не спешу с этим заключением соглашаться.

Увидеть: прав я или нет, позволит обращение к начальному периоду царствования Николая Павловича, когда он приступил к решению своих первоочередных задач. Напомню только некоторые ключевые из них, которые отразились на дальнейшей жизни императора. Таких виделось три: насущным было как можно быстрее и эффективней сгладить негативный эффект от казни и высылки бунтовщиков на каторгу, предстояло подготовить коронацию и подготовиться к ней самому, и, не теряя времени, вплотную заняться подбором управленческих кадров. Каждая задача была безотлагательной, решение хотя бы одной нельзя было придержать или перенести на потом.

Почему именно их он определил для себя как наиважнейшие в самом начале? Николай I всеми силами укреплял собственную власть. Как без этого! Палочное воспитание и “бедное образование” обернулись причудливостью характера Николая I, который умудрялся совмещать в себе несовместимое. В какие-то моменты жизни он являл рыцарство, храбрость и великодушие, а в другие — вероломство, жестокость, трусость и недомыслие. Именно таким он и предстал с первых дней своего царствования.

Дело не в том, что император Николай I был бездушным и малообразованным солдафоном, каким его долгое время представляли. Не был монарх таким. Но нужно понять, почему сделанного им для процветания России, государства по меркам своим великого и богатого сырьём, оказалось маловато. Именно по этой причине историкам более поздних времён пришлось заняться приукрашиванием. Писали и пишут по сей день, что при нём был совершён прорыв в законодательстве, начато строительство железных дорог, подготовлены условия для отмены крепостного права. И только неудачная Крымская война, выпавшая на завершение его царствования, роковым образом повлияла на оценку его заслуг. Про него даже те, кто не симпатизирует ему, пишут, мол, государственник, честный, трудолюбивый, император очень раздражал современников, которые предпочитали меньше признавать его заслуги, больше замечать просчёты.

Ошибки действительно были. И тут принципиально разграничивать позиции тех, кто и какие просчёты замечал. “Медуза с усами, высочайший фельдфебель”, — так о Николае I отзывался Герцен. Так другой оценки от Александра Ивановича, публициста-революционера, издателя “Колокола”, пребывающего в Лондоне защитника декабристов и исповедующего скорее радикально-республиканские взгляды, ожидать и не приходилось. (В качестве справки: в 1849 году Николай I арестовал всё имущество Герцена и его матери как революционеров. После крестьянской реформы — это уже при Александре II — влияние журнала “Колокол” начало падать, а позиция, занятая Герценом по поводу польского восстания 1863 года, и вовсе резко подорвала тиражи издания. В то время для либеральной общественности Герцен был уже слишком революционным, а для радикальной — чересчур умеренным.)

Пенять, что дни царствования, последовавшие после завершения дел декабристов, явились следствием воспитания Николая Павловича и обстоятельствами его восхождения на российский трон... Только ли в них дело?

И тогда, и позже, до последних дней жизни, он исходил из твёрдого убеждения: нельзя допустить изменения государственного строя. А уже на это убеждение наслаивались жизненные установки, заложенные воспитанием, и принципы, сформированные в процессе ликвидации восстания. Что из этого “слоёного пирога” получилось? Результатом стал выработанный строгий и неуклонный регламент, которому он подчинил свою императорскую жизнь.

Барон Николай Егорович Врангель по роду деятельности предприниматель, которого называют малоизвестным отцом двух известных сыновей (один — Николай Николаевич — его в своё время хорошо знали как историка искусства, второй — Пётр Николаевич Врангель — получил большую известность как главнокомандующий вооружёнными силами Юга России, один из главных руководителей Белого движения в годы Гражданской войны), в “Воспоминаниях. От крепостного права до большевиков” сформулировал регламент Николая I таким образом:

“Порядок, строгая, безусловная законность, никакого всезнайства и противоречия, всё вытекает одно из другого; никто не приказывает, прежде чем сам не научится повиноваться; никто без законного обоснования не становится впереди другого; все подчиняются одной определённой цели, всё имеет своё предназначение”.

Имя барона ещё пару раз появится в моём повествовании чуть позже, при разговоре на тему о крестьянском вопросе. А пока упомяну его, потому что в тех случаях, когда звучит признание, что “в целом, и дворянство, и простой народ императору не симпатизировали, хотя внешне демонстрировали обратное, без устали выражая верноподданнические чувства”, почти всегда в подтверждение цитируют оценку, данную венценосцу Н.Е.Врангелем: “Современники Николая Павловича не “боготворили”, как во время его царствования было принято выражаться, а боялись”.

В ответ можно услышать, что такое отношение несправедливо, поскольку Николай I сделал немало хорошего. И совершенно непонятно, почему едва ли не единственное свидетельство Н.Е.Врангеля вдруг превратилось в непререкаемую истину. А не стоит ли послушать другие голоса? В противовес приводят суждения Н.В.Шелгунова “Николай оставил целую массу людей, боготворивших его” и В.И.Дена “Теперь, когда я живу в уединении, забытый всеми, я могу говорить правду, и мне поверят, что для меня видеть Николая Павловича была высшая степень счастья...Я его любил от всей любящей души”.

Позволю себе напомнить читателям, кто такие упомянутые авторы.

Николай Васильевич Шелгунов был заметной фигурой российского нигилистического, а в 1860-е годы революционного движений. Когда в 1862 году появились прокламации, обращённые к народу, то одна из них приписывалась Чернышевскому, автором второй — “К молодому поколению” — являлся Шелгунов. Она требовала уничтожения “царизма” и замены самодержавия выборной властью, ограниченной законом, а также национализации земли и передачи её в пользование общинам, уничтожения полиции, отмены телесных наказаний, равенства всех перед законом, гласного суда, свободы слова и т.п. Прокламация была также направлена против крестьянской реформы 1861 года. Само собой, произведение, излагающее мысли, характерные для либералов, выполняло функцию просвещения и распространения знаний. За вредный образ мыслей Шелгунов просидел в Петропавловской крепости до 1864 года. Позже был опять арестован в 1881 году. Получается, что его аресты и посадки происходили уже при Александре II; при Николае Павловиче его по политическим мотивам не преследовали, да, собственно, при нём он и не жил.

Владимир Иванович Ден — выходец из финляндских дворян, сын инженерного генерала Ивана Ивановича Дена, домашнее воспитание получил под руководством гувернёров-французов. Далее военная служба, попал в батальон, шефом которого был государь, и в 1850–1853 годах Ден в течение лета ежедневно являлся с рапортом к Николаю I.И, как тогда было принято говорить, снискал расположение императора: был назначен флигель-адъютантом. В 1855 году Ден награждён золотою полусаблею с надписью “За храбрость” за мужество во время защиты Севастополя и после смерти Николая I, в первый день восшествия на престол Александра II, он дежурил во дворце. 18 февраля 1855 года Дену присваивают звание полковника. Далее всё ускоренным темпом.

И вот он уже генерал-лейтенант, сенатор, в 1861 году назначен курским военным губернатором, управляющим и гражданскою частью. Но спустя два года отстранён от должности и командирован в Симбирск для производства следствия о пожарах, куда едет с досадным чувством, что не смог реализовать себя и нажил в Курске слишком много врагов. В 1873 году Ден подаёт прошение об отставке с государственной службы и в своём имении в г. Козеницы садится писать мемуары, где и появляются его строки, как он был счастлив, находясь рядом с Николаем Павловичем. Согласитесь, его любящую душу понять можно. Была ли в ту пору счастлива Россия, ответить не берусь.

Поэтому чего уж там мелочиться, называя имена Шелгунова и Дена, можно ведь начать с куда более значимых имён. Помнится, как все члены Государственного совета в полном составе отправились к Великому князю, чтобы церемониально последовать предложению Николая Павловича ради спокойствия государства присягнуть Константину. Далеко идти не пришлось: заседания Совета тогда проходили в том же Зимнем дворце. В приёмной зале апартаментов Михаила Павловича (всё опять же по-семейному, и потому на “территории” младшего брата) Николай Павлович со слезами на глазах, без них Романовы великие дела не делали, вновь предложил принести присягу Константину. Тут уж разрыдались даже некоторые члены Совета. Сквозь рыдания можно было расслышать возглас: “Какой великодушный подвиг!” Военный министр А.И.Татищев, один из участников события, впоследствии рассказывал: “...Великий князь Николай был действительно велик душою и характером. Звонкий голос его потрясал всех нас, а твёрдая воля убеждала”. И это тирада в ситуации и в то время (эпоха была суровая), когда проявление нежности (по свидетельствам современников) не поощрялось: “Принято было являть внешнему миру суровость, даже жестокость, являвшиеся отличительной чертой власти”.

Суровость по отношению к декабристам Николай I микшировал проявлением заботы и почти нежности к членам семей осуждённых. Действовал при этом спокойно, и когда бывал в хорошем расположении духа, и когда вставал с левой ноги. Безусловно, проникнуть в святая святых его мыслей и намерений невозможно. Но как бы он ни поступал, делал он это, не отступая от несомненного для него, как, впрочем, и для его братьев, что “долг верноподданного есть слепое и безмолвное повиновение к высшей и священной власти”. Именно так однажды сформулировал семейное понимание законного основания власти Константин Павлович.

Власть надвинулась на Николая в одном из своих самых отвратительных обличий. И для его человеческой сущности вопрос был прост, сумеет ли он достойно воспользоваться ею, как это он мнил в пору своих юношеских мечтаний, или она перемелет его и явит миру обычного властителя — жестокого, беспринципного, готового на всё ради её удержания.

Ответ требовался быстрый и желательно простой. Но в череде нескончаемых споров о судьбе страны таким быть не мог. Не легче и нам, даже спустя двести лет, когда вроде и аргументов собралось предостаточно, превратить жизнь и деятельность императора Николая I в ясное повествование о его свершившемся историческом предназначении. Сколько за это время Россия перенесла изменений, которые в зависимости от политической направленности давали им самые разнообразные конъюнктурные интерпретации.

Традиционный для русского вопрос “Что делать?” Но для императора в той конкретной обстановке это не просто традиционный вопрос. И каждый раз он словно бросает жребий — на одной стороне монетки у него: главное не делать то, что не нужно; на другой стороне: доводить начатое до конца. Что важнее?

Принять правильное решение получалось не всегда. Второму мешала генетика. Ещё Великая Екатерина признавалась: “Я открыла только два дня назад, что я — “инициаторша” по профессии [и] до сих пор ничего не довела до конца из всего, что я начала”. И ведь не случайно слетевшие с языка слова. Спустя год точно в оправдание самой себя и не желая рушить в глазах других мнение, что она — неутомимый строитель, Екатерина возвращается к теме:

“Не достаёт только времени кончать всё это. Таковы мои законы, мои учреждения: всё начато, ничего не кончено, всё из пятого в десятое; но если я проживу два года, всё приведётся в конечное совершение”.

Но ещё через пару лет Екатерина с не свойственной ей грустью заключает, что дело отнюдь не в нехватке времени: “Никогда я так хорошо не сознавала, что я — прошедшее несовершенное, составленное из урывок”.

После неё схожую черту можно отметить и у Павла, а затем увидеть переданную ими Александру, Константину и Николаю.

На основе собственноручно написанных императрицей “Нравственных идеалов Екатерины II” родилась “Бабушкина азбука”, предназначенная в первую очередь для внука Александра и переданная в качестве руководства по воспитанию великих князей генерал-адъютанту Салтыкову. Содержание — всё, что подобает для формирования личности в просвещённой европейской семье, которая живёт не по домостроевским российским законам.

Писателем Екатерина II, если кто не знает, была неплохим. Можете познакомиться с её педагогической публицистикой. Изложенные в этом небольшом сочинении стержневые этические нормы отвечали представлениям “века Просвещения” и вполне заменяли ЕГЭ для вступления в клуб венценосцев:

“Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть бы оно было на краю света: по большей части оно скромно и [прячется где-нибудь] в отдалении. Добродетель не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе.

Никогда не окружайте себя льстецами; давайте почувствовать, что вы не любите ни восхвалений, ни самоуничижения.

Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае надобности вам возражать и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости.

Будьте мягки, человеколюбивы, доступны, сострадательны и либеральны; ваше величие да не препятствует вам добродушно снисходить к малым людям и ставить себя в их положение, так чтобы эта доброта никогда не умаляла ни вашей власти, ни их почтения.

Выслушивайте всё, что хоть сколько-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись и все уважали.

Храните в себе великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя. Страшитесь всякого коварства искусственности. Зараза пошлости да не помрачит в вас античного вкуса к чести и доблести.

Мелочные правила, злое лукавство и жалкие увлечённости не должны иметь доступа к вашему сердцу. Двоедушие чуждо великим людям: они презирают все низости”.

С кодексом бабушки все три внука знакомы были, но, как дальнейшая жизнь показала, возвышенных принципов не придерживались. Лукавить, притворяться, хитрить им доводилось часто. И окружения льстецами они не избежали. Как, впрочем, и сама Екатерина II.

Первоначальный период принципиально важен для понимания того, в каком направлении будет двигаться Николай дальше, уже будучи императором, к какому берегу он станет направлять свой самодержавный чёлн: окажется ли он “врагом прогресса”, что сделает его виновником отставания России от Европы (и как следствие в так называемой Крымской войне), или, наоборот, его курс позволит ему удержать страну от куда больших трагедий, приведёт его к пониманию высшей правды и христианского идеала, и это станет для него важнее земных дел? Другими словами, кем он будет стремиться стать: “идеальным самодержцем”, “рыцарем самодержавия” и даже не простым, а “Дон-Кихотом самодержавия”, то есть монархом, исполненным самодержавного романтизма, или “жандармом Европы”, “Николаем Палкиным”, чьё предназначение задержать “всеобщее разложение”? Займётся политической эквилибристикой, лавируя меж огней с разных сторон, и, опасаясь неизбежных последствий, будет противиться многим назревшим к тому моменту реформам, тем самым останется в людской памяти как “тюремщик декабристов”?

Позволительно сказать, что в отношении к декабристам и их семьям в Николае боролись император и человек. Однако, наблюдая характер его поведения по отношению к жёнам, порой приходит в голову, что глубоко верующий человек как бы замаливал взятый на себя грех. Повествование на тему отношений между Николаем I и семействами, вырастившими декабристов, может составить объёмный том. Здесь лишь в качестве примера я коснусь всего трёх судеб.

И начну, пожалуй, с Рылеева. Из пяти казнённых декабристов он был единственным женатым и отцом ребёнка. Это неоспоримый факт. К нему обычно присоединяют другой: Николай I по-человечески сострадал жене Рылеева, оставшейся вдовою. Допустить такое можно. А далее следует продолжение: объяснение чему в том, что на императоре была кровь погибших бунтовщиков — легко ли жить с такой тяжестью на сердце? Потом ещё казнь, которая всех потрясла, мол, даже его маленький сын Александр сожалел о казнённых... А вот с этим объяснением я не торопился бы соглашаться полностью. Да, тяжесть в душе истинно верующего человека, каким Николай I был, конечно, исключать не следует, но...

Не стану рассказывать историю её происхождения, но ещё в пору следствия в руки Николая попадает записка, написанная Натальей Михайловной, где она писала, что “у ней осталось ещё 100 рублей после мужа, что ни о чём не заботится, имея одно желание увидеться с мужем, о чём подала всеподданнейшую просьбу лично Его императорскому величеству в 12 часов утра; и за то уже благодарит Бога и государя, что получила письмо от мужа, но то её печалит, что не знает, где он и что с ним будет. За сим снова предалась она скорби и слезам. Приятельница же её опасается болезненных оттого последствий”.

Ответом на записку оказываются две тысячи рублей, “высочайше пожалованные”, и разрешение переписываться с мужем. А спустя три дня к ней доходит ещё тысяча рублей от императрицы Александры Фёдоровны. Потом наступит март, и жена Рылеева получит уведомление о том, что император вновь “всемилостивейше пожаловать Вам соизволил единовременно две тысячи рублей ассигнациями”.

Благочестивые почитатели Николая I по этому поводу с восторгом ведут беседу про царствующего Дон-Кихота, который был несказанно милостив. Затевать спор намерения нет. Но известно, что князь Александр Николаевич Голицын, близкий друг как Александра I, так и Николая I, всесильный чиновник (был и главой, и начальником, и попечителем, и председателем, о котором Пушкин писал: “Напирайте, бога ради, // На него со всех сторон! // Не попробовать ли сзади? // Там всего слабее он”), во все времена и всегда преданный тому, кто занимал место на троне, объяснил императору, что помощь жене мятежника — не просто богоугодное дело. У самог’о раздражённого одним из главных преступников императора оказывать милости его жене особого желания не имелось. Но он прислушался к дружескому совету опытного в таких делах Голицына. Помощь Рылеевой, используя современные понятия, сулила немалые дивиденды в общественном мнении, демонстрируя, что новый царь грозен, но в то же время и милосерден. Ибо, по справедливому замечанию историка К.Г.Боленко, “сознательно или интуитивно Николай I своим поведением во время восстания, а затем по отношению к заговорщикам и их родственникам сформировал в глазах большинства подданных такой образ российского императора, который в тот момент был наиболее востребован”.

С этим согласиться нужно. Николай I и в дальнейшем старался проявлять милосердие там, где считал полезным. И хотя до событий на Петровской (Сенатской) площади он вообще ничего не знал о литераторе Рылееве и его семье, в ходе следствия ему доложили, что жена далека от политики, не обладает светскими манерами, не знает французского языка и вообще провинциальная милая барышня, которая очень любит своего супруга.

Это ничуть не помешало Наталье уже через 4 дня после ареста мужа написать письмо на имя Николая I:

“Всемилостивейший государь! Я женщина, и не могу ни знать, ни судить, в чём именно и в какой степени виновен муж мой /.../ но, не дерзая просить о помиловании, молю об одном только: повелите начальству объявить мне, где он, и допускать меня к нему, если он здесь”.

Их единственное свидание состоялось в конце июня. Оно потрясло обоих, они даже не могли говорить. Ей проще было потом высказать свои слова на бумаге:

“Я по сию пору не верю, что я тебя видела. Точно сон или мечта — так краткое время! Я не нашлась ничего поговорить с тобою; теперь не имею мысли писать к тебе”.

Наталья Михайловна наблюдала за казнью, стоя в толпе зевак. По слухам, император даже разрешил вдове Рылеева похоронить мужа отдельно, но на Голодае и так, чтобы не было никаких признаков могилы. И люди часто замечали Наталью Михайловну, которая молилась в неприметном месте острова.

После ареста Рылеева Наталье пришлось выплачивать долги по счетам мужа. Но после казни государственного преступника вдове была назначена ежегодная пенсия в размере 3000 рублей. Тогда же на князя Голицына возложили обязанность сообщать Николаю I “о состоянии несчастной госпожи Рылеевой”, ставить в известность о её нуждах. В 1829 году девятилетнюю дочь Анастасию определили в Патриотический институт на полном казённом содержании под фамилией Кондратьева. В этот институт принимали дочерей погибших на войне офицеров. После второго брака Натальи ежегодную пенсию стали выплачивать их с Рылеевым дочери Анастасии.

Наталья Михайловна первого супруга не забывала и хранила архив Рылеева. В 1858 году к дочери Кондратия Рылеева приехал вернувшийся из ссылки его друг, декабрист Иван Пущин и вернул дочери друга свой давний долг — 430 рублей серебром. Он отметил, как Анастасия была похожа на отца. В 1872 году благодаря её стараниям было опубликовано первое в России Собрание сочинений и писем её отца. На титульном листе значилось: “Издание его дочери”.

Среди женщин, чьё имя не просто на слуху у многих, а в сознании большинства людей связано с поистине трогательной историей из жизни декабристов с её атмосферой братства, дружбы, взаимопомощи, которая помогла ссыльным сохранить и пронести до конца жизни высокие идеалы первых борцов за народное освобождение. Именно так (ни одного выдуманного слова) по сию пору пишут и говорят о ней. Чему во многом способствовали роман Александра Дюма “Учитель фехтования”, кинофильмы “Декабристы” режиссёра Александра Ивановского и “Звезда пленительного счастья” Владимира Мотыля, опера Юрия Шапорина “Декабристы”, которая в первой редакции называлась “Полина Гёбль”.

Думаю, нет нужды называть это имя, но куда без этого. Речь пойдёт об императоре Николае I и семействе декабриста Ивана Анненкова. Но нас будет интересовать не романтическая составляющая истории, а её документально-эпистолярная нить.

Началось всё в городе Вязьма. 16 мая 1827 года француженка Жанетта-Полина Гёбль (фр. Pauline Geuble) при проезде императора через город умудрилась подать ему прошение, в котором просила дозволения отправиться в Сибирь. Цель понятная — без царского разрешения вступить в законный брак с государственным преступником Иваном Александровичем Анненковым, по приговору Верховного уголовного суда лишённым чинов и дворянства и сосланного в каторжную работу на 20 лет, было невозможно. Писала она, разумеется, по-французски, но проблем с этим у Николая I не возникло:

“Ваше Величество! Позвольте матери припасть к стопам Вашего Величества и просить, как милости, разрешения разделить ссылку её гражданского супруга (йpoux naturel).

Религия, ваша воля, государь, и закон научат нас, как исправить нашу ошибку. Я всецело жертвую собой человеку, без которого я не могу долее жить; это самое пламенное моё желание. Я была бы его законной супругою в глазах церкви и перед законом, если бы я захотела преступить правила деликатности.

Я не знала о его виновности; мы соединились неразрывными узами. Для меня было достаточно его любви... Милосердие есть отличительное свойство царской семьи. Мы видим столько примеров этому в летописях России, что я осмеливаюсь надеяться, что Ваше Величество последует естественному внушению своего великодушного сердца.

В ссылке я буду, Ваше Величество, благоговейно исполнять все Ваши повеления. Мы будем благословлять священную руку, которая сохранит нам жизнь, бесспорно весьма тяжкую! но мы употребим все силы, чтобы наставить нашу возлюбленную дочь на пути добродетели и чести.

Мы будем молить Бога о том, чтобы Он увенчал Вас славою. Мы будем просить Его, чтобы Он излил на Ваше Величество и Ваше августейшее семейство все свои благодеяния.

Соблаговолите, Ваше Величество, открыть Ваше великое сердце состраданию, дозволив мне, в виде особой милости, разделить его изгнание. Я откажусь от своего отечества и готова всецело подчиняться вашим законам. У подножия Вашего престола молю на коленях об этой милости... надеюсь на неё!”

В Сибирь выслан запрос императора: желает ли Анненков “иметь её своей законной женой; без его согласия она не получит позволения отправиться в Сибирь”. Потом в обратную сторону отправлен ответ: если бы последовало позволение начальства, то он охотно бы женился на иностранке Полине.

Далее дежурный генерал Главного штаба пишет московскому военному генерал-губернатору (уже конец октября 1827 г.):

“Его Величество высочайше повелеть соизволили: дозволить иностранке Полине Поль (Гёбль) ехать в Нерчинск и сочетаться там законным браком с государственным преступником Анненковым и, сверх того, буде она имеет надобность в вспомоществовании на проезд свой, то таковое ей выдать.

Высочайшую волю сию и прилагаемые при сём правила, наблюдаемые относительно жён преступников, ссылаемых в каторжную работу, покорнейше прошу Ваше превосходительство приказать объявить иностранке Полине Гёбль, находящейся ныне в Москве, кое жительство известно: у Кузнечного моста, в доме статской советницы Анненковой; спросить её в то же время, желает ли она на основании сих правил ехать в Нерчинск, для сочетания браком с преступником Анненковым, и в таком случае, какое нужно будет ей вспомоществование на проезд свой и о последующем почтить меня вашим уведомлением”.

Для ознакомления ей дали “Правила, касающиеся жён преступников, ссылаемых на каторжные работы”. У читателей есть возможность их прочитать:

“1. Жены этих преступников, следуя за своими мужьями и оставаясь с ними в брачном союзе, естественно, должны разделять их участь и лишиться своих прежних прав, т.е. они будут считаться впредь лишь жёнами ссыльнокаторжных, и дети их, рождённые в Сибири, будут причислены к числу государственных крестьян.

2. С момента отправления их в Нерчинск им будет воспрещено иметь при себе значительные суммы денег и особенно ценные вещи; это не только воспрещается имеющимися на этот счёт правилами, но необходимо даже для их собственной безопасности, так как они едут в местности, населённые людьми, готовыми на всякое преступление, и, следовательно, имея при себе деньги или драгоценные вещи, могут подвергаться случайным опасностям.

3. Каждой женщине дозволяется оставить при себе лишь одного из крепостных, прибывших с нею, притом из числа тех, кои согласятся на это добровольно и дадут обязательство, подписанное ими собственноручно, или за безграмотностью объявят своё согласие лично, в присутственном месте; прочим будет дано право вернуться в Россию.

4. Если жёны этих преступников прибудут к ним из России с намерением разделить участь своих мужей и пожелают жить вместе с ними в остроге, то это не возбраняется им, но в таком случае жены не должны иметь при себе никого для своих личных услуг. Если же они будут жить отдельно от мужей, вне острога, то они могут иметь при себе для услуг отнюдь не более одного мужчины или одной женщины.

5. Жёнам, которые пожелают жить вне острога, разрешается видеться с их мужьями в остроге, однажды, через каждые два дня. Всякое сообщение жён с их мужьями через слуг строго воспрещается.

6. Если крепостные, прибывшие с жёнами преступников, не захотят остаться при них, то им разрешается вернуться в Россию, но без детей, родившихся в Сибири.

7. Преступникам и их жёнам строго воспрещается привозить с собою или получать впоследствии от кого бы то ни было большие суммы денег, или особенно ценные вещи, кроме денежной суммы, необходимой для их содержания, и то не иначе, как через посредство коменданта, который будет выдавать им эту сумму частями и смотря по их надобностям.

8. Жёны преступников, живущие в остроге или вне его стен, не могут посылать писем иначе, как вручая их открытыми коменданту. Точно так же самим преступникам и их жёнам дозволяется получать письма не иначе как через посредство коменданта. Всякое письменное сообщение иным способом строго воспрещается”.

На все условия, ей предложенные, согласие дано: “что же касается до суммы, которая может быть мне нужна для путешествия, то я не смею назначить никакой; но буду довольна всем, что его Величество изволит приказать мне выдать”.

Высочайшим повелением от 29 ноября 1827 года министр финансов отпустил “из государственного казначейства на известные его Величеству расходы три тысячи рублей”, и они были переданы Полине, которая, не зная русского языка и оставив у свекрови маленькую дочь, 23 декабря 1827 года отправилась в дальнюю дорогу. Её сопровождали два человека, выбранные ею заранее из многочисленной дворни Анны Ивановны. Один из них был Степан, который сопровождал Полину всюду, так как служил ей переводчиком.

Добралась до Читы 5 марта 1828 года. И 4 апреля в деревянной Михайло-Архангельской церкви прошло венчание. Только на время обряда с жениха были сняты кандалы. Накануне Полина Гёбль при крещении получила имя Прасковья Егоровна Анненкова.

На этом эпистолярный “роман” не заканчивается. 21-го апреля из Читы Анненкова пишет Николаю I:

“Государь! Благодаря великодушию и доброму участию Вашего Императорского Величества, я соединена с человеком, которому я хотела посвятить всю мою жизнь. В эту торжественную для меня минуту, непреодолимое чувство заставляет меня повергнуться к стопам Вашего императорского величества, чтобы выразить чувства глубокой и почтительной благодарности, которыми вечно будет преисполнено моё сердце.

Государь, вы соблаговолили протянуть руку помощи иностранке, беззащитной и безо всякой поддержки. Эта августейшая и несравненная доброта даёт мне смелость опять обратиться к Вашему императорскому величеству как к самому милостивому из монархов.

Муж мой предназначил мне сумму в шестьдесят тысяч рублей, которая была отобрана банковыми билетами во время его арестования. По его просьбе следственному комитету и прежде, нежели был произнесён его приговор, она была отдана в руки его матери, которой было известно и которая одобряла её назначение. Теперь эта сумма оспаривается наследниками моего несчастного мужа.

Государь! Без этой суммы я не имею средств к существованию, и крайняя нужда будет моим уделом. Соблаговолите приказать её возвратить. Государь, докончите Ваши благодеяния. С почтительным упованием в величие Вашей души, я припадаю к стопам Вашего Величества и осмеливаюсь умолять обеспечить существование той, которую Вам уже раз было угодно спасти.

Государь! Здесь я должна бы остановиться. Преступление моего мужа должно бы, может быть, воспретить мне всякое ходатайство за его несчастную дочь, глубокое раскаяние, которое наполняет и терзает его душу, его мучения, которых я свидетельница, не дают мне, я это чувствую, никакого права просить за неё Ваше императорское величество, но Ваше великодушное сердце, Ваши благодеяния даже ободряют меня.

Наша несчастная и невинная сирота без средств, без родителей, даже без имени. Сжальтесь, Ваше Величество, над этим несчастным существом и соблаговолите позволить ей носить имя тех, которым она обязана жизнью.

Простите, государь, что я дерзнула ещё раз возвысить голос до Вашего трона; благодушия, которыми Вы меня уже осыпали, должны бы мне только дозволить призвать благословение Неба на моего августейшего благодетеля.

Проникнутая живейшей и почтительнейшей признательностью к Вашему величеству, государь, Вашего величества верноподданная Полина Анненкова”.

Тех, у кого возникло недоумение, зачем здесь приводится это длинное письмо, казалось бы, мало имеющее отношение к основному разговору о Николаю I и декабристах, прошу не торопиться с выводами. Но один тем не менее сделать стоит. Письмо до царя доходит, оно (такое “длинное”) им прочитано, и по нему проводится расследование, из которого следует, что при арестовании Анненкова у него было взято ломбардных билетов на 60 тысяч рублей, 8310 р. ассигнациями и 2 р. 50 к. серебром. Из них было уплачено по долговым обязательствам 6823 рубля. Оставшиеся деньги, после осуждения Анненкова, были препровождены к его матери”.

Справка эта вместе с письмом Анненковой представлена императору Николаю I, который в то время находился на корабле “Париж” на рейде Варны. И там 11 сентября 1828 года он написал собственноручно: “Справедливо. Спросить у матери Анненкова, согласна ли она возвратить жене его те 60 тысяч рублей и желает ли, чтобы дочь их, прижитая до осуждения, носила имя Анненковой”.

На запрос Анна Ивановна Анненкова отвечала (московскому обер-полицмейстеру от 3 ноября 1828 г.), что деньги действительно были препровождены ей, и ей известно было назначение сей суммы сыном в пользу жены его Полины, “на что и я была и есть согласна”. А далее следует традиционное “но”:

“Но впоследствии наследники его, оспаривая деньги сии, взяли от меня через присутственное место в пользу свою и тем лишили меня возможности выполнить волю сына моего и моё на то согласие.

Что же принадлежит, желаю ли я, чтобы дочь их, прижитая до осуждения, носила имя Анненковой, таковое соизволение монарха с благоговением приемлю за особую милость и дерзаю упасть к священным стопам всемилостивейшего государя испрашивать не только одного принятия фамилии Анненковой, но да будет высочайшая милость его повелеть рождённую дочь их Александру возвести во все права и наследие отца её и тем самым облегчить горечь мою, как единое остающееся утешение в преклонных летах несчастной матери”.

Тогда же мать Анненкова обратилась к графу А.И.Чернышёву (он в то время уже исполнял обязанности военного министра и стал председателем Государственного совета) с письмом, полученным 15 ноября 1828 г.:

“Ваше сиятельство! С какой радостью увидела я вашу подпись на бумаге, которая впервые за эти три печальные года излила утешение в мою удручённую душу. Это подало мне нескромную, быть может, мысль прибегнуть к вам; мне придало к этому ещё смелость и то обстоятельство, что я имела некогда счастье видеть к себе участие со стороны вашей матушки.

Зная вашу чрезвычайную доброту, я подумала, что вы не откажете способствовать успокоению несчастной брошенной матери, преследуемой наследниками, которые требуют при моей жизни имение, на которое они не имеют никакого права.

Я вижу себя даже вынужденной подать на них прошение Государю императору и во избежание этого отдаю себя под ваше покровительство и прошу вас принять во мне участие и поговорить в особенности с моим племянником г. Анненковым, побудив его написать своему отцу, чтобы он прекратил свои ужасные происки против меня и все вообще тяжбы, кои он затевает постоянно и на которые я вынуждена отвечать.

Моему племяннику хорошо известно, что на это имение было наложено запрещение; у меня хотели даже отнять всех служащих у меня людей, которые принадлежат мне вместе с седьмой частью имения, словом, я имела по этому поводу всевозможные неприятности.

Отец этого г. Анненкова подаёт на меня до сих прошения, одно нелепее другого, но они лишают меня всякого кредита и мне угрожает опасность, что моё имение будет конфисковано. Поэтому, умоляю вас побудить моего племянника написать отцу, чтобы он прекратил все эти гнусные происки тем более, что он имеет влияние на него.

Так как мой племянник видел моего сына в то время, когда это было разрешено ему, по милости Его Высочества Великого князя, то ему известно как нельзя лучше, что если я просила Его Императорское Величество о 60 тысячах рублях, то это было сделано по просьбе моего сына, который чрез того же г. Анненкова просил меня испросить эти деньги у Его Величества и передать их г-же Полине, его теперешней жене, которую я в то время ещё не знала; следовательно, он может в этом случае быть убеждён в бескорыстии моих поступков.

Когда же я хлопотала о деньгах в тот момент, когда считала себя на краю гроба, то это делалось единственно во исполнение последней воли моего сына. Я хотела бы, чтобы мой племянник принял во внимание все эти обстоятельства и чтобы он прекратил все происки своего отца, дабы я не была вынуждена подать всеподданнейшее прошение Его Императорскому Величеству, который по своему великодушно наверно защитит меня от преследования моих наследников.

Благодарность, коей я преисполнена за неслыханные милости Его Величества, возвращает мне жизнь, тем более, что я собиралась ехать, чтобы повергнуть себя к стопам его величества и просить у него имя для несчастного ребёнка, который составляет ныне единственные узы, связывающие меня с этой жизнью, полной испытаний.

Этот знак снисхождения со стороны императора доказывает, что он не забывает и тех, которые не заслуживают, чтобы об них заботились и которые согласны вместе с тем дать своё имя малютке, составляющей предмет самого нежного моего попечения; это даёт мне надежду получить для неё имение, принадлежащее наследникам, лишённым всякой деликатности, которые докучали мне несправедливыми тяжбами, в то время, когда я была убита горем и когда я возвратила принадлежавшие им деньги и имение.

Меня крайне смущает, Ваше сиятельство, что я обращаюсь к вам с этой нескромной просьбой, но прошу вас снизойти к моему отчаянному положению в виду тех надежд, какие я возлагаю на ваше имя и на ваше влияние, если вы не откажете принять во мне участие.

Прося у вас тысячу раз извинения за мою надоедливость, прошу вас принять уверение в совершенном почтении, с какими честь имею быть вашего сиятельства всепокорнейшая слуга Анна Анненкова, урождённая Якоби” (пер. с фр.).

По докладу о всём вышеизложенном Николай I повелел сообщить министру юстиции, “чтобы найденные в имуществе преступника Анненкова 60 тысяч рублей были истребованы обратно от наследников его и отданы жене его Полине Анненковой.

Прижитой же с нею преступником Анненковым дочери дозволить носить фамилию Анненковой, не предоставляя ей, впрочем, никаких других прав, по роду (рождения) и наследия законами определённых”.

Письма Полины императору, хочу заметить, были написаны на французском языке, родном языке Гёбль, что являлось нарушением этикета обращения к императору. Однако были положены ему на стол, им прочитаны, и три года следовала царская “реакция”, принималось решение по поводу их содержания. Находил время. Даже в ситуации, когда находился на корабле “Париж” на рейде Варны.

Для сравнения позволю себе сопроводить переписку Полины с императором её письмом Карлу Фёдоровичу Энгельке — тобольскому гражданскому губернатору. На сей раз ограничусь строками её письма (примерное содержание посланий губернских чиновников, не скрывавших полицейского характера проявления своего усердия, нетрудно представить):

“К.Ф.Энгельке. 29 октября 1850.

В ответ на приказание, сообщённое мне только что господином полицейместером Тобольска, я имею честь сообщить, что в течение двадцати трёх лет, с тех пор как мне было даровано Его Величеством императором всероссийским милостивое разрешение следовать за моим мужем в Сибирь, я всегда в точности подчиняюсь всем предписаниям. Я никогда не отлучалась из местностей, предназначенных для нашего проживания, я не поддерживаю переписки почти ни с кем, о чём власти осведомлены из-за запросов моей семьи графу Орлову, через посредство французского посла. Впредь я не имею намерения уклоняться от тех правил моей жизни, которых я придерживаюсь в Сибири.

Полина Анненкова — жена чиновника гражданской службы, а не государственного преступника. (С 1839 г. И.А.Анненкову было разрешено служить канцеляристом четвёртого разряда в земском суде. — А.Р.) Обозначать людей по имени и их положению есть минимум вежливости, обязательной для каждого”.

И это тот случай, когда либеральные понятия свободы, равенства, братства теряют своё идеологическое наполнение при столкновении с заурядным хамством человека при должности, будь оно даже исходящим от действительного статского советника.

В ссылке у Анненковых родились четверо детей. Разрешение выехать из мест ссылки Анненковы получили уже при Александре II в 1856 году, после 30 лет пребывания в Сибири. Жить в обеих столицах им было запрещено, и они поселились в Нижнем Новгороде.

Имя третьей избранной мной декабристки, смею полагать, большинству известно меньше. Как, впрочем, и сам декабрист не из самых “популярных”. Дворянин Андрей Васильевич Ентальцев совсем не знатного рода. Отец — выслужившийся из “купеческих детей”, хотя это всё-таки было тогда лучше, чем происхождение из “обер-офицерских детей”, кому дворянского звания иной раз удавалось добиться солдатской полевой службой. В кампаниях против французов А.В.Ентальцев отличился в сражении при Смоленске, потом под селом Красным, тогда за отличие был награждён орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом. В период 1821–1823 годов (точно вспомнить никто из арестованных не смог) он, подполковник и командир 27-й конно-артиллерийской роты, становится членом Южного общества. В Петербург его доставляют из Тульчина, что недалеко от Винницы 20 января 1826 года и сразу в Петропавловскую крепость. Признан виновным в том, что знал об умысле на цареубийство (по показаниям Пестеля), о цели и о подготовке к мятежу. Осуждён к каторжным работам на 2 года, и 7 февраля 1827 года отправлен в Сибирь.

Но нас в данном случае интересует не столько он, сколько его жена — Александра Васильевна. Она тоже не из “благородной” семьи. Больше того, рано осталась без родителей, а потом неудачный брак. Был развод или первый супруг умер, неизвестно. От брака осталась дочь. Спустя какое-то время знакомство с Ентальцевым завершается свадьбой.

После приговора она решает ехать за осуждённым мужем. По прибытии в Читу оказывается самой старшей из жён декабристов, ей было 44 года. И самой, похоже, малообеспеченной. Можно допустить, что именно это стало причиной, по которой Трубецкая (урождённая Лаваль) и Волконская (урождённая Раевская) пригласили её жить вместе с ними в комнате, которую они снимали в доме дьякона. Хотя... Не исключаю вариант не в укор им, что приглашение было не без некоторой выгоды для двух высокородных дворянок.

Первое время приехавшие жёны поселились близ тюрьмы в деревенских избах. Сами топили печи, ходили за водой, готовили еду. Полина Анненкова, в 1823 году приехавшая на заработки в Москву и нашедшая работу в качестве модистки в торговой фирме “Дюманси”, вспоминала:

“Дамы наши часто приходили ко мне посмотреть, как я приготовляю обед, и просили их научить то сварить суп, то состряпать пирог. Когда приходилось чистить курицу, со слезами на глазах сознавались, что завидуют моему умению всё делать, и горько жаловались на самих себя за то, что не умели ни за что взяться”.

Появление сожительницы, умеющей за всё взяться, оказалось очень удачным во всех отношениях. К тому же, можно прочитать о ней, обе княгини нашли Ентальцеву приятной и умной женщиной. Она хоть и была им по положению далеко не ровней, но благодаря своей начитанности и стремлению к самообразованию оказалась способной с ними общаться на любые темы.

Через год Ентальцевых перевели на поселение в Берёзов. И тут начались напасти. Очень суровые климатические условия. Удручающее безденежье. К этому добавилось то, что Андрея Васильевича кто-то стал изводить доносами на него. Они не подтверждались, но психологически давили. Семью перевели в Ялуторовск, но, странное дело, доносы не прекращались. Андрей Васильевич всё принимал близко к сердцу, что привело к ужасному последствию, к помешательству.

В 1841 году Ентальцева добилась разрешения отвезти мужа в Тобольск, чтобы показать его врачу-психиатру. Диагноз разбил её надежды. Три года Александра Васильевна прожила с невменяемым мужем. Он стал совершенно неуправляемым и опасным для окружающих. Она не опускала руки и до последнего дня его жизни заботилась о муже.

Андрей Васильевич скончался в 1845 году. Думая, что на этом её мучения завершены, Ентальцева обратилась к императору с просьбой разрешить ей вернуться в европейскую часть России. Позволения получено не было. Пришлось жить дальше в Сибири, существуя на небольшое пособие от государственной казны. Только в 1856 году по амнистии наследника Николая I Александра Васильевна смогла уехать в Москву. Перед смертью её подруга-декабристка Мария Казимировна Юшневская прислала ей письмо с приглашением к себе в Киев. Но Александра Васильевна ощущала, что сил на такое путешествие у неё не хватит. Летом 1858 года Ентальцева умерла.

И коли всплыла здесь фамилия Юшневской, воспользуюсь случаем сделать “шаг в сторону” и коснуться истории семейной пары Юшневских. Она позволяет задать вопрос: был ли запрет вдове Ентальцева вернуться в европейскую часть России единичным эпизодом. Нет. Когда Алексея Петровича Юшневского приговорили к каторжным работам в Сибири, Мария Казимировна написала императору письмо:

“Я же для облегчения участи мужа моего повсюду последовать за ним хочу, для благополучия жизни моей мне больше теперь ничего не нужно, как только иметь счастье видеть его и разделить с ним всё, что жестокая судьба предназначила... Прожив с ним 14 лет, счастливейшей женой в свете я хочу исполнить священнейший долг мой и разделить с ним его бедственное положение”.

В 1829 году разрешение ехать к мужу получено. Дочь Софья хотела поехать вместе с матерью, но ей отказали. Пройдут десять лет, и 10 июля 1839 года Алексей Петрович получил право выйти из тюремного режима и отправиться на “свободное” поселение. Мечтал поселиться в Иркутске, но ему не разрешили. В итоге они с женой поселились рядом с городом, в деревне Кузьминская. Минует ещё пять лет, и 10 января 1844 года Алексей Петрович поехал в село Оёк проводить в последний путь умершего декабриста Фёдора Фёдоровича Вадковского. И там при выходе из церкви с Евангелием в руках он отвесил глубокий поклон и... больше не поднялся. Товарищи наклонились к нему и обнаружили, что он скончался.

Жена декабриста думала, что раз Юшневского больше нет, то ей позволят вернуться в её имение в Киевской губернии. Но из столицы пришёл отказ. И она продолжила жить рядом с Иркутском до 1855 года. Разрешили покинуть Сибирь и уехать в Киев спустя 11 лет после смерти супруга. Там она прожила до 1863 года, умерев в возрасте 73 лет.

Три декабристки — три очень разных судьбы. И один вопрос, на который нет ответа: почему венценосец не разрешил Ентальцевой и Юшневской вернуться в европейскую часть России? Мне почему-то по этому поводу вспоминается известный историк Соловьёв. Сергей Михайлович на себе испытал, что быть историком — дело заведомо вредное и опасное. Ещё бы, Николай Павлович Романов собирался посадить его под арест за несовпадение высказанной академиком Императорской академии наук и самим императором концепций Смуты. Профессор и ректор Московского университета в описании Смуты вздумал упомянуть о “роли простого народа, пришедшего к Пожарскому и Минину”. Николай I с такой трактовкой согласиться никак не мог. Народ, по его убеждениям, был тёмен и требовал постоянного и чуткого надзора. В Смуте, по убеждениям императора, победил мудрый руководитель, а “роль простого народа” заключалась в чётком исполнении отдаваемых ему указаний. Князь Дмитрий Пожарский из знатного рода Рюриковичей и был таким руководителем, а Кузьма Минин — выходец из купеческой семьи, примкнул к нему и выполнял поставленную задачу: занимался сбором ополчения, в переводе на современный язык, был менеджером по логистике. Тогда как князь — он генеральный директор. И хочу подчеркнуть принципиальное: “народ был тёмен” — народ не тот — классика либерального жанра.

Может, и в случае с Александрой Васильевной Ентальцевой, которая не была из рода Рюриковичей, и средств, сопоставимых с теми, какими обладала урождённая Лаваль, у неё не было, проблема заключалась в том, что варить суп и стряпать пирог она с успехом могла продолжать и в Сибири. Потому и продолжали держать её в ссылке даже после смерти мужа декабриста. За что?

К слову, жена автора либеральной Конституции за всё хорошее против всего плохого, которая должна была обеспечить по истечении 15 лет наступление всеобщего равенства и полной благодати как в Париже, стала первой жертвой Петровского завода — следующего после Читы места каторжных работ горе-революционеров. Она умерла в 1832 году двадцати восьми лет. Никита Муравьёв стал седым в тридцать шесть — в день смерти жены Александры (Александрины) Григорьевны (графини Чернышёвой, родной сестры графа Захара Григорьевича Чернышёва), той, через кого Пушкин передал декабристам “Во глубине сибирских руд...” и послание к однокашнику по Лицею Ивану Пущину “Мой первый друг, мой друг бесценный...”.

В своё время взаимоотношения Николая I с родственниками осуждённых по делу о тайных обществах стали темой исследования историка М.А.Рахматуллина. В его основу легли “Записки о состоянии и домашних обстоятельствах ближайших родных государственных преступников, по приговорам Верховного уголовного суда осуждённых”. Известно, что спустя две недели после вынесения приговора декабристам император распорядился собрать сведения о материальном положении членов семей заговорщиков. На сбор сведений ушёл год. С выполнением царского повеления торопились не спеша.

В бытовом сознании тех, кто постарше, со школьной скамьи прочно утвердилось мнение о том, что Николай I всю жизнь следил за каждым движением ссыльных, оценивал детали их быта, в том числе семейного. Опасаясь общественного осуждения, он открыто не запрещал декабристкам следовать за мужьями в Сибирь, но Комитет министров принял постановление “О недозволении отправляться к ним в Сибирь детям из благородного звания, родственникам и другим лицам”. В случае же воссоединения с мужьями-каторжанами жёны обязаны были следовать правилам, с которыми читатели ознакомлены чуть раньше, когда шёл разговор о Полине Гёбль.

И только в 1856 году декабристам и оставшимся в живых восьми (из одиннадцати) их жёнам было разрешено покинуть Сибирь. Но это уже время следующего российского императора из династии Романовых.

Те, кто младше, знакомились уже с другой историей пребывания декабристов в Сибири, которая излагала другие факты. Они свидетельствовали о мерах, предпринятых по инициативе Николая I с целью облегчить материальное положение семей декабристов. Говорилось и писалось, что осуществлялись они в строго секретном порядке, поэтому ни слова об этом нет в записках и мемуарах декабристов. Что странно, так как факты отражены в известных документах и хорошо изучены. Спр’осите, в чём дело? Очевидно, полагал историк, они настолько не укладывались в рамки устоявшегося представления о Николае I, что в советское время предпочли просто умолчать о них. Документы эти увидели свет лишь в 70-е годы.

Примечателен вопрос, какой задавал себе М.А.Рахматуллин: “Что заставило Николая I уже 29 июля 1826 года, т.е. спустя чуть более двух недель после казни пятерых декабристов, распорядиться собрать сведения, содержащие “в возможной подробности положение и домашние обстоятельства ближайших родных” осуждённых по делу 14 декабря?”. Ещё более интересна логика его дальнейших размышлений:

“Осознание суровости приговора, христианское раскаяние в содеянном, просто человеческое сострадание или дальний политический расчёт? Хотя для последнего предположения и нет прямых документальных данных, оно не беспочвенно, если вспомнить об известном высказывании Николая I, сделанном под впечатлением первых допросов декабристов, проводившихся в его присутствии: “Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в неё, пока во мне сохранится дыхание жизни, пока, Божиею милостью, я буду императором”. Вместе с тем он и подумать не мог, что спустя сорок лет (1866 г.) разговоры членов тайных обществ о цареубийстве кто-то попытается реализовать (этим “кто-то” стал ишутинец Дмитрий Каракозов в неудавшемся покушении на его сына — царя Александра II)”.

Прежде всего эти материалы дают ответ на вопрос о первоначальных мотивах поступка императора, распорядившегося начать сбор сведений об имущественном положении семей декабристов. Это — реакция на поступавшие от родственников декабристов прошения об оказании им материальной помощи ввиду их бедственного положения в результате потери единственных кормильцев.

Список всех семей был разбит на 6 категорий в зависимости от имеющих нужду во вспомоществовании до лиц “с состоянием богатым и хорошим”. Уравниловки не последовало. Рахматуллин привёл характеристики положения тех семей, по которым есть соответствующие резолюции Николая I.Предлагаю ознакомиться с этим познавательным реестром:

“А.П.Барятинский: “Мать его, титулярная советница княгиня Анна Барятинская имеет двух дочерей. Она приносила жалобу, что дочери сии, получив после осуждённого брата по закону 100 душ, бросили её без всякой помощи (...) живут в Москве, а она здесь, в Петербурге, в беднейшем положении, почему и просила в пенсион жалование покойного своего мужа”. На полях против этих строк имеется канцелярская помета: “Министру юстиции 21 октября No 1315”, смысл которой прояснится далее.

A.К.Берстель: “Имеет жену и шесть маленьких детей, в совершенной бедности и болезненном положении живущую помощию добрых людей; сверх того от одной умершей родной сестры осталось пять человек детей в крайней бедности”. Собственноручная резолюция Николая I: “Сыновей распределить по корпусам (кадетским. — М.Р.), а матери дать единовременно”.

B.А.Бечаснов: “Мать его, вдова 8 класса, с дочерью, лишённой ума, живут в Кременчуге в крайней бедности, пользуясь пристанищем и пропитанием в чужих домах. В 1825 г. всемилостивейше пожаловано ей в уважение бедного состояния в единовременное пособие 600 руб.; она имеет другого сына в службе портупей-поручиком”. Резолюция царя: “Дать единовременно 600 руб.” На полях помета: “Министру императорского двора 23 октября No 1317”.

Братья А.И. и П.И.Борисовы: “Отец их, отставной 8 класса, 68 лет, имеет больную жену, двух дочерей и одного сына, без всякого состояния в самом бедном положении, поддерживается одним получаемым им пенсионом в 200 руб. в год. Он в сем году утруждал г. и. просьбою о помощи”. Резолюция царя: “Дать 400 руб.” На полях — помета, аналогичная той, что по Бечаснову.

В.А.Дивов: “Имеет мать, вдову преклонных лет (ей около 50 лет. — М.Р.), без всякого состояния, питающуюся трудами своими и благодеяниями добрых людей”. Под текстом — вопрос царя: “Узнать нужно ли что?” И на полях — помета об отправленном нижегородскому, казанскому, симбирскому и пензенскому генерал-губернатору А.Н.Бахметеву (Бахметьеву) 21 октября запросе.

И.И.Иванов: “Мать его 60 лет, быв вторично замужем за унтер-офицером Кормащуковым, имеет двух дочерей, одна, девица — при ней, в беднейшем положении, живут трудами рук своих, а с потерею сына лишились они и той помощи, которую получали от него на старости”. На этот раз резолюция царя не очень внятная: “Помочь можно”.

Братья В.К. и М.К.Кюхельбекеры: “Мать их, вдова, статская советница, преклонных лет, с дочерью девицей, не имеет ничего кроме получаемых от г. и. Марии Фёдоровны пенсиону по 1100 руб. в год. Живёт в доме другой, замужней своей дочери, имеющей состояние, но и шесть человек детей; в случае смерти сей замужней дочери, сестра её, девица, с матерью останутся вовсе без пропитания. Девица Кюхельбекер была в Екатерининском институте 6 лет классною дамою и оставила сие звание, чтобы быть при дряхлой и слабой матери”. Резолюция царя: “Я семью знаю, помочь можно, если вдова Глинкина не в живых”. На полях — помета: “генерал-губернатору Хованскому 21 октября No 1303”.

А.О.Корнилович: “Мать его, вдова, 50 лет, имеет одного сына на службе и трёх дочерей, в числе коих одна девица; состояние весьма недостаточное, но быв ещё в силах, хозяйственными распоряжениями и трудами содержала себя, а ныне по расстроенному здоровью не в состоянии обеспечить содержание своё с дочерью и ей угрожает бедность”. “Можно помочь”, — помечает Николай I.

Н.Ф.Лисовский: “Мать его, вдова, коллежская регистраторша, имеет ещё сына на службе унтер-офицером и дочь девицу. В крайне бедном положении, живут трудами рук своих и пользовались пособием сына, с потерею же его бедность их ещё увеличилась, о чём она объясняла в поданном в 1826 г. на высочайшее имя прошении”. Вновь резолюция: “Помочь можно”.

A.С.Пестов: “Отец его, коллежский советник, с многочисленным семейством в крайних обстоятельствах, имеет более 60 тыс. руб. долгов, на удовлетворение которых описывается к публичной продаже его имение, состоящее из 200 душ крестьян”. — “Помочь можно после”.

B.К.Тизенгаузен: “Отец его, отставной титулярный советник, находится в бедном положении, преклонных лет и слаб здоровьем, и у него ещё четыре сына, от коих со дня отдачи в Кадетский корпус не имеет уведомления, а по собранным сведениям, они все на службе. Жена преступника Тизенгаузена имеет двух малолетних сыновей и дочь, в крайнем положении. В сем году утруждала г. и. о назначении ей ежегодного содержания на воспитание детей до узаконенного возраста, а потом о принятии их в казённые заведения”. Николай I поставил большой знак вопроса. Рядом написано, по всей вероятности, рукой Дибича: “Высочайше повелено, как про Янтальцову сказано”.

А.П.Арбузов: “Имеет родного брата и двух сестёр с достаточным имением. Примечание. Имение сие находится в неправильной тяжбе с незаконнорождённым сыном покойного родного дяди их, майора Завьялова, титулярным советником Завьяловым, завладевшим сим родовым имением, каковая тяжба продолжается без всякого успеха с 1805 г. и вовлекла их в значительные издержки. Ноне дело находится в Новгородской палате Гражданского суда”. Текст на полях отмечен скобкой и знаком NB, а резолюция царя гласит: “приказать не медля кончить” На полях же — карандашная помета: “министру юстиции 21 октября No 1316”. Тональность указания самодержца и известное всем внешнее неприятие им внебрачных отношений не оставляют сомнений, в чью пользу было решено столь затянувшееся дело.

Д.А.Щепин-Ростовский: “Мать его, вдова, капитанша, княгиня Ольга, состояния посредственного и обременена долгами. Примечание. Означенная княгиня утруждала уже неоднократно г. и. просьбами о приказании предоставить ей во владение оставшееся после сына преступника имение, ибо некоторые однофамильцы несправедливо домогаются доказать право на наследство онаго, о чём началось уже дело”. На полях рукой Николая I написано: “поручить решить М.П.” и карандашная помета: “министру юстиции 21 октября No 1311”.

К.П.Торсон: “Мать его в бедном положении”. Резолюция царя: “кажется, я ей дал уже” и всё та же канцелярская помета на полях: “санкт-петербургскому военному генерал-губернатору 21 октября No 1305”.

А.В.Янтальцев (Ентальцев): “Мать его, вдова, подполковница, и жена бедного состояния”. Резолюция царя: “можно давать не в виде пенсиона, а просто ежегодно в виде вспомоществования”.

В.И.Штейнгейль: “Жена его и девять человек детей в расстроенном положении, а тёща, действительная статская советница Вонифатьева, в крайней бедности”. Резолюция царя: “сыновей в кадеты”. Может, такое внимание к семье бывшего барона объясняется репликой Николая , оброненной им во время допроса Штейнгейля в январе 1826 года. В ответ на слова барона о том, что он “ни мыслями, ни чувствами не участвовал в революционных замыслах; и мог ли участвовать, имея кучу детей!”, государь прервал его: “Дети ничего не значат, твои дети будут мои дети!” И действительно, заботу о них он взял на себя. Вообще, надо сказать, что и его отношение к Штейнгейлю — автору, пожалуй, наиболее содержательного критического послания Николаю I из Петропавловской крепости, значительная часть которого была дословно включена в “Свод показаний членов злоумышленного Общества о внутреннем состоянии государства” и послужила впоследствии (как и весь “Свод”) негласной основой для ряда преобразований, осуществлённых в николаевское царствование, — было особым (возможно, именно в силу практической полезности предложенных им мер совершенствования социально-экономических и политических структур государства).

Наверняка есть связь этого решения с резолюцией Николая I от 27 декабря 1836 г. на докладе А.X.Бенкендорфа о просьбе Штейнгейля перевести его в Ишим или другой ближайший к центральной России город “для возможного утешения моего невинного, но не менее страждующего семейства”. Для убедительности он добавил, что четверо его сыновей “может быть, кровью запечатлеют верноподданническую благодарность”. Просил также Бенкендорфа исходатайствовать ему прощение в сердце государя. Резолюция растроганного, видимо, таким обращением царя была великодушной: “Согласен, давно в душе простил его и всех”. Конечно, можно и должно сомневаться в искренности заявления императора о прощении всех, ибо несколько ранее А.Ф.Бриген, просившийся из забытого Богом Пелыма в “место поюжнее”, получил отказ самодержца: “Начали все проситься, надобно быть осторожным в согласии”.

Работа историка примечательна не только конкретикой, но и размышлениями над мотивами решений государя:

“Судя по содержанию других резолюций, можно уверенно заключить, что Николай I, принимая решение об оказании помощи, сознательно делал различие между декабристами — “государственными преступниками” в его глазах — и их семьями.

Каковы же мотивы, побудившие Николая I к такому беспрецедентному для российских государей шагу — оказанию материальной помощи и иного рода поддержки семьям своих политических противников? Первое, наиболее простое объяснение видится в том, что он сам к этому времени был отцом пятерых детей, и ему как человеку верующему не были чужды чувства сострадания, милосердия и великодушия. К этим именно чувствам взывали обращения к нему жён и матерей осуждённых декабристов, искренне видевших в нём единственного защитника и спасителя. Надо принять во внимание, что не только сам Николай I, но и другие члены императорской фамилии, воспитанные в христианском духе, не чурались оказывать помощь нуждающимся семьям декабристов.

С другой стороны, вполне возможно, что Николай I не мог ставить знак равенства между декабристами — “государственными преступниками” и их безвинными членами семей. К тому же он, видимо, не сомневался в том, что реакция на события 14 декабря той части общества, которая поспешила засвидетельствовать ему свою верноподданность, и есть мнение большинства, и, вероятно, был искренне убеждён, что “все хотят видеть свои семьи очищенными от подобных личностей и даже от подозрений этого рода”.

Ещё один момент, пожалуй, сыграл немаловажную роль в том, чтобы подвигнуть Николая I на оказание помощи семьям декабристов — чётко выраженный патримониальный характер обращения к царю в поданных лично ему или через соответствующие инстанции прошениях. Все они адресованы Николаю I как высшему защитнику, что в полной мере отвечало и его собственным представлениям о долге и обязанностях самодержца — решение всех дел по личному усмотрению, по личной воле, наконец, по настроению. Об этой едва ли не самой типичной черте самовластного образа российского правления Н.М.Карамзин писал так: “У нас не Англия, мы столько веков видели судию в монархе и добрую волю его признавали вышним Уставом... В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит и любовь первых приобретается страхом последних... В монархе российском соединяются все власти, наше правление есть отеческое, патриархальное”.

Будучи глубоко убеждённым в том, что “лучшая теория права есть добрая нравственность”, Николай I и в деле оказания помощи семьям декабристов, равно как и в решении многих других дел, в том числе и государственного масштаба, руководствовался этим правилом. В противном случае, вникая в суть положения отдельных семей декабристов, трудно объяснить, почему к одним самодержец проявлял известную благосклонность, а о других, явно заслуживающих большего его участия, даже не задумывался (напрашивающееся объяснение о влиянии на решение царя их поведения на следствии содержанием имеющихся следственных материалов не подтверждается). И последнее уточнение, касающееся взаимоотношений царя и семей декабристов. Представляется большой натяжкой расценивать решение жён декабристов следовать за своими мужьями в Сибирь не как “замечательный пример супружеской верности и самопожертвования”, а как своеобразную форму общественного протеста, смелый и осознанный “вызов обществу”. Заметим, что 25 лет спустя после декабрьских событий (в 1851 г.) Николай I, вспоминая о решении жён декабристов ехать в Сибирь, в частном разговоре сказал буквально следующее: “Это было проявлением самопожертвования, преданности, достойное уважения тем более, что так часто можно было видеть обратное”.

Как помните, Николай I неизменно следовал привычному правилу произносить на людях красивые и правильные слова. Он не отличался любовью к алкогольным напиткам, но знал, что лучший тост-экспромт тот, что приготовлен заранее и произнесён в нужное время.

Но подытожим: таким образом, как свидетельствуют архивные документы, примерно двум десяткам семей декабристов императором Николаем I была оказана реальная помощь. Одним из них — единовременными и ежегодными денежными пособиями, другим — содействием в устройстве малолетних детей в престижные учебные заведения, что гарантировало им в дальнейшем относительно благополучное продвижение по общественной лестнице, третьим — и деньгами, и устройством детей. Всё это делалось не только без огласки, но в строго секретном порядке, и потому царя нельзя заподозрить в стремлении рядиться в тогу правителя сурового, но справедливого и великодушного. Автор приводит цифры денежной помощи семьям преступников. Помощь составляла от двухсот до тысячи рублей и могла быть как единовременной, так и ежегодной. Однако родственникам большинства осуждённых из-за бюрократической рутины пришлось дожидаться, как свидетельствуют архивные документы, примерно год.

Чем в конце концов руководствовался император, оказывая помощь родственникам тех, кто хотя бы помыслил лишить его пусть не жизни, но власти, сказать точно нет возможности. У нас, как в условии задачи из школьного учебника математики, дано: деньги вручались из рук в руки. Через полицмейстеров или приставов (бывало, что и сам дежурный генерал Потапов выдавал), под расписку. Причём Потапов всегда напоминал, что делать это нужно “без лишней огласки”. И это тоже в соответствии с уже сказанным: Романовы умели хранить свои тайны.

Продолжая указывать на значимые и поворотные события в личной судьбе Николая I, скажу, что завершение в чём-то рутинного дела оказания материальной помощи родственникам декабристов стало для него следующей, пятой, вехой его царской карьеры.

(Продолжение следует)