АЛЕКСАНДР РАЗУМИХИН НАШ СОВРЕМЕННИК № 2 2026

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

АЛЕКСАНДР РАЗУМИХИН

НИКОЛАЙ I

Житие несвятого

Продолжение. Начало см. в № 10, 11, 12 за 2025 год и № 1 за 2026 год.

ВАРШАВСКАЯ КОРОНАЦИЯ

Глубоко ошибается тот, кто думает, что после подавления восстания у Николая I кроме допросов заговорщиков и определения меры наказания каждому из них других забот не было. Политическая борьба за власть, начатая им в период междуцарствия, день ото дня становилась только масштабнее. Так что ощущение безопасности не приходило. Все силы своей души, в которой, может, и было мало насущно необходимого молодому государю, уже в марте пришлось бросить на организацию похорон Александра I, останки которого были доставлены в Петербург из Таганрога.

Несколько месяцев гроб с телом покойного монарха перемещался из города в город по маршруту Таганрог–Харьков–Курск–Орёл–Тула–Москва–Новгород и 6 марта был торжественно ввезён в столичный Санкт-Петербург. 13 марта состоялись похороны. Понимаю, большинство сегодняшних читателей, тех, что помоложе, видевших не одну панихиду по телевизору, и даже тех, кому довелось видеть скорбный обряд после смерти очередного генсека, сочтут событие не столь значимым. Но я не о внешней стороне траурной церемонии. Хотя и она способна поразить своими масштабами. Чтобы дать хоть малое представление о событии, позволю себе воспроизвести часть ритуала, с которым довелось познакомиться в книге историка Екатерины Болтуновой “Последний польский король. Коронация Николая I в Варшаве в 1829 г. и память о русско-польских войнах XVII — начала XIX в.”:

“За богато декорированной колесницей с гробом Александра I от Московской заставы до Казанского собора, где был устроен катафалк, а затем, неделю спустя, от Казанского собора до Петропавловского, где монарх нашёл упокоение, шли молодой император Николай I, представители монаршей фамилии и двор. Здесь же шествовали члены Сената и Синода, Государственного совета, генералы и офицеры, чиновники и учителя, купцы и ямщики — одним словом, вся столица огромной Российской империи. Дома вдоль основного движения шествия были убраны траурными лентами и фестонами, о событии писали все газеты, о нём сообщали на улицах разъезжавшие по городу герольды, а доступ на устроенные для наблюдения “места и помостки... при всех заборах, решётках и в обоих ярусах гостинаго двора” можно было получить, заплатив баснословную сумму 100 руб.

Шествие было “закутано” в бесчисленные флаги и знамёна, составлявшие вместе визуализированный императорский титул. Здесь были гербы более 40 земель — от Ярославля и Рязани до Казани и Астрахани, от Нижнего Новгорода и Перми до Курляндии и Кабарды. В шествии прошли грузинские цари и царевичи, карабахский хан и калмыцкие князья, а также чины Российско-Американской компании, представлявшие интересы империи на Аляске. Колесницу императора сопровождало православное духовенство, а священники евангелической и армянской церквей, выйдя из дверей храмов на Невский проспект, “при приближении процессии в безмолвии, подобающем для благодарения и благоговения, кадили августейшему усопшему”. Любой наблюдавший за петербургским действом должен быть увидеть: империя покойного Александра разнообразна и обширна, а её границы простираются за пределы Евразийского континента”.

Зная натуру Николая Павловича, можно представить, сколько времени и усилий при его въедливом подходе к исполнению любого дела потрачено им на подготовку действа такого масштаба. Но повторю, это только внешняя сторона торжественной церемонии. Нас же интересует политическая составляющая мероприятия. Судя по тому, какие император предпринял действия во время организации похорон Александра I, именно тогда он всерьёз стал обдумывать необходимость кроме традиционной коронации в Москве провести коронацию и в Варшаве. С чего бы это? Никогда такого не бывало, и вдруг...

Довольно часто можно услышать: “Нет ничего более постоянного, чем временное”. И есть не столь известная, однако не менее действенная фраза-антитеза: “Нет ничего временнее того, что определено “на все времена”. Её довелось “применить” к себе Николаю Павловичу в самую начальную пору своего царствования.

Уже на следующий день после обнародования манифеста о вступлении Божьей Милостию на “Прародительский Престол Всероссийской Империи” Николай I издал ещё один манифест, обращённый на сей раз подданным, живущим в Царстве Польском. Из него следовало, что в соответствии с Конституционной хартией, по которой “Царство Польское навсегда присоединено к Российской империи”, Манифест, объявленный подданным 12 (24) декабря, “распространяется в равной степени на Царство Польское”. Посему повелевалось “всем и каждому, кого это касается”, чтобы “с сим Манифестом в царстве ознакомлены были и выполнили все предписания в нём содержащиеся относительно восшествия на престол и чтобы принесена была присяга на верность подданства”. Одновременно новый император объявлял, что все права, данные полякам ранее царём Александром I, сохраняются: “Через сие я обещаюсь и клянусь перед Богом, что буду соблюдать Конституционную хартию и приложу все свои усилия для её сбережения”.

Суть в том, что в соответствии с дарованной в 1815 году Александром I Царству Польскому Конституционной хартией (по сути, конституцией) законодательно была закреплена обязанность российских монархов короноваться в Варшаве, произнося при этом клятву: “Обещаюсь и клянусь перед Богом и Евангелием, что буду сохранять и требовать соблюдения Конституционной хартии всею моею властью”.

Но одно дело — наследовать власть, и совсем иное — во всём соглашаться с предшественником. Решение брата Александра I даровать Польше особые права, ограничивающие власть российского императора, Николай I не поддерживал. Ещё бы. Будучи на престоле, Александр I в 1815 году остановил свой выбор на более чем странном варианте политической реформы. Царство Польское включалось в состав империи на правах исключительно широкой автономии: оставались польские деньги, польская армия, польские законы, польский язык и даже метрическая система мер. Что касается верховного правителя, то наследственным монархом Польши по-прежнему являлся русский царь.

У идущего во власть Николая Павловича возникал соблазн отказаться от идеи коронации и от клятвы соблюдать Конституционную хартию. Однако в ситуации ожидаемого вооружённого восстания декабристов начинать царствование с “войны на два фронта” молодой государь не решился. Понимал: если пойти поперёк прежнему соглашению, волнений в Польше не избежать. Поэтому за день до мятежа в Петербурге император и подписал манифест, в котором им была дана предписанная Александром клятва соблюдать польскую конституцию.

Междуцарствие в форме переписки братьев-царевичей длилось три недели. Эпопея с Варшавской коронацией обернулась долгой и занудной, растянувшейся на три года, перепиской Николая I с Великим князем Константином Павловичем. Тот продолжал жить в Варшаве, женат был на польке и наделён был в Польше широкой властью и немалым воинским контингентом. Тема диалога на высшем уровне — проведение коронации в Варшаве: когда, в какой форме, с каким содержанием? Константин, казалось бы, всячески поддерживал скорейшее проведение церемонии. Николай же, напротив, ещё за несколько месяцев до её проведения писал брату, что, думая о предстоящей процедуре, “испытывает отвращение”. Логику его понять легко. Польша — часть России. Ограничивать свои права конституцией молодой император не намерен. Почему в ситуации, когда у россиян конституции нет и он её вводить не намерен, полякам такая вольница предоставляется? Соглашаться с этим — значит, идти на “унижение”.

Надо признать, даже “смутное время” из памяти россиян ещё не исчезло.

А ещё следует учесть нескрываемый сепаратизм поляков и стремление их к самоопределению, подтверждённые более чем серьёзными фактами, той же резнёй во время так называемой Варшавской заутрени в Чистый четверг Страстной недели 1794 года, когда в ходе восстания Тадеуша Костюшко горожане-католики ворвались в православный храм и перебили до 500 собравшихся безоружных солдат Киевского полка (всего в тот день в Варшаве было убито около 4 тысяч русских, треть из которых составляли гражданские лица). К восстанию жителей польской столицы призывали звоном колоколов костёлов.

Да и в войне 1812 года на стороне Наполеона выступили около 120 тысяч поляков (достаточно упомянуть польские легионы Юзефа Понятовского на Бородино, пожар и бесчинства поляков в Москве после её сдачи).

Тут вполне можно ожидать, что поляки расценят этот жест России как её слабость. В итоге, приняв решение о коронации в Варшаве, Николай убедил себя взглянуть на неё как на некую попытку потрафить полякам в надежде, что “жертва, которая так трудна”, окажется “полезной” для приобретения лояльности польских подданных. Кроме того, ситуация усугублялась всё тем же семейным фактором. Провозглашение себя российским императором происходило на фоне сложного противостояния с братом Константином. Исключить вариант, что горячие головы в Варшаве затеют возведение Великого князя Константина Павловича на королевский престол даже вопреки его воле, было нельзя. Отдельный манифест, как свидетельство, что именно он, Николай, является императором Всероссийским, а равно и царём Польским, позволил на какое-то время, во-первых, “нейтрализовать” Константина, во-вторых, обеспечить в какой-то мере безопасность империи на западных границах.

Торжественная коронации Николая I в Варшаве началась 12 (24) мая 1829 года. Она утверждала “бытие Царства Польского навсегда нераздельным с Империей Российской”.

Непосредственно на церемонии в Сенаторском зале Королевского замка император был в форме генерала войск польских с мантией красного цвета, с горностаем и вышитыми орлами. Так как традиционной польской короны к тому времени не существовало — предыдущие были уничтожены ещё в 1795 году прусским королём Фридрихом Вильгельмом III, — Николай Павлович остановил свой выбор на одной из российских корон, той, в которой в 1730 году взошла на престол Анна Иоанновна. Большая, с бриллиантами, она с того времени получила название “Польской”.

“Польская” коронация Николая I вошла в историю как первая для российских самодержцев. Причислить её к заслугам российского венценосца?

И она же стала последней. Получается, этот факт тоже надо признать “заслугой”, вписанной в реальность взаимоотношений императора с поляками.

Реальность же была такова, что ещё во время церемонии поминовения Александра I в Варшаве (считай, в западном пограничье его империи) проявилось отличное от официального имперского понимание статуса Польши. Поляки всем своим поведением демонстрировали любовь Александру — королю Польши, но не императору Российскому. Сошлюсь на вывод, сделанный Екатериной Болтуновой:

“Поляки хоронили своего короля, и это было для них самым главным. Тот факт, что их король являлся одновременно российским императором, был признан, но удивительным образом к Российской империи это не имело почти никакого отношения. Будучи королём польской земли, территории обширной, разнообразной и величественной, он был одновременно императором в России, которая являла собой, если смотреть на обряд похорон в Варшаве, одно сплошное белое пятно. Иными словами, территория, входившая в состав Российской империи на правах автономии, не считала необходимым осмыслять или даже просто отмечать это обстоятельство. При этом, как ни удивительно, из Петербурга или хотя бы из варшавской резиденции великого князя Константина Павловича не поступало предписаний, прямых или косвенных, “заметить” огромную территорию к востоку от границы Царства Польского”.

В наши дни можно встретить мнение, что, будучи фактически наместником Польши, Константин не противился восстановлению поляками своей государственности. Не собираясь защищать Великого князя, не могу не спросить: а каким образом решал тогда польский вопрос император? Молодой государь счёл за благо не противоречить Константину и не вмешиваться в “польские дела”. Он лишь высоко отозвался о выучке польских войск. Никаких замечаний сделано не было. Как, впрочем, судя по всему, и выводов. И это всего за год до начала Варшавского восстания.

Тут уместно провести некую параллель. За одну “линию” поведения Николая I можно принять его решение скрыть показания ряда декабристов в ходе следствия. За другую “линию” надо признать факт, что николаевский манифест, обращённый к Царству Польскому, не был включён в Полное собрание законов Российской империи. От документа с императорской клятвой, его собственной клятвой, принесённой польской конституции, похоже, ему хотелось отрешиться и забыть, что такое было.

Чем объяснить такое цензурирование? Прятать голову в песок, а проще говоря, делать вид, что проблемы нет, в надежде что “как-нибудь само рассосётся”, — к сожалению, одна из характерных черт правления Николая I.Кто из братьев больше повинен в возникновении Польского восстания 1830-1831 годов, сегодня уже неважно. Факт тот, что утопическая политика Николая I (основы которой заложил ещё Александр I), наделившая подданных в Царстве Польском политическими правами, каких была лишена большая часть подданных в империи, не могла не нарушить политического равновесия. Восстание стало крайней формой реализации этих прав. Серьёзные сложности с осмыслением происходивших процессов оказались непосильными для молодого государя.

Кто-то, допускаю, скажет, что мои соображения рождены сегодняшним днём, а тогда ничто не предвещало ничего печального. Но ведь слова Бенкендорфа трудно расценить как голос из XXI века. Читаем его “Воспоминания”, где он, очевидец и непосредственный участник событий, находившийся рядом с Николаем I, пишет про “цесаревича, привыкшего в продолжение стольких лет не нести иных обязанностей, кроме тех, которые он сам на себя налагал, и повелевать как первое лицо, тогда как теперь ему надлежало, по крайней мере по виду, давать пример покорности. Зная, что не один голос поднимется против его самовластных действий и против его насильственной, часто переходящей всякую меру строгости, он страшился проницательного взгляда своего брата”.

Я даже не стану оценивать степень приукрашивания, какая присутствует в его “объективных” заметках о братских отношениях Николая и Константина, которые крайне затрудняли государя. Ему приходилось идти средним путём: “надо было или поссориться с старшим братом, которого сам он признал своим монархом и который уступил ему престол, или, предпочтением братских связей благосостоянию края, упасть навсегда в мнении польских своих подданных”. Александр Христофорович счёл нужным сказать, что “Государь умел, конечно лишь временно, выйти из этого двусмысленного положения благородною твёрдостию в отклонении разных желаний своего брата”.

Но не могу их не соотнести с другими воспоминаниями — графини Антонины Дмитриевны Блудовой, которая воспроизводит события, имеющие отношение к предшествующему периоду 1828 года. И это к тому же не суждение многоопытного царедворца, а размышления ребёнка:

“Для нас, детей, это был золотой век, но для людей во власти трудное время. Помню, что Государь думал отправить часть польской армии в поход, и мысль эта была так же счастлива, как и справедлива: для поляков удовлетворено бы было и самолюбие личное, и славолюбие национальное.

Война с турками для них была народным преданием, священным; а товарищество с русскими, воинское братство в деле, равно симпатичном обеим национальностям, могло бы, может быть, и вправду сблизить, если не слить нас друг с другом.

Великий князь Константин Павлович не согласился с этим мнением, хотел удержать, сохранить свою армию; и точно он сохранил её в целости против себя и России. Помню, что батюшка и все наши друзья находили это большой, несчастной ошибкой; но положение Великого Князя и отношения Государя к нему были такие особенные, такие ненормальные, что уступка желания старшего брата была необходима”.

Но голос ребёнка был не единственным отражением очевидной ситуации, которая вылилась в большую проблему для России. Ещё один из участников Венского конгресса 1815 года, решения которого определяли границы и суверенитет Голландии и Бельгии, Люксембурга и Венецианского королевства, Мальты и Франции, Ватикана и Германского союза, Норвегии и Швеции, Швейцарии и Царства Польского... так вот, один из участников конгресса, канцлер Пруссии Карл Август фон Гарденберг, по поводу Царства Польского и России сразу предупредил:

“Сила Российской империи скорее ослабнет, чем увеличится от этого нового Польского королевства, под скипетром одного с ней государства находящегося... Если же поляки будут пользоваться привилегиями, которых нет у русских, скоро дух двух наций станет в совершеннейшей оппозиции”.

Тогда Александр I его предупреждению внял и... В том же 1815 году полякам была дарована конституция — самая либеральная в Европе на тот момент. Затем царю-реформатору понадобились 4 года, прежде чем он затеял проведение работы по созданию проекта будущей российской конституции (над проектом работали Н.Н.Новосильцев и П.А.Вяземский). Его подготовили за год. Документ даже получил оригинальное название — “Государственная Уставная грамота для России”. Однако он так и не увидел свет. Конституционное правление в России тоже не состоялось. Зато спустя пять лет состоялось восстание декабристов.

После него, можно сказать, что Варшавская коронация — это была очередная попытка решить ещё одну проблему привычным способом, “по-семейному”. Думать, что Николай Павлович не замечал происходящего, не приходится. Покидая Варшаву, он сказал императрице: “Мы были здесь как на вулкане, который уже десять лет как грозит нам извержением”.

Для тех, кто полагает, будто повторяемость поведенческой характеристики “по-семейному” исключительно случайна, вынужден сделать разъяснение. Но сначала сформулирую вопрос, интересный пониманием логики формирования отечественной исторической конструкции. Все историки, прежние и нынешние, постоянно сравнивают властителей России: Павла и его сыновей. Мне хотелось бы, чтобы читатели расширили круг сравнений: Павла и Петра III, Николая I и Александра II и далее до Николая II. Заодно включив в этот ряд Константина, хотя, конечно, императором он не стал, но царских кровей был. И вопрос будет довольно неожиданный: насколько ощутимой помехой для императора Николая I был его брат Константин?

Сложность в отношениях между братьями отмечали многие современники, находившиеся на разных ступенях административной лестницы, например А.Х.Бенкендорф и П.Г.Дивов. Вот и в ситуации с разыгрыванием польской карты следует увидеть, как в начале царствования Николай Павлович избрал внешне благородно-красивую роль галантного правителя, который озабочен тем, что судьба уготовила ему место на троне. И он испытывает душевную потребность постоянно извиняться перед братом Константином, чьи права на царство по праву рождения были как бы им попраны. Искренна была эта позиция, или того требовала избранная роль? Имеется достаточно правдоподобное свидетельство П.В.Долгорукова со ссылкой на небезызвестного Д.Н.Блудова, который в 1832 году станет министром внутренних дел:

“...Николай Павлович при жизни Константина не считал себя настоящим государем, а лишь, как бы сказать, наместником законного царя Константина; во всём отдавал ему отчёт, без совета с ним не предпринимал ничего важного; приказал сообщать ему даже копии с самых секретных дипломатических бумаг, и на совет Кочубея утвердить составленные “Комитетом 6 декабря” проекты (комитет готовил проекты преобразований государственных учреждений и государственного управления. — А.Р.) Николай отвечал: “Как же я могу сделать это без согласия брата Константина Павловича? Ведь настоящий-то, законный царь — он; а я только, по его воле, сижу на его месте!”

Выражение “это место”, когда речь заходила о престоле, чрезвычайно характерно для лексики Николая Павловича на протяжении всей его жизни.

Граф П.Д.Киселёв в своих записках о Николае I свидетельствовал, что во время одной из бесед Николай Павлович сказал о себе: “...я часовой, получивший приказ, и стараюсь выполнять его как могу”. Насколько лукавы были его слова, судить трудно, но они были для него характерными.

К сожалению, “тайные” проекты реформ Александра I и “дворянских революционеров”, а позднее Николая I и образованной части дворянства, были парадоксально совпадающими по многим параметрам. Одно их роднило полностью — они начинались, потом бросались, и обсуждать их гласно, особенно печатно, было непозволительно как в период после 1826 года, так и в “мрачное семилетье” 1848–1855 годов.

Чем объяснить саму зависимость Николая Павловича от Константина Павловича? Для понимания ответа на вопрос придётся обратиться ко времени появления второго сына императора Павла на свет. В работе сотрудника журнала “Русская Старина” К.М.Плавинского “Историческая характеристика цесаревича Константина Павловича” читаем о том, что даже “в мелочах Екатерина была готова видеть предзнаменование судьбы, которую она готовила своему второму внуку. Рассказывая в одном из своих писем к Гримму о рождении Константина Павловича, она писала: “Этот послабее старшего брата, и чуть коснётся его холодный воздух, он прячет нос в пелёнки, он ищет тепла”. А чуть позже: “Это слабое существо: криклив, угрюм, никуда не смотрит, избегает света. Я за него не дам десяти копеек; я сильно ошибусь, если он останется жив”. Тогда как в своих мечтах она представляла, будто его инстинктивно в колыбели тянуло туда, под благодатное небо юга, на берега Босфора, где она уже готовит ему корону. Странным образом в работах историков эта мысль всегда сопровождала цитату из письма Екатерины.

Ей бы тогда не о королевской короне внука думать, а задуматься по поводу непроизвольного движения младенца, прячущего маленький носик в пелёнки. Понимаю, Екатерина не могла знать то, что немецкий психоневролог Г.Хоффман в середине XIX века описал как склад нервной системы, дав наблюдаемому им мальчику прозвище “непоседа Фил”. С 60-х годов XX века расстройство рассматривали в рамках минимальной мозговой дисфункции. И только в 1980 году оно было классифицировано как самостоятельное заболевание, которое относится к числу наследуемых патологий. Сегодня, полагаю, немало людей и прежде всего медики знакомы с её распространённым названием — синдром дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ).

Прошу извинить за совсем не лирическое отступление. Но оно объяснит многие поведенческие отклонения, какими была наполнена жизнь Великого князя Константина. И не только его, а практически всех представителей рода Романовых. Что поделать, с генетикой не поспоришь. Так уж вышло, что на Константине заболевание проявилось сильнее всего. Хотя в той или иной мере сказалось и на остальных Романовых, Николай здесь не исключение. Но рассматривать склад нервной системы, присущий СДВГ, нагляднее на Константине.

Сначала перечислю основные симптомы, которые сигнализируют о заболевании:

гиперактивность,

нарушение внимания,

проблемы с концентрацией,

лёгкие неврологические нарушения,

частая смена настроения,

нарушение восприятия,

чрезмерная импульсивность,

повышенная тревожность и плаксивость,

повышенная утомляемость.

Далее надо сказать о причинах СДВГ. Они бывают генетическими (повторю: СДВГ из числа наследуемых патологий; медицинские детали я опущу). Другая группа причин имеет психосоциальные корни. Без особой градации перечислю основное: наибольшее значение имеет семейный микроклимат, социально-бытовые условия, детско-родительские отношения и скандалы в семье, гиперопека и педагогическая запущенность, физические методы наказания, распад семьи. Сопоставлять с тем, что происходило в семье Павла I, читатели могут самостоятельно.

В чём проявляется синдром дефицита внимания с гиперактивностью? В расстройстве развития, в характерной неуправляемости поведения, в трудности сосредоточиться и поддерживать внимание, в повышенной отвлекаемости на стимулы, в рассеянности во время уроков, в заносчивости, самонадеянности, вспыльчивости, строптивости, капризности и необщительности. А первым очевидным, классическим, симптомом синдрома, замечено, оказывается тот самый невинный носик новорождённого, который ищет тепла, утыкаясь в пелёнки.

Как бы кто ни понимал личность Великого князя Константина и те странности его поведения, которым окружающие, а впоследствии историки всегда находили красивые объяснения, вроде того, что непременно добавляли к словам Екатерины Великой (“точно его инстинктивно в колыбели тянуло туда, под благодатное небо юга, на берега Босфора”), носиком ведь дело не ограничивалось. На семейно-бытовую драму Романовых тогда не было возможности взглянуть сквозь призму врачебных предписаний. Но сегодня можно по-иному оценить те наблюдения воспитателей и приближённых к семье, которые видели Константина мальчиком-подростком и даже позже, уже юношей.

Ведь и мысли не было у К.М.Плавинского, давшего историческую характеристику цесаревичу Константину Павловичу, опорочить Великого князя. Он из лучших побуждений собирал реалии, имеющие отношение к царственной особе:

“Константин Павлович был человеком первых впечатлений, со всеми хорошими и дурными последствиями подобного свойства: необычайной живостью, горячностью, быстрыми переходами от одного настроения к другому ипр.

В этом особенно сказывалось его сходство с отцом, императором Павлом. Этой же его особенностью следует объяснить и преимущественную любовь к нему императора Павла.

Уже в детстве Константин Павлович обнаруживал крайнюю живость и неровность характера.

По словам Лагарпа, редко можно встретить детей до такой степени живых, каким был великий князь Константин. У него не было ни одной минуты покоя, он постоянно был в движении и, по образному выражению его воспитателя, непременно выпрыгнул бы из окна, если бы за ним не следили.

Минуты, в которые удавалось сосредоточить его внимание на чём-либо одном, выдавались крайне редко, и невнимание его в детстве было так велико, что он, по словам его биографа, беспрестанно переходил от одного предмета к другому и интересовался только разнообразием и быстрой сменой впечатлений, производимых окружавшими его предметами.

Кроме того, по наблюдению Лагарпа, в нём ежедневно замечалось колебание мнений об одном и том же предмете, и его ветреность должна была внушать опасение за его будущий характер.

Этого следовало ожидать ввиду того, что маленький Константин отличался капризами, нетерпением и упрямством; что вспышки раздражения проявлялись у него часто и неожиданно и сопровождались такими припадками злобы, что их нельзя было оставить без внимания.

Он часто поступал наперекор своему наставнику, прямо отказывался исполнять его требования, бросал книги, бумагу и перья на пол, стирал арифметические задачи, написанные на его чёрном столе, и эти проявления непослушания сопровождались гневными движениями и сильной яростью.

При этом припадки вспыльчивости проявлялись у Константина Павловича столь быстро и неожиданно, что, по словам Лагарпа, предупредить их было весьма трудно и даже вовсе невозможно. В довершении всего, они отличались какою-то злобностью, свидетельствовавшей, что где-то, в глубине его натуры, таятся дикие, необузданные инстинкты.

Так, однажды, в возмездие за полученный выговор, он в припадке бешенства укусил Лагарпу руку. Смесь ласки и неудержимого стремления причинить физическое страдание проявлялась у Константина Павловича и в его отношениях к невесте, принцессе Юлии Кобургской, впоследствии великой княгине Анне Фёдоровне.

По словам графини В.Н.Головиной, юная принцесса подвергалась одновременно и его грубостям, и его нежностям, “которые одинаково были оскорбительны. Он ей ломал иногда руки, кусал её, но это было только предисловие к тому, что ожидало её после замужества”.

Вообще черты жестокости, проявлявшиеся в характере юного Константина Павловича, наводили многих из его современников на грустные размышления.

“С каждым днём, — писал о нём Ростопчин в 1796 году, — он обнаруживал всё более и более недобрых качеств и обещает уподобиться Петру Жестокому и Дионисию Сиракузскому. В маскараде, данном по случаю его брака, он позволял себе выходки и дерзости, а во дворце, назначенном для его жительства после свадьбы, отвёл холодную комнату для того, чтобы сажать туда под арест своих неисправных придворных кавалеров”.

Даже великий князь Александр Павлович, чрезвычайно любивший Константина, и тот писал о нём Лагарпу 21 февраля 1796 г.: “Он меня часто огорчает. Он теперь горяч более, чем когда-либо, весьма своеволен, и часто прихоти его не согласуются со здравым рассудком. Военное ремесло вскружило ему голову, и он иногда жестоко обращается с солдатами своей роты, которую он образовал, и начало которой вы видели”.

На одном из бывших у императрицы Екатерины вечерних собраний, отличавшихся, как известно, при полной свободе обращения чрезвычайною вежливостью и утончённым обхождением, Константин Павлович, бывши уже взрослым мальчиком, вздумал бороться с графом Штакельбергом и, пользуясь своей физической силой, обошёлся с этим стариком слишком немилосердно: грохнул его на пол и сломал ему руку.

После своей женитьбы великий князь Константин Павлович стал забавляться тем, что в манеже Мраморного дворца стрелял из пушки, заряженной живыми крысами”.

Военное ремесло, вскружившее Константину голову, — тема, затронутая старшим братом Александром, заслуживает особого внимания. За точку отсчёта тут предлагаю взять Петра III. Вкратце о нём, буквально в нескольких словах. Если при этом у кого из читателей будут возникать какие-то параллели, будем справедливо считать, что я ничего вам такого не говорил, вы сами этой геометрией занимались. Я же выделю всего три чёрточки, характеризующие его, имеющие отношение к теме, которая нас интересует. Тем более что подробного и обширного обзора его поведенческого портрета у меня нет. Итак: склад ума Петра III был инженерно-математический. Он охотно изучал математику, военное дело, фортификацию и с большим трудом выдерживал уроки истории и других гуманитарных дисциплин.

Приходя в церковь на службу, Пётр Фёдорович мог громко смеяться, вертеться и даже пританцовывать.

В свободное время внук Петра I любил играть с оловянными солдатиками. Приставленный к нему в качестве воспитателя академик Якоб Штелин пытался придать наследнику серьёзности и отучить от этой детской забавы, но его усилия не увенчались успехом.

Далее следует Павел I.Любимым занятием, которое он унаследовал от отца, было военное дело. Правда, необходимо уточнение. В характере Константина имелся пунктик: Великий князь находил, что война только портит, но никак не улучшает армию. Другими словами, он исходил из того, что практическое предназначение и даже пригодность войска вовсе не в ведении военных действий: армия — некий царский атрибут власти, который должен содержаться, обучаться, быть сам дисциплинированным и служить поддержанию дисциплины у подданных.

Молодой цесаревич любил, как бы правильнее сказать, эстетическую сторону войны — красивую военную форму, безупречное исполнение парадов и военных смотров. Подобные “мужские зрелища” он устраивал ежедневно. И было у него хобби. Он увлекался, нет, имел неудержимую страсть к мелочам военной службы. Есть, оказывается, специальное слово, которое на языке терминов обозначает такое увлечение — экзерцирмейстерство — в ряду других: филателия, нумизматика... Увлечение царской особы — дело серьёзное. Поэтому с офицеров строго взыскивали, если их солдаты при прохождении перед государем плохо держали строй, маршировали “не в ногу”. Так что в военном деле для Павла I главным (хочется сказать и единственным) был церемониал. Мне как-то встретилась любопытная ёмкая фраза об отце и сыне: “Следуя року Петра III, своей страстью Павел определил свою печальную судьбу”.

Однако тут мы приближаемся к судьбам сыновей Павла I.После Екатерининского перерыва парадомания, экзерцирмейстерство, воскресшие усилиями Павла, пустили в царственной семье глубокие и крепкие корни. Либерал Александр Павлович — о его либерализме с пафосом сегодня не говорят разве что очень ленивые либералы —  был жарким приверженцем вахт-парада и всех его тонкостей. В Сибирь при нём за ошибки на ученьях и разводах, кажется, не ссылали. Но, как доводилось читать, “виновные подвергались строжайшим взысканиям, доходившим относительно нижних чинов до жестокости”.

О брате его Константине уже так много сказано, что намеревался ограничиться одной фразой, попавшей мне как-то на глаза: “Живое воплощение отца, как по наружности, так и по характеру, он только тогда и жил полной жизнью, когда был на плацу, среди муштруемых им полков”. Потом решил добавить один штрих: к сожалению, судьба позволила цесаревичу Константину Павловичу, с пяти лет, по словам Лагарпа, постоянно занятому только “своими ружьями, знамёнами и алебардами”, продолжать эту игру в солдаты на протяжении всей его жизни. Заметьте, игру в солдаты, а не в оловянные солдатики. Эти две игры проводились им параллельно, потому что, видимо, на 15-летие ему предоставили (подарили) в распоряжение 15 человек гренадёров, которых он обучал фронту и “ружейным приёмам”, мучая, в пылу увлечения, целыми днями. Чуть позже их судьбу разделила его невеста Юлия Кобургская. Страсть ко всему военному затмила иную страсть: зимой Великий князь являлся к принцессе завтракать, прихватив с собой барабан и трубы, и заставлял её играть на клавесине военные марши. Сам при этом аккомпанировал ей принесёнными инструментами. Графиня В.Н.Головина в “Записках” писала, что это было единственным выражением его любви к невесте.

Наследственность проявилась (конечно, с теми или иными оттенками) и у двух младших Великих князей. Неудержимая страсть ко всему военному была характерной особенностью юного Николая Павловича. Она сохранялась всю его жизнь. Страсть эта, свойственная и Великому князю Михаилу Павловичу, получала отпечаток чего-то чисто болезненного. Этим, вероятно, следует объяснить постоянные заботы Марии Фёдоровны отвлечь внимание своих младших сыновей от всего военного. Стремления, преследуемые императрицей, писал Плавинский, “были, без сомнения, похвальными, но за исполнение их взялись неумелыми руками”. Поэтому вопреки стараниям, которые прилагались, страсть ко всему военному проявлялась и развивалась в Николае, тем не менее, с неодолимою силой.

Она особенно сказывалась в характере его игр, чему способствовала угодливость одного из воспитателей, Ахвердова Николая Исаевича, учившего Великого князя строить и рисовать, вырезать из бумаги крепости, пушки и корабли, делать из воска бомбы, картечи, ядра и показывавшего, как атаковать укрепления и оборонять их.

Даже когда маленький Николай строил дачу для няни или гувернантки из стульев, он никогда не забывал укрепить её пушками “для защиты”. В отличие от него Михаил Павлович, более живой по характеру, столько же любил разрушать, сколько старший брат строить, и поэтому тот, заботясь о сохранности своих построек, избегал присутствия младшего. Но больше всего Николаю-ребёнку нравилось играть оловянными и фарфоровыми солдатиками. Даже после того, как он вырос, продолжал коллекционировать эти в точности воссоздающие военные чины и костюмы стройные фигурки. Они подкупали его своим послушанием.

Некоторые “недостатки и шероховатости” — так называли взрослые самонадеянность, вспыльчивость, строптивость, капризность и необщительность, свойственные Николаю, — впоследствии понемногу исчезали под влиянием его упорной работы над самим собою. Однако это никак не отразилось на его увлечении оловянными солдатиками. Что же касается отсутствия общительности со стороны Николая Павловича, которое подмечали его воспитатели, то в этом качестве предпочитали видеть задатки гордого, замкнутого в самом себе характера будущего императора в сношениях со всеми, за исключением своей семьи. Точно так же о капризности — в ней находили проявление настойчивости и непоколебимости. И вообще желали больше говорить о благородстве души Великого князя.

Но обратимся от игрушек к реалиям жизни. Историками разных поколений многажды писано, что Николаю I присуще было глубочайшее чувство долга. Да? Каким долгом руководствовался молодой государь, расшаркиваясь перед Константином? Он следовал логике анализа складывавшейся ситуации, или им управлял синдром дефицита внимания с гиперактивностью с его характерной неуправляемостью поведения, трудностью сосредоточения и поддержания внимания, повышенной отвлекаемостью на стимулы?

1828 год примечателен перепиской братьев на тему борьбы с турецкой угрозой и желанием Николая пригласить часть польской армии к совместному участию, присоединив её к русским войскам. Идея Николая, по словам Бенкендорфа, выглядела так: “...Император чувствовал потребность более тесного объединения двух наций, ощущал особенную пользу от присылки войск и от братания их с русскими войсками. Он попросил своего брата прислать в Дунайскую армию небольшую часть польских войск”.

Великий стратег, знаток того, как держать строй и маршировать “в ногу”, стремясь отговорить брата от объявления войны Турции, отвечал пространно:

“Я никогда не позволю себе, дорогой брат, намечать Вам начала, которых вы должны придерживаться... и если иногда я высказываю вам с присущей мне откровенностью истину, — то, что я признаю истиной в душе, — это является ничем иным как следствием привычки, привитой обыкновением поступать так в отношении нашего покойного бессмертного императора и побуждающей меня действовать подобным образом, — следствием священного слова, данного ему мною поступать так и в отношении вас, как только его не станет, — что было потребовано им от меня под клятвою”.

Если содержание его писем перевести со слезливо-семейной письменной речи на обычный бытовой язык, то монологи Константина сводились к стремлению убедить, что без польских солдат западные границы империи останутся без защиты, и враги с лёгкостью нанесут удар достоинству и могуществу императора Николая. И даже небольшую группу офицеров он отправить в помощь не может, потому что все расценят такую отправку на фронт как попытку Николая дискредитировать репутацию цесаревича в Польше. Логика рассуждений Константина Павловича была чрезвычайно занимательной. Тут как в карточной игре, следите за руками раздающего колоду: необходимость выбрать польских офицеров для отправки на войну ставит брата императора в “затруднительное положение”, поскольку “этот выбор может оскорбить тех, на кого выбор не падёт... поляки увидят покровительство”, а после возвращения “проявится зависть, а отсюда дрязги и т.д.”. Тогда как для Великого князя покровительство было как раз тем, что он “избегал делать на протяжении последних 14 лет”, понимая, что “нет ничего более опасного, чем подобные вещи”. Пульсирующую нить его рассуждений даже не назовёшь демагогией. Это как раз пример болезненного нарушения восприятия и проявления повышенной тревожности.

Николай в ответ, полагают историки, был вынужден балансировать между необходимостью отстаивать собственную позицию и стремлением угодить брату. Почему? Потому что предпочитал вести дела по-семейному, не вспоминая про чувство долга. Примечательно, что рассуждений и осмысления необходимости будущей войны на Востоке у Николая I тогда куда меньше подбираемых им доводов в дискуссии с Константином относительно присутствия польских войск на театре военных действий.

Каким итогом обернулась дискуссия об участниках военных действий Русско-турецкой войны 1828-1829 годов? Цесаревич вынудил Николая отказаться от использования польской армии. Приказать Константину монарх не решился. Как справедливо заметил Н.К.Шильдер, молодой государь, даже перестав уже быть молодым, действовал, избегая, по возможности, предпринимать что-либо Константину неприятное.

Такой односторонний подход императора Николая Павловича тем самым едва ли не более всего способствовал вооружённому восстанию Польши 1830-1831 годов, подавление которого вылилось по масштабу в полноценную войну, пусть и не называемую так, но поставленную в ряд с другими военными кампаниями, заслужившими именоваться войнами: русско-турецкая и русско-персидская.

Такое заключение можно сделать, взглянув на Московские Триумфальные ворота в Санкт-Петербурге на пересечении Московского и Лиговского проспектов. Ворота, знал я ещё в мальчишеском возрасте, сооружены в честь победы в русско-турецкой войне, которая была давным-давно. Великая Отечественная, та — недавно, потому что на ней воевали мой дед и отец. А с турками — когда-то там... Позже, помню, читая какую-то книгу, дополнил свои познания тем, что, оказывается, воздвигли их в честь не только победы над Турцией, но и над Персией. И лишь в довольно зрелом возрасте обнаружил посвятительную надпись на воротах, которую составил лично царь Николай I: “Победоносным Российским войскам в память подвигов в Персии, Турции и при усмирении Польши в 1826, 1827, 1828, 1829, 1830, 1831 годах”. Тогда удивился, нет, не факту усмирения Польши, а перечислению дат длиной в 6 лет. Собственно, по этой причине и полез вчитываться: что да чего?

Московские ворота заложили в 1834 году. Во время торжественной церемонии в основание положили платиновые, золотые, серебряные и медные монеты на сумму 126 рублей, камни с инициалами знатных присутствовавших особ и архитектора Стасова, который был автором огромного монумента, за образец которого он взял прославленные афинские Пропилеи. Открыли памятник в 1838 году. По такому случаю под Московскими воротами торжественно прошли полки, участвовавшие в освобождении от турок Болгарии, Сербии, Черногории, Бессарабии, Аджарии и части Армении. Тогда же отличившиеся в турецкой, персидской и польских кампаниях генералы и офицеры были награждены золотыми, серебряными и бронзовыми медалями, выбитыми в ознаменование создания ворот.

Тема единения против “исконного врага” — Турции — оказалась во время подготовки и проведения коронации одной из самых востребованных. Однако в корне не приемлемой Константином. И когда Николай известил его, что отправляется на театр военных действий, цесаревич фактически обвинил Николая в том, что император стремится дискредитировать его репутацию в Польше.

Итогом семейной схватки (дискуссии) стала как бы “ничья” — 18 польских офицеров всё-таки присоединились к русской армии на Балканах, а Константин Павлович наблюдал за военными действиями из Варшавы.

Растянутый во времени эпизод с неучастием поляков в Русско-турецкой войне 1828-1829 годов ещё долго пережёвывался не только в Польше. Красочно рассуждали об упущенном шансе на русско-польское примирение. Трактовать события в жанре “если бы да кабы”, конечно, интересно, но что-то мне подсказывает: маниловщины в этой трактовке куда больше, чем реалистичности.

Одной из главных причин польского восстания 1830-1831 годов было расхождение интересов шляхты и крестьянства. Подобная проблема даст о себе знать при отмене крепостного права. Но варварское отношение не только к людям, но и к историческому опыту дорого обходилось и стране, и сидящим в ней на троне (в любой очерёдности этих компонентов).

Множество участников восстания: офицеров, аристократов, чиновников, общественных деятелей — было вынуждено эмигрировать прежде всего во Францию. Для родины революций и Великой армии Наполеона польские эмигранты с их идеей реванша явились тем полезным исходным материалом, который можно было использовать против России.

Чтобы завершить тему Варшавской коронации и восстания поляков 1830-1831 годов, необходимо добавить: у этого восстания было продолжение, происшедшее в 1863-1864 годы, уже в пору Александра Николаевича. Оба восстания имели одну цель — обретение полной независимости. Оба стали результатом компромиссного решения Александра I и последовавшей в 1829 году Варшавской коронации, которая навечно закрепила конституцию Царства Польского. В 1832 году, после подавления восстания, император Николай I упразднил Конституционную хартию и заменил её на Органический статут, распустил польскую армию, все польские органы власти подчинил правительству в Петербурге, а потом отменил и хождение польского злотого.

Забегая немного вперёд, необходимо обратиться к 4 октября 1835 года, то есть через несколько лет после подавления Польского вооружённого восстания, когда император Николай I произнёс речь перед депутатами города Варшавы. Как всё тогда происходило, находим в записях Бенкендорфа:

“В полночь с 1 на 2 октября мы отправились в Царство Польское и 4 октября, по вечеру, прибыли в Лазенский дворец, который нашли иллюминованным, как бывало в 1830 году в верной ещё нам Польше. Фельдмаршал просил о дозволении представить на следующее утро городскую депутацию, долженствовавшую поднести приготовленный заранее адрес, выражавший самую благоговейную преданность. Государь соизволил на принятие депутации, но отозвался, что говорить будет не она, а сам он.

Рано утром была введена в залу эта депутация, и я озаботился, чтобы при её приёме не было никого, кроме князя Паскевича и варшавского военного генерал-губернатора Панкратьева.

Государь говорил так сильно и ясно, что речь его не могла не произвести самого глубокого впечатления на слушателей. Видя, как оно выражалось на их лицах, и не сомневаясь, что все газеты немедленно заговорят об этой достопамятной речи, я попросил Панкратьева тотчас положить её на бумагу, чтобы передачею в истинном виде слов Государя в печати парализовать все могущие возникнуть вымыслы и преувеличения.

Эта речь действительно появилась во всех современных журналах в том самом виде, как была записана Панкратьевым под моим наблюдением. Она произвела огромное действие на поляков, которые, находя её строгою, однако же во всех частях правдивою, ласкали себя надеждою, что слова их монарха предвещают конец заслуженной ими опалы.

Речь, сказанная императором Николаем I депутатам Варшавы

“Я знаю, господа, что вы хотели обратиться ко мне с речью; я даже знаю её содержание, и именно для того, чтобы избавить вас от лжи, я желаю, чтобы она не была произнесена предо мною. Да, господа, для того чтобы избавить вас от лжи, ибо я знаю, что чувства ваши не таковы, как вы меня в том хотите уверить.

И как мне им верить, когда вы мне говорили то же самое накануне революции? Не вы ли сами, тому пять лет, тому восемь лет, говорили мне о верности, о преданности и делали мне такие торжественные заверения в преданности? Несколько дней спустя вы нарушили свои клятвы, вы совершили ужасы.

Императору Александру I, который сделал для вас более, чем русскому императору следовало, который осыпал вас благодеяниями, который покровительствовал (vous a favorises) вам более, чем своим природным подданным, который сделал из вас нацию самую цветущую и самую счастливую, — императору Александру I вы заплатили самою чёрною неблагодарностью.

Вы никогда не хотели довольствоваться самым выгодным положением и кончили тем, что сами разрушили своё счастье. Я вам говорю правду, чтобы уяснить наше взаимное положение, и для того, чтобы вы хорошо знали, чего держаться, так как я вижу вас и говорю с вами в первый раз после смуты.

Господа, нужны действия, а не слова. Надо, чтобы раскаяние имело источником сердце; я говорю с вами не горячась, вы видите, что я спокоен; я не злопамятен и буду вам делать добро вопреки вам самим. Фельдмаршал, находящийся здесь, приводит в исполнение мои намерения, содействует применению моих воззрений и также печётся о вашем благосостоянии.

Господа, что же доказывают эти поклоны? Прежде всего, надо выполнять свои обязанности и вести себя, как следует честным людям. Вам предстоит, господа, выбор между двумя путями: или упорствовать в мечтах о независимой Польше, или жить спокойно и верноподданными под моим правлением.

Если вы будете упрямо лелеять мечту отдельной национальности, независимой Польши и все эти химеры, вы только накликаете на себя большие несчастия. По повелению моему воздвигнута здесь цитадель, и я вам объявляю, что при малейшем возмущении я прикажу разгромить ваш город, я разрушу Варшаву, и уж, конечно, не я отстрою её снова.

Мне тяжело говорить это вам, — очень тяжело Государю обращаться так со своими подданными; но я говорю это вам для вашей собственной пользы. От вас, господа, зависеть будет заслужить забвение прошедшего. Достигнуть этого вы можете лишь своим поведением и своею преданностью моему правительству.

Я знаю, что ведётся переписка с чужими краями, что сюда присылают предосудительные сочинения и что стараются развращать умы. Но при такой границе, как ваша, наилучшая полиция в мире не может воспрепятствовать тайным сношениям. Старайтесь сами заменить полицию и устранить зло.

Хорошо воспитывая своих детей и внушая им начала религии, верность государю, вы можете пребыть на добром пути.

Среди всех смут, волнующих Европу, и среди всех учений, потрясающих общественное здание, Россия одна остаётся могущественною и неприкосновенною.

Поверьте мне, господа, принадлежать России и пользоваться её покровительством есть истинное счастье. Если вы будете хорошо вести себя, если вы будете выполнять все свои обязанности, то моя отеческая попечительность распространится на всех вас и, несмотря на всё происшедшее, моё правительство будет всегда заботиться о вашем благосостоянии.

Помните хорошенько, что я вам сказал”.

И хотя наши враги и либералы всех стран поспешили выставить эти слова как живое доказательство враждебного духа, гнездящегося ещё в Польше против её царя, и как выражение продолжающегося в нём самом раздражения и чувства мести против поляков, однако люди благоразумные и беспристрастные видели в речи Императора Николая, напротив, отголосок благородной искренности и твёрдости монарха, который, не обращаясь к обыденным фразам милости и обещаний, предпочитает им, как в беседе отца, слова неприкрашенной вразумляющей его детей истины.

После этой аудиенции Государь в коляске с князем Паскевичем поехал по варшавским улицам и осмотрел Александровскую цитадель, которая уже была не только почти совсем устроена, но и вооружена орудиями, направленными на Варшаву, в подтверждение слов Государя о грозящей городу, в случае новой дерзкой попытки, неизбежной каре. Посреди цитадели уже возвышался и тот памятник, которого сооружение Императору Александру предназначено было народным представительством в 1830 году, за несколько месяцев до безрассудного приговора, произнесённого тем же самым собранием о свержении с престола преемника благодетеля Польши”.

Весть о восстании в Польше (1830-1831) поразила Петербург, а тут ещё одновременно на него свалилась холера. Какая видится связь меж этими двумя событиями, с которыми Николаю I пришлось иметь дело одновременно?

Для того чтобы утвердить себя, императору в эти исторические моменты необходимо было проявить свою сущность. Появление императора на Сенной площади во время холерного бунта летом 1831 года, где он взялся лично успокаивать бушующую массу людей, разгорячённую слухами о подкупленных поляками врачах-преступниках, преднамеренно отравлявших городских жителей, — факт показательный, чем-то сравнимый с присутствием Николая Павловича на Петровской (Сенатской) площади 25 декабря пятью с половиной годами ранее. На сей раз, доложили императору, который с наступлением смертоносного поветрия покинул столицу, перебравшись в Царское Село, беспорядки начались со штурма временной холерной больницы в доме Таирова, в результате чего был изувечен многочисленный медперсонал и до смерти забиты несколько врачей. И уже на следующий день Николай I предстал перед разъярённой толпой на Сенной площади. Понятное дело, площадь предварительно оцепили казаки, и за спиной государя, немного поодаль стоял вооружённый взвод, но поведение беснующейся толпы могло обернуться самым драматическим исходом.

Стоя в коляске, застывшей напротив церкви, император снял шляпу и... предоставляю читателю самостоятельно вставить необходимый глагол, среди встреченных мной есть и “прорычал”... я же воспроизведу короткое обращение, которое услышали люди:

“Православные, что вы делаете? Забыли Бога! Я пришёл просить милосердия Божия за ваши грехи; молитесь Ему о прощении; вы Его жестоко оскорбили. Русские ли вы? Вы подражаете французам и полякам; вы забыли ваш долг покорности мне. На колени! Я сумею привести вас к порядку и наказать виновных. За ваше поведение в ответе перед Богом — я. Отворить церковь: молитесь в ней за упокой душ невинно убитых вами”.

Стенографическая запись не велась, но за смысл поручиться можно. Люди опустились на колени, начали креститься, а через полчаса Сенная площадь опустела. По свидетельству Бенкендорфа, порядок был восстановлен, и “все благословляли твёрдость и мужественную радетельность государя”.

Годом ранее холера навещала Москву. И тогда тоже император счёл нужным появиться в златоглавой. Тогда про приезд Николая I утверждали, что “великодушное посещение государя воодушевило Москву”. Десять дней своего пребывания в Москве Николай Павлович не сидел сложа руки, а, несмотря на многочисленные предостережения докторов, неоднократно посещал больницы, где поддерживал добрым словом заражённых москвичей и медицинский персонал, а также отдавал распоряжения начальствующим особам. Следовавший за ним неотступно граф Бенкендорф вспоминал:

“Государь сам наблюдал, как по его приказаниям устраивались больницы в разных частях города, отдавал повеления о снабжении Москвы жизненными потребностями, о денежных вспомоществованиях неимущим, об учреждении приютов для детей, у которых болезнь похитила родителей, беспрестанно показывался на улицах; посещал холерные палаты в госпиталях... устроив и обеспечив всё, что могла человеческая предусмотрительность”.

Что из этого следует? Император не прятался от заразы, и смерть ходила за ним по пятам. Смерть не обошла нескольких приближённых, которым надлежало быть с ним. Вот что об этом писал Бенкендорф:

“Холера, однако же, с каждым днем усиливалась, а с тем вместе увеличивалось и число её жертв. Лакей, находившийся при собственной комнате государя, умер в несколько часов; женщина, проживавшая во дворце, также умерла, несмотря на немедленно поданную ей помощь. Государь ежедневно посещал общественные учреждения, презирая опасность, потому что тогда никто не сомневался в прилипчивости холеры”.

Самоотверженное и рискованное поведение монарха с его появлением в холерной Москве засвидетельствовало христианское и царское рыцарство, которое очень к лицу владыке. Здесь не было ничего показного, никакого упоения, не было славолюбия, не делалось по обязанности. Может, потому что с холерой он “общался” не по-семейному?

Холерная история позволяет говорить о Николае Павловиче как о личности, способной работать на преодоление в тех случаях, когда он вкладывал усилия, противоречащие строгому формализму, когда в мерах, принимаемых им, переставала преобладать полицейская точка зрения, исходящая прежде всего из заботы об охранении порядка и дисциплины.

После подавления второго восстания Царство Польское объявят Привисленским краем Российской империи, на землях которого будет взят курс на русификацию Польши. Но время уже было упущено. Как позже сделают вывод историки, в конце XIX века Польша стала головной болью России, а после революции 1917 года — откровенным врагом. Всё вернулось к реалиям XVII века. Чья тут вина больше: Александра I, Николая I или Александра II? Мой ответ системнее — виновно семейство Романовых, любившее решать проблемы по-семейному.

Про утопическую политику Николая I в отношении Царства Польского, которая изобиловала словами, порой правильными, но не сопровождалась делами, про политику, зависимую от бесконечного братского “диалога” с Константином Павловичем, нельзя утверждать, что она не сказалась на причудливой “ткани” российской государственности. Она выявила главную проблему, которая, как оказалось, заключалась не в Константине, а в самом Николае I.Он жил и царствовал, не будучи способным противостоять обстоятельствам, предпочитая обходить их. Что, конечно же, сказалось на царской карьере и, надо признать, в определённой мере отразилось на его витиеватой судьбе в глазах последующих поколений. Неразрешённый польский кризис стал первой очевидной ступенькой на пути к грустному финалу царствования Николая Павловича.

“Я СОЗДАН, ЧТОБЫ МУЧИТЬСЯ”

Осознание большого приходит при понимании малого. Почему государь Николай Павлович так и не взялся за переустройство России, в просторечии называемое простым словом “реформа”, пришедшим из французского языка (франц. Reforme)?

Ответ подсказывает образный рассказ полковника Аполлона Ивановича Энгельмейера:

“Государь скоро привыкал к платью, экипажам и лошадям и не любил перемен. Если ему подавалась новая лошадь, он спрашивал: — Это что за лошадь? — Новая, Ваше Величество. — Дрянь, слабосильна! Затем Государь делал такие концы, что лошадь возвращалась совершенно обессиленной.

— Я говорил, что слабосильна, — замечал Государь, выходя из саней. Так же точно новый экипаж всегда казался Государю с недостатками: “короток, негде ног протянуть”. По большей части новую лошадь или сани подавали в первый раз вечером, когда Государь ехал в театр, а на другой день на вопрос Государя: “Это что за лошадь? Это что за экипаж?” ему отвечали: “Вчера изволили ездить в театр, Ваше Величество”. Замечаний уже не было”.

Из чего можно сделать заключение, что ключ к характеру принятия решений Николаем I и, следовательно, ко всей судьбе его царствования содержится в психологии, свойственной его душевной природе.

Хорошо знавший императора граф П.Д.Киселёв вспоминал:

“Государь любил повторять, что без принципа власти нет общественного блага, что это значит исполнять долг, а не пытаться завоевать популярность слабодушием, что народами следует управлять, а не заискивать перед ними, что любовь должна приобретаться благодаря справедливости, что царь, угодничающий перед толпой, в конце концов, неизбежно вызывает безразличие, а потом и презрение”.

Именно следование долгу — оно было в первых строках личного кодекса чести Николая Павловича — позволяло ему, пребывая во власти, следовать путём к общественному благу. “Странная моя судьба, — то ли признавался, то ли размышлял он, — мне говорят, что я — один из самых могущественных государей в мире, и надо бы сказать, что всё, т.е. всё, что позволительно, должно бы быть для меня возможным, что я, стало быть, мог бы по усмотрению быть там, где и делать то, что мне хочется. На деле, однако, именно для меня справедливо обратное. А если меня спросят о причине этой аномалии, есть только один ответ: долг! Да, это не пустое слово для того, кто с юности приучен понимать его так, как я. Это слово имеет священный смысл, перед которым отступает всякое личное побуждение, всё должно умолкнуть перед этим одним чувством и уступать ему, пока не исчезнешь в могиле. Таков мой лозунг. Он жёсткий, признаюсь, мне под ним мучительнее, чем могу выразить, но я создан, чтобы мучиться”.

Среди самых мучительных во время правления для Николая Павловича оказались думы о реформах. Он сознавал их необходимость и неизбежность, однако, надо признать, не знал, не понимал, как к ним подступиться. И опасался, что само начало может послужить вспышке протестных настроений, которые могут обернуться бунтами. Но это было лишь одной из тех причин, что определили исторический диагноз: эпохе правления Николая I не суждено было стать временем перестройки государственной и общественной жизни.

Казалось бы, Великий князь стал императором в том возрасте, когда сама молодость без оглядки на прожитые годы принимает решение взять на себя ответственность за дерзость помышлений. Но этот психологический фактор оказался изначально подавленным установкой, впитанной с детства, жить с оглядкой на семью, на того, кто старший в ней. При жизни Александра следовать надлежало за ним (не потому, что он император, а потому, что он старший в семейной иерархии). После его ухода из жизни “право” старшего для Николая перешло к Константину. Уже будучи императором, Николай Павлович смирял себя перед старшим братом — такой характер отношений и поведения ему диктовало его раздвоенное сознание (император ты для других, а перед Константином ты младший).

Замечу, этот внутренний код был характерен и для Константина. На память приходит первое чувство, испытанное его изломанной психикой после 11 марта, — избавление: теперь он свободен, и на ежедневных парадах он, “не испытывая более страха (как) пред отцом, горячился и шумел более, чем прежде”. Сюда же надо отнести и поведение Константина в период междуцарствия, когда он в частных письмах к матери и Николаю заявил, что исполняет волю покойного императора и “уступает” престол Николаю.

Николай же чувства свободы, став государем, не обрёл. Отсюда постоянные дискуссии с Константином, отсюда же и шаги вослед всему оставленному в наследство Александром. “Отказавшись от реформ, — читаем у С.В.Мироненко, — самодержавие перешло к реакции, которая началась не с разгромом восстания декабристов в 1825 г., как считают многие, а несколькими годами ранее. Именно Александр I начал реакционный курс, а Николай I лишь продолжил начатое старшим братом”.

Воздержусь от комментария по поводу “реакционного курса”, но Николай и впрямь не осмелился сделать решительный шаг — начать своё царствование, что называется, с чистого листа. Он продолжил курс, каким следовал в последнее десятилетие или по крайней мере в последние годы царствования Александр Павлович. По большому счёту ничего нового современный историк Мироненко не предложил, если обратиться, например, к далёкому от нынешних дней В.О.Ключевскому, который заявлял: “Я считаю царствование Николая I прямым логическим продолжением второй половины предшествующего царствования”.

Можно только согласиться с утверждением, что события 14 декабря оформили мысли Николая Павловича в убеждённость стойкого неприятия им революционного характера либерального развития. И дело было не только в его личных симпатиях и антипатиях.

Говорить вслед графу Д.А.Толстому, что “одарённый сильной волей и обширным государственным умом, он твёрдою рукою повёл Россию к предположенной им цели, стремясь неуклонно по пути, им избранному”, я тоже, конечно, не стану. Но одно отличие видится у молодого государя несомненным. Он был, говоря современным языком, национально ориентированным. Пожалуй, именно этот фактор получил поддержку большинства общества, в котором преобладали консервативные настроения.

Так сложилась любопытная общественно-политическая комбинация. Россия, даже отдалённая глубинка, довольно охотно последовала за новым императором, при котором страна стала переходить с французского на русский язык, при котором больших подвижек в сторону отмены крепостного права увидеть сложно, но при котором “крестьянский вопрос” обрёл ещё один аспект, не менее актуальный: какое образование должен или может получать этот самый крестьянин? Именно этот вопрос стал краеугольным в живой действительности в период царствования Николая I.Почему?

Наверное, по той же причине, почему даже 200 с лишним лет спустя одни историки убеждают нас: что при его правлении впервые была начата программа массового крестьянского образования; что число крестьянских школ в стране увеличилось с 60 школ, где училось 1500 учеников, в 1838 году, до 2551 школы, где училось 111 тысяч учеников, в 1856 году; что в тот же период было открыто много технических училищ — по существу, была создана система профессионального начального и среднего образования страны.

Тогда как другие историки тут же парируют, да, в конце 30-х годов при некоторых уездных училищах открываются “реальные” отделения. В них преподают химию, бухгалтерию, товароведение, механику. Но сделали это для того, чтобы “удержать низшие сословия государства в соразмерности с гражданским их бытом и побудить их ограничиться уездными училищами, не допуская в гимназии и тем более в университеты”.

Другими словами, как тогда мысли крутились вокруг того, надо ли бедному крестьянину, из которого то ли выйдет Ломоносов, то ли нет, и тогда получится из него очередной вольнодумец, готовый польститься на революционные приманки в виде свободы и равенства, учиться, так и сегодня в понимании исторического момента николаевского правления ясности нет.

Школьная система, созданная при Александре I, в основном сохранялась и при Николае I.Разве что явственнее в ней стал проявляться принцип “каждый сверчок знай свой шесток”. По-прежнему существовали одноклассные приходские и трёхклассные уездные училища для обучения детей простых сословий. Четыре правила арифметики, чтение, письмо, закон Божий — это уровень приходских школ. В уездных — добавлялась геометрия, география, история.

С детьми дворян и чиновников занимались гимназии, в которых их готовили к поступлению в университеты. Но даже классическая форма обучения стала ориентироваться на реальные социально-экономические потребности: химия, механика, бухгалтерия, товароведение, счетоводство. Одновременно философия, логика, психология, уличённые в симпатиях к либеральной ориентации, в николаевские годы выводятся за рамки образования.

Тут даже объяснений не требуется. Для Николая I тоже всё было ясней ясного. Попробуем вникнуть в его житейскую логику. Он боялся западной “прелести”, которая не дай бог ещё кроме дворян получит распространение и среди крестьянских масс. Крестьяне из крепостных составляют основу российской армии — вот пускай там под приглядом отца-командира и проявляют себя. Далее: зачем низким сословиям философский склад ума, от него ждать ничего хорошего не приходится. И потом не будем забывать, простой народ, по убеждениям императора, был тёмен и требовал постоянного и чуткого надзора — в армии ему самое место, где он, патриот, может и должен исполнять отдаваемые ему указания во славу царя и отечества. Одно вытекает из другого.

Наконец, консервативная направленность образования делала непременным следование религиозным канонам. Формирование уважения к своей личности и личности других как не фигурировало в воспитании подрастающих поколений, так и продолжало следовать завету Карамзина:

“У нас — не Англия, мы столько веков видели судью в монархе и добрую волю его признавали вышним уставом... В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит и любовь первых приобретает страхом последних... В монархе российском сохранились все власти, наше правление есть отеческое, патриархальное...”

Уважать надлежало всем и каждому монарха и самодержавие, которое обеспечивало, обеспечивает и будет обеспечивать процветание и могущество государства. Так что идея, оформленная Уваровым в триаду “Православие, Самодержавие и народность”, видится нисколько не надуманной. Было закономерно, что усмирение русского вольнодумства, так напугавшего Николая Павловича в самом начале царствования, началось прежде всего в сфере образования с самых её основ, с самого малого возраста учащихся:

“...все положения науки должны быть основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах и связи с богословием... лица низшего сословия, выведенные посредством университетов из природного их состояния... гораздо чаще делаются людьми беспокойными и недовольными настоящим положением вещей...”

Образовательная профилактика революционных устремлений должна была не допустить формирования почвы для внутренней крамолы и бунтов, подобных тем, что сотрясали государственные основы европейских держав.

А как же желание провести необходимые реформы, про которое слышали все? Кажется, эти великие реформы сверху, от имени царя, в сочетании с воспитанием в духе православных традиций должны были стать не революционным, а эволюционным преобразованием в рамках самодержавия.

Ещё много ранее мероприятий Уварова, вернувшись после московской коронации в Петербург, Николай I повелел делопроизводителю следственной комиссии А.Д.Боровкову подготовить обзор основных проектов и предложений декабристов. “Свод показаний членов злоумышленных обществ о внутреннем состоянии государства”, представлявший собой компиляцию из показаний Г.С.Батенкова, А.А.Бестужева, П.Г.Каховского, Г.А.Перетца, В.И.Штейнгейля и других декабристов, лёг на стол Николаю 6 февраля 1827 года. Одну копию он переслал Константину Павловичу, другую — В.П.Кочубею, который через два месяца возглавит Государственный совет и Комитет министров. Кстати, впоследствии А.Д.Боровков услышит от В.П.Кочубея: “Государь часто просматривает ваш любопытный свод и черпает из него много дельного, да и я часто к нему прибегаю”.

“Свод показаний членов злоумышленных обществ” станет рабочим документом “Комитета 6 декабря” (действовал с декабря 1826-го по 1830 год), который в дополнение получил ещё одно особое поручение — ответить на следующие вопросы Николая I:

“1) Что предполагалось сделать при Александре I?

2) Что имелось в наличности?

3) Что можно было признать удовлетворительным и что нельзя было оставить незаменимым?”

Более чем занятная вырисовывается картина. По сию пору все желающие написать свой отличный от других портрет императора Николая I неизменно проговаривают один общий тезис: государь, придя к власти, был намерен провести реформы. Мол, страна жила в ожидании перемен. Но, как говорится: “Ваши ожидания — это ваши проблемы”. Случай позволил Николаю Павловичу власть обрести, и что же, напрашивается вопрос: а какие такие реформы он планировал затеять, какие соображения насчёт их содержания возникали у него во сне и наяву, какие мысли переполняли его голову о времени их проведения, о том, с кем он намерен проводить их в жизнь? Ведь приверженность к армии и технический склад ума должны были подсказать необходимость какого-то, пусть первичного, плана будущего “сражения”, допустим, за экономический расцвет страны, в которой ему выпало быть совсем не простым человеком. Должны же были хоть как-то сказаться уроки Андрея Карловича Шторха с его курсом политической экономии. Оказалось, результат занятий нулевой. И кто повинен в этом, академик или ученик, сказать невозможно.

Налицо одно: нет ни плана, ни даже черновых намёток первых шагов, ни друзей-приятелей, готовых стать соратниками в делах. Проблем всяческих пруд пруди, а оборотистого Алексашки Меншикова под рукой не сыскать. Даже сравнивать с ним лучшего друга юности, с которым они совершали вместе первые свои победы на ниве любострастия, Владимира Адлерберга, чья маменька была главною начальницею Воспитательного Общества благородных девиц и, как могла, облегчала своему сыну и его другу цесаревичу их победы над своими воспитанницами института благородных девиц, в голову не придёт. Хотя всё время при нём — адъютант.

Среди ответов, поступивших от “Комитета 6 декабря”, значились реформы, связанные с отменой крепостного права, судебной системой, уничтожением телесных наказаний. Они требовали готовности правящей элиты и дворянства к определённым жертвам. Даже скромное ограничение роста числа дворовых, запрещение дробить дележом и продажею имения с числом ревизских душ менее ста, некоторое упорядочение чинопроизводства и многое другое оказалось почти нереализованным. Но главное — Николай I увидел в этих предложениях подрыв самодержавия. Ни о каких даже приблизительных нормах конституционного характера он слышать не хотел, малейшей перемены образа правления допустить был не готов.

Весной 1830 года, отправляясь в Варшаву, Николай Павлович захватил эти проекты реформ с собой обсудить их по-семейному со старшим братом. О дальнейшем князь П.В.Долгоруков писал так:

“Константин Павлович сильнейшим образом восстал против каких бы то ни было перемен, говоря, что всё это заморские затеи и в России менять нечего: всё идёт прекрасно и не мешало бы русские порядки ввести в чужих краях. Николай Павлович положил проекты в портфель, поехал в Берлин на манёвры, потом возвратился в Петербург и тут был испуган известием о июльской революции во Франции. Вслед за тем было получено известие о сентябрьской революции в Бельгии; потом о ноябрьском восстании в Польше. Окончательно ошеломлённый Николай Павлович, при ограниченности ума своего не понимавший необходимости и пользы предупреждать революции разумными реформами, сделался врагом всяких нововведений, всяких улучшений, и в каждом свободном и честном голосе ему стал слышаться набат революции. Даже из паллиативных проектов “Комитета 6 декабря” один только проект был приведён в исполнение: учреждение сословия почётных граждан, да и то лишь по смерти сумасбродного цесаревича Константина Павловича”.

И всё же царские фавориты при Николае I были. Ими числились кадетские корпуса и технические учебные заведения. И это в то самое время, когда университеты, принято говорить, пребывали в немилости. Им запретили не только приглашать для преподавания иностранных учёных, но даже закупать иностранные книги. А учебные курсы статистики и географии слили в один общий предмет, чтобы “отсечь всякие рассуждения, имеющие ближайшую связь с политическими науками”.

Тут я позволю себе немного отойти от конкретики и коснуться темы Судьбы быть императором и Случая, который имеет место быть при любом царствовании. К чему вдруг тут такие мысли?

Книга о любом императоре и его царствовании — это повествование не столько о самом монархе, а прежде всего рассказ, по своей сути немного похожий на отчёт о проделанной страной работе, но больше является увлекательной историей о тех героях из свиты, которые этого императора “играли”, делая его государем. О тех, кто и как отвечал на вызовы времени, кто побеждал или проигрывал на полях сражений, кто осуществлял великие и малые стройки... И поверьте — все поражения и победы только приписываются первому лицу, но всегда есть те, кто реально это делал или не смог, не захотел сделать.

Когда император Николай I размышлял: “Я этого места не искал и не желал; меня Бог поставил”, можно ведь увидеть-услышать в этих словах речь не “мальчика”, посаженного на царство, а “мужа”, сидящего на троне году этак в 1823-м — Александра I.

Эта модель поведения Николая I проявилась и в том, что, став императором, он распорядился оставить комнаты старшего брата Александра “как было прежде”, превратив их в домашний музей — больше в этой части дворца никто из членов царской семьи не проживал.

Можно улыбаться, зная, что Николай I на дух не переносил слово “просвещение”, но имел министерство народного просвещения и, само собой, министра просвещения, который лет за двадцать до того, как занять этот пост, изящно сформулировал проблему, вставшую перед Николаем I: “Они хотят просвещения безопасного, то есть огня, который бы не жёг”.

Будучи по своей природе технарём, причём таким, которого гуманитарное восприятие окружающего мира ничуть не волновало в силу отсутствия такового, Николай I неизменно отдавал предпочтение самому принципу работы любой машины. Очевидное для него преимущество машины заключалось в том, что она могла делать “то, что положено”. Тогда как люди в большинстве своём делать “то, что положено” или не могли, или не хотели. Государь понимал, что людей нельзя превратить в “техническое приспособление”. Однако он был уверен, причём у него не было сомнений на сей счёт, что достаточно в государстве организовать дело так, чтобы подданные, во-первых, знали свои обязанности, а во-вторых, понимали, что за нерадивость, леность и бесчестность последует кара, и всё тогда будет распрекрасно. Таков был принципиальный и основополагающий мировоззренческий принцип, которому император стремился следовать в течение тридцати лет своего правления.

При этом Николаю Павловичу была присуща одна характерная черта, которая с детства его отличала и многое определяла в дальнейшем в политике управления империей: предельная аккуратность, скрупулёзность до чистоплюйства, даже педантизм в исполнении всех норм и правил. Инструкция, желательно исходящая от него, превыше всего. Перед ним не вставала проблема выбора между духом закона и буквой закона. Он всегда следовал букве, знал назубок все воинские уставы, неукоснительно их исполнял и требовал того же от других, владел в совершенстве искусством светского поведения, до мельчайших подробностей соблюдал все требования писаных и неписаных правил (исключением разве что было его поведение в частной жизни, касающееся интимной её стороны). Но такая, как представлялось в его окружении, “мелочность” после правления мягкого и снисходительного Александра I многим казалась излишне жёсткой.

Можно считать эту черту личности государя проявлением чисто психологическим, но оно имело прямое воздействие на политику, когда был он “дум великих полн” относительно возможности для проведения хотя бы ограниченных реформ в социальной, экономической и политической жизни. Тем более что “семейное” мнение Константина Павловича, недовольного самим фактом учреждения “Комитета 6 декабря” и назвавшего “младшего братца” даже “якобинцем”, решимости Николаю I не прибавило.

Второе царствование подряд продолжал торжествовать ставший русской традицией забавный парадокс: тайные проекты “дворянских революционеров” и Александра I удивительным образом соседствовали и даже совпадали. Потом, при Николае I, опять многие мысли оказались вторящими тем, что были рождены веком предыдущим, но не были реализованы. Причём ремейк политической картины тоже не заслуживал быть причисленным к шедеврам: мысли общие, чувства схожие, рассуждения и гласные, и среди несогласных, сдержанные и ни во что не воплощённые. Сегодня мы слышим, что всякое легальное проявление оппозиционности, критики существующего порядка, которому следовал Николай I, было невозможно в период цензурного устава не только 1826 года, доставшегося в наследство от эпохи Александра I, но и более сдержанного устава 1828 года или в “мрачное семилетье” 1848–1855 годов. И что, критика как таковая исчезла? Нет, она стала нелегальной, тем самым став для власти более опасной.

На это указывал не сегодня, а ещё в 1840 году М.С.Лунин в обзоре “Общественное движение в России в нынешнее царствование”:

“Общественная мысль, остановленная в своём развитии давлением грубой силы, ушла в себя... Между тем пороки политического устройства отражаются на нравах, обычаях, наклонностях и привычках. Рабство, утверждённое законами, является обильным источником безнравственности для всех классов населения; отсутствие гласности поощряет и развивает всевозможные беспорядки, обеспечивая им безнаказанность”.

Политические противники нередко высказывают здравые мысли. Тогда как узкий приближённый круг людей с консервативными и просто реакционными взглядами, в сочетании с мелочным формализмом не способствовали реализации благих желаний.

И каждый раз, когда заходит речь о положении, в каком оказывался Николай Павлович, которое укладывалось в немудрёную фразу: “что-то делать надо”, каждый раз это разговор о кадрах, какие император подбирал, чтобы у будущих историков были темы про успехи и неудачи его царствования. Чтобы не звучала среди даже поклонников фраза: “Не эти люди должны были формировать государственную политику”.

И коли уж избрана нами тема об образовании, приходится задать вопрос: “Удалось ли верноподданному чиновнику графу Уварову найти “огонь, который бы не жёг”?

Стали ли три точки, на какие указал министр: православие, самодержавие, народность, у которых по каким-то странным языковым нормам в его триаде два слова писались с большой буквы, а одно, последнее, — с маленькой, — той палочкой-выручалочкой, позволившей “взять от просвещения лишь то, что необходимо для существования великого государства, и решительно откинуть всё, что несёт в себе семена беспорядка и потрясений”? Стал ли народ образованным и при этом абсолютно верным православию и самодержавию? Именно такую цель имел Николай I.

А у принятого “на работу” Уварова, как оказалось, цель была “несколько” иной. Он замыслил создание в России системы образования, которая вывела бы страну как минимум на один уровень с Западной Европой. Поэтому по долгу службы он продвигал консервативные идеи, тогда как по жизни предпочтение отдавал либеральным взглядам. И что, никто этого не заметил? III Отделение в лице Бенкендорфа доносило Николаю:

“Ни один министр не действует так самовластно, как Уваров. У него беспрерывно на устах имя государя, а между тем своими министерскими предписаниями он ослабил силу многих законов, утверждённых высочайшею властью”.

Запреты и ограничения, позволяющие либералам всех мастей и времён кричать, что подавление восстания декабристов ознаменовало собой начало периода реакции в России, действительно, исходили непосредственно от императора. Но Уваров, используя всяческие ухищрения и обходные пути, весьма эффективно им... сопротивлялся. Сегодняшний читатель наверняка услышит нечто очень знакомое, узнав, каким образом Уваров, ратующий за православие, самодержавие и народность, выполнял политический заказ царя. Он никак не афишировал свою позицию, но, загибайте пальцы:

поощрял развитие связей с Западом и способствовал более полному вхождению России в современный интеллектуальный мир;

добился разрешения императора на возобновление практики посылать молодых преподавателей на стажировку в лучшие европейские университеты;

ввёл практику чтения студентами публичных лекций, приобщая их тем самым к будущей педагогической и общественной деятельности. На лекции эти приглашался весь цвет высшего общества;

в действительности исходил из того, что образование всех сословий — важнейшее условие прогресса России, и это в ситуации, когда к середине XIX века во всех российских вузах училось всего 2900 студентов — столько же в то время числилось в одном лишь Лейпцигском университете. Уваров сделал акцент на гимназиях. Ведь в университет не поступают, минуя гимназию;

число гимназий за годы его управления министерством возросло с 48 до 64, а число гимназистов — с 7 тысяч в 1832 году до 18 тысяч в 1850 году;

были увеличены штаты и средства Академии наук.

Всё в полном соответствии с известной пословицей “Жалует царь, да не жалует псарь”, вывернутой наизнанку. Под прикрытием идеологической завесы, как утверждает не без оснований историк Андрей Левандовский, “Уваров вывел на новый уровень русское просвещение, в полном противоречии с постулатами этой идеологии. Именно при нём, по крайней мере, ступени этого образования — гимназии, университеты — выходят на европейский уровень, а Московский университет, может быть, становится одним из ведущих учреждений подобного типа в Европе”.

Случай отдать на откуп стезю просвещения Уварову, то есть предложить западнику проводить антизападническую реформу, оказался роковым. Высокообразованный Сергей Семёнович, гибкий и дальновидный министр, переиграл необразованного Николая Павловича, любителя оловянных солдатиков, императора, привыкшего решать проблемы по-семейному.

Так обстояли дела тогда, но сегодня читаю занимательный текст, что государь “питал огромное недоверие к европейскому Просвещению. А уж революции 1848-1849 гг. в странах Европы только укрепили его во мнении, что именно оно является корнем всех зол. Да, “вольномыслие” подданных им подчас каралось безжалостно. Но (мы не можем не видеть парадокса правления императора Николая I) он же очень много сделал именно для просвещения России, о чём очень многие почему-то забывают”.

Мне очень хотелось бы понять этот “парадокс правления”. Он в чём заключался: в двойственности личности Николая Павловича, который, получается, одной рукой осенял крестным знамением, а другой одновременно отправлял молодых преподавателей на стажировку в те самые западные университеты, которые раньше просветили декабристов?

Или парадокс показывает, что царь думал сделать как лучше, а вышло как всегда?

Или парадокс доказывает, что приписывать всё и вся происшедшее за время его правления исключительно ему не стоит?

Справедливее будет сказать, что решение по поводу кадрового назначения Уварова было ошибкой, которая обернулась стратегическим просчётом.

Почему просчётом? Потому что “реформаторская” деятельность Уварова способствовала укреплению российского либерализма. “Краткий обзор общественного мнения в 1828 году” за подписью А.X.Бенкендорфа, составленный III Отделением для императора, не прошёл мимо “так называемых либералов, а также апостолов русской конституции” и вынужден был констатировать: “Число этих либералов довольно значительно, особенно среди молодых людей хорошего происхождения и среди офицерства”.

С появлением Уварова в сфере образования либеральным духом запахло ещё сильнее. И дело даже не в том, что император затевал реформирование в образовании как раз для достижения противоположного. Однако, как свидетельствуют представители тех, кто числит себя либеральной частью общества, “задушить свободную мысль ему не удалось”. Дело в том, надо признать, что не удалось ему совсем другое. Николай I проиграл в борьбе с либералами. Точности ради сказать надо куда жёстче: признав изначально свою цель: истребить зло, давно уже гнездившееся во всём его пространстве, во всех его видах, “очистить Русь Святую от сей заразы, извне к НАМ занесённой”, — он борьбу с этим злом, по сути, не начал.

Могло ли кадровое решение, кому возглавить министерство народного просвещения, быть иным? На мой взгляд, да. Напомню, эпизод кадровой рулетки с постом премьер-министра (главы правительства), когда Николай I не воспользовался вариантом предоставить соответствующие и необходимые полномочия князю Васильчикову, приходится признать, был не единственный. Тогда даже барон Амабль Гийом Проспер Брюжьер де Барант, французский историк, дипломат, почётный член Петербургской академии наук, размышляя о России, находил точки соприкосновения Николая I, который по своему воспитанию, убеждениям, характеру был гораздо менее европеец, чем его предшественник Александр I, с генералом Васильчиковым, большим сторонником “русской” политики.

Так и для решения проблем народного просвещения была подходящая кадровая кандидатура. Сознаю, что имя, которое назову, вызовет у читателей крайнее удивление и недоумение, допускаю, многим оно даже покажется какой-то нелепостью — Леонтий Васильевич Дубельт. Можно, конечно, задать вопрос: почему император не захотел поручить (доверить) этому человеку, которого хорошо знал, сферу образования, не пряча его за “вывеской” просвещения? Но прежде задам другой, адресуя его, естественно, сегодняшним читателям: “А что, собственно, вы знаете о нём?” Вряд ли ошибусь, что среди его достоинств смогу услышать короткое перечисление: граф, глава тайной полиции при Николае I: начальник штаба Корпуса жандармов (1835–1856) и управляющий III Отделением (1835–1856), генерал от кавалерии.

Со всем, что касается его карьеры, начиная с учёбы в Горном кадетском корпусе, военной службы до и во время Отечественной войны, продолжительного периода службы рядом с Н.Раевским-старшим, знакомства с будущими декабристами С.Г.Волконским и М.Ф.Орловым, дозволю читателям ознакомиться самостоятельно. Здесь же начну с момента 1826 года, когда он после восстания на Петровской (Сенатской) площади был привлечён по делу декабристов. Комиссия оставила обвинения против него “без внимания”. Вообще-то это была формулировка самого Николая I.Позже, в начале 1830 года, волей случая он сближается с А.Х.Бенкендорфом, который толкового офицера берёт под своё крыло. Далее карьера, которой можно позавидовать: полковник Корпуса жандармов, диплом с гербом на потомственное дворянское достоинство, начальник штаба Корпуса жандармов с производством в чин генерал-майора, состоящего в свите Николая I, управляющий III Отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, член Главного управления цензурного комитета, хорошо образованный, проницательный и умный, уже в чине генерал-лейтенанта.

Среди персональных дел, которые он вёл, фигурируют Николай Полевой, Николай Надеждин, Пётр Чаадаев, Михаил Лермонтов, Тарас Шевченко, Николай Костомаров (разгром Кирилло-Мефодиевского общества), Михаил Салтыков-Щедрин, Иван Аксаков, Николай Некрасов, Иван Тургенев, аресты и следствие по делу Петрашевского.

Не знаю, как тогда, сегодня можно услышать при одном перечислении этих имён и отчасти по наружности, мол, Дубельт вызывал ужас у большинства жителей Санкт-Петербурга. Был ли ему по душе голубой мундир, история об этом умалчивает. Но своей жене решение связать дальнейшую жизнь с жандармерией объяснил на довольно доступном языке:

“Ежели я, вступая в Корпус жандармов, сделаюсь доносчиком, наушником, тогда доброе моё имя, конечно, будет запятнано. Но ежели, напротив, я, не мешаясь в дела, относящиеся до внутренней полиции, буду опорой бедных, защитой несчастных; ежели я, действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетённым, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление, — тогда чем назовёшь ты меня? Не буду ли я тогда достоин уважения, не будет ли место моё самым отличным, самым благородным? Так, мой друг, вот цель, с которою я вступаю в Корпус жандармов...”

Выполняя личное указание императора, именно он отправил объявленного сумасшедшим Чаадаева проживать в своём доме под надзором врачей и полиции, получив с него расписку о том, что публиковать более ничего не будет.

При этом вот что писал этот жуткий “сатрап” Его Величества в завещании своим сыновьям, ставшими впоследствии генералами:

“Первая обязанность честного человека есть: любить выше всего своё Отечество и быть самым верным подданным и слугою своего Государя.

Сыновья мои! помните это. Меня не будет, но из лучшей жизни я буду видеть, такие ли вы русские, какими быть должны. — Не заражайтесь бессмыслием Запада — это гадкая, помойная яма, от которой, кроме смрада, ничего не услышите. Не верьте западным мудрствованиям; они ни вас, и никого к добру не приведут.

Передайте это и детям вашим — пусть и они будут чисто русскими, — и да не будет ни на вас, ни на них даже пятнышка, которое доказывало бы, что вы и они не любят России, не верны своему Государю. — Одним словом, будьте русскими, каким честный человек быть должен.

Помните, что мы всегда в долгу у нашего возлюбленного Отечества, и для его блага, не тут, так в другом месте, должны искать полезной деятельности. Чем менее другие требуют её от нас, тем более должны мы требовать её от себя как существа нравственного. — Для нас одна Россия должна быть самобытна, одна Россия истинно существовать; всё иное есть только отношение к ней, мысль, привидение. — Мыслить, мечтать мы можем в Германии, Франции, Италии, а дело делать в России.

Не помню, от кого я это слышал. Кажется, от Ростовцева.

Россию можно сравнить с арлекинским платьем, которого лоскутки сшиты одною ниткою — и славно и красиво держатся. Эта нитка есть самодержавие. Выдерни её, и платье распадётся!”

Право оценить слова жандарма предоставляю читателю самому. Я же хочу для сравнения, почему бы и нет, упомянуть завещание Николая Павловича от 30 апреля 1835 года, обращённое к 17-летнему наследнику Александру, составленное государем во время польского восстания:

“Я умираю с благодарным сердцем за всё благо, которым Богу угодно было в сём преходящем мире меня наградить, с пламенною любовью к нашей славной России, которой служил по крайнему моему разумению верой и правдой; жалею, что не мог произвести того добра, которого столь искренно желал.

Сын мой меня заменит. Буду молить Бога, да благословит Он его на тяжкое поприще, на которое он вступает, и сподобит его утвердить Россию на твёрдом основании страха Божия, дав ей довершить внутреннее её устройство и отдаляя всякую опасность извне...”

Что писал Николай I своему сыну? Содержание завещания можно сравнить с инструкцией о том, как Александру нужно действовать, когда отец уйдёт из жизни. Кого позвать, что приказать, какие документы изготовить и так далее.

Текст довольно обширный с указанием конкретных фамилий. Например: “М.М.Сперанскому велишь сейчас изготовить манифест о возшествии твоём на престол”.

Так как в нём 20 развёрнутых пунктов, ограничусь кратким изложением советов:

бунты, если таковые будут иметь место, нужно усмирять. По возможности нужно действовать мирными методами. Если же мятежники будут упорно противостоять власти, то не нужно никого жалеть;

пару лет подождать, осмотреться, вникнуть, а уж после этого действовать по своему усмотрению;

с военными нужно быть добрым, но нельзя ни в коем случае допускать разгильдяйства и тому подобного;

исполнять всё, что церковью предписано;

быть для народов России примером во всём;

помнить, что у него есть мать, братья, сёстры, другие родственники и сподвижники. Со всеми быть добрым, обо всех заботиться, ни о ком не забывать;

с другими странами необходимо поддерживать дружественные отношения и не ругаться из-за пустяков;

при этом необходимо поддерживать достоинство России;

стремиться завоёвывать новые земли не стоит, нужно укреплять страну за счёт улучшения жизни на существующих территориях;

обязательно нужно уделять внимание внутренней политике, а не всецело погружаться во внешнюю;

отдельно про поляков — им нельзя давать воли, нужно поддерживать такую политику, чтобы регион обрусел;

обязательно следует слушать свою совесть и почаще обращаться к Богу.

Два завещания — два образа жизни. Оба думают о России, но какие-то и думы, и сама Россия у них разные. Эта разница позволяет мне вспомнить о том, как я ранее писал, очень по-разному “зрели мир”, но, что куда существенней, по-разному “зрели себя в этом мире”, Николай Павлович и Пушкин, исходя каждый из своего предназначения и сути занятия, которое приносит ему наслаждение.

И если про Николая I иной раз можно прочитать, что, случалось, вёл он себя “как обиженный обыватель, в распоряжение которого по недоразумению попала громадная государственная машина”, то Леонтий Васильевич надел голубой мундир жандарма совершенно осознанно. Будучи глубоко убеждённым, что любая революционная деятельность наносит России только вред и попадают все эти крамольные идеи сюда исключительно с Запада, он и посвятил свою жизнь борьбе с этим пагубным влиянием.

Очень примечательную портретную характеристику ему дал Герцен в “Былом и думах”. Можно сказать, незатейливо обмолвился:

“Дубельт — лицо оригинальное, он наверно умнее всего Третьего и всех трёх отделений Собственной канцелярии. Исхудалое лицо его, оттенённое длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу ясно свидетельствовали, что много страстей боролось в этой груди прежде, чем голубой мундир победил или, лучше, накрыл всё, что там было. Черты его имели что-то волчье и даже лисье, т.е. выражали тонкую смышлёность хищных зверей, вместе уклончивость и заносчивость. Он был всегда учтив”.

Представьте себе знакомый многим жизненный эпизод: человек подаёт на замещение вакансии на должность в качестве резюме своеобразное эссе о просвещении. В нашем случае такой должностью будет “министр народного просвещения”. Кандидатом является Л.В.Дубельт. Рассмотрим поданное резюме, памятуя, что событие происходит в пору, когда до конца первой половины XIX века ещё лет пятнадцать:

“Когда человек чувствует как должно, он судит как должно; когда же чувства обратились в чувственность, тогда вместо рассудка поселяется в голове один чистый бред. Французы и все европейцы оттого и дошли до настоящего своего положения, что никто не хочет жить по-христиански, т.е. иметь старших и исполнять свои обязанности. Исполняйте свои обязанности, и права ваши придут к вам сами собою! Нет, говорят они, дай мне мои права, а об обязанностях подумаем после!

Наша русская образованная молодёжь также начинает судить навыворот, потому что читает одни только романы, и я бы, на месте государя, другого наказания не наложил на них, как выслал бы их за границу, в землю просвещения и свободы; пусть бы там любовались своими единомышленниками.

У них там и климат, и изобилие, и просвещение, и усовершенствованные теории, и улучшенная администрация, и великолепные машины, искусства процветают, агрономия достигает неслыханных успехов, и чего, чего там нет! У нас же всё худо; и дураки мы, и не умеет никто из нас ни хлеба сеять, ни даже есть его; и все у нас в ребячестве, и всё делается дурно; и медведи-то мы, и раболепные невольники, и хуже нас нет существ на свете!

А у них, в просвещённых, усовершенствованных странах, голод, непокорность, ненависть, баррикады, междоусобия, все бедствия, все гибельные страсти, которые ведут в ад и из ада исходят!

Неужели и теперь наша умная молодёжь не образумится и не перестанет слепотствовать в отношении к своему отечеству и чужим краям? Есть и у нас худое, без этого нельзя. Но уж ежели можно жить счастливо где-нибудь, так это, конечно, в России. Это зависит от себя; только не тронь никого, исполняй свои обязанности и тогда нигде не найдёшь такой свободы, как у нас.

Такие рассуждения, конечно, нашим журналистам, нашим передовым людям не по нутру, — верю; но дайте же и мне свободу, по крайней мере, думать, как мне хочется и как мне кажется.

Всё это доказывает, что просвещение тогда только истинно и приносит действительную пользу человеку, и вместе с тем всему обществу, когда ум и сердце просвещаются одинаково. Если же образовывается только ум, а сердце зарастает тернием, тогда и просвещение яд, а не польза для человечества. Теперь можно в этом удостовериться, посмотрев на европейскую суматоху и бедственные её последствия. Истинное просвещение должно быть основано на религии; тогда оно и плоды принесёт сторицею. А когда просвещение религии знать не хочет, и только опирается на диком, бездушном эгоизме, так и плоды будут адские, как начало его адское!

Для этого не нужно братства, а только одной простой честности. Дело в том, что французское общество состоит из двух крайностей и потому его оконечности слишком удалены друг от друга. С одной стороны чересчур много умственной утончённости, с другой преобладает дикое, необузданное невежество. Книгопечатание во Франции слишком недостойно назваться наставником общества; оно только движет партиями и восстановляет их одну против другой, не делая их ни умнее, ни рассудительнее.

Насыпьте всем им золота, они станут целовать ваши ноги; постарайтесь доказать им ваше нравственное преимущество, ваше трудолюбие, дайте им даже собою пример порядка и добрых качеств, они перережут вам горло. Этот народ не может сносить чужого превосходства. В безумстве, которое приведёт их к погибели, рабочие классы вообразили, что правительство может доставлять им постоянную работу и постоянное содержание. Последствия такого ожидания ужасны.

Пускай себе пишут в иностранных газетах, что Россия скоро распадётся, что в России нет народности, что она страдает под железным игом, и тому подобные бредни, — все эти нелепости только смешны, когда посмотришь, что делается у них и как спокойно у нас.

Порядок в мыслях, порядок в поступках. Мы знаем, что совершенства нет на земле. Какая же нам надобность прививать к себе образ мыслей чужих земель и действовать, как они действуют.

Пусть они себе хоть сквозь землю провалятся, оно было бы даже и лучше, лишь бы Россия была цела.

Наш мужичок от природы и простоты своего сердца всегда благодарен за малейшее к нему внимание; в нём много природного ума и удивительной логики; мысли его ясны, чувства правильны, речь его не красна, но понятна и всегда чрезвычайно дельна.

Он не теряет золотого времени на то, чтобы ходить по улицам с барабанным боем и распущенными знамёнами, не пересаживает деревья с места на место, называя их древами свободы! не проводит жизни в пустых прениях в клубах, или в таком же пустом и ещё более вредном чтении самых дурацких афиш на всяком перекрёстке, а живёт мирно, обрабатывает своё поле и благодарит Бога за свой насущный кусок хлеба.

Не троньте этот народ, оставьте его в патриархальной простоте и во всём природном его величии; а ежели вздумаете прививать к нему западные идеи, да начнёте мудрить, — худо будет!

Многие упрямые русские жалуются на просвещение и говорят: “Вот до чего доводит оно!” Я с ними не согласен. Тут не просвещение виновато, а недостаток истинного просвещения. Не просвещение виновато, а кривые о нём понятия.

Просвещение должно состоять в познании и исполнении своих обязанностей; в развитии добрых склонностей; в присвоении себе самых высоких мыслей и самых благородных правил всех мудрых и добродетельных людей всех веков; в умении размышлять и владеть собою”.

Текст представленного здесь “эссе” реален, не придуман, писан рукой Леонтия Васильевича. Кстати, сам факт использования резюме — отнюдь не художественный авторский приём. Резюме (от франц. Rйsumй “сводка”) во французском языке существует с 1762 года (можно убедиться, открыв словарь “Le petit robert”). И акцент на Франции в эссе Леонтия Васильевича мало того, что уместен для думающего человека 200 лет назад, он остаётся актуальным в современных условиях, когда страна Великой французской революции, пройдя несколько этапов своего развития, явила себя страной сексуальной революции, страной студенческой революции, страной, где началась революция перерождения нации.

Когда-то Парижу было дано прозвище “Город света”. Нет, не из-за обильного электрического освещения, а благодаря проживающей здесь интеллигенции. Сегодня сказать так о Париже при всём желании и симпатии не получится. Я не стану тут оценивать: сие есть плохо или хорошо. Но не могу не сказать, что как политическая и экономическая система может хорошо работать только при доминировании в обществе определённых ценностей, так и культурная, социокультурная система в условиях происходящих в Париже изменений в каких-то случаях перестаёт срабатывать, в каких-то — просто трещит по швам. Да, институты усложняются во всех странах мира, но в Европе исчезает европейская специфика. В Париже это заметно много сильнее, чем даже во всей Франции. И это никоим образом не преувеличение и даже не лирическое отступление. “Парижский синдром” — так называют психическое расстройство, говорят, оно особо проявляется среди японских туристов. В чём оно выражено? В депрессивном состоянии, головокружении и даже галлюцинациях, вызванных несоответствием того образа Парижа, какой рисуется в фильмах и журналах, с реальным городом. По приезде в столицу Франции вам вдруг становится очевидным, что самая посещаемая достопримечательность Парижа — это вовсе не французская Эйфелева башня (около 5,5 миллиона туристов в год) и не французский Лувр (5 миллионов), а американский по своему духу Диснейленд, который посещают 13 миллионов туристов в год. Помните, символом Всемирной выставки 1900 года была парижанка? Судя по всему, она была куртизанкой, потому что нынче парижане без ума не от женщин, а от собак: по статистике, четвероногих друзей в городе больше, чем детей!

Нет, не всё исчезло и изменилось. Всё так же в Париже вас ждут кафе-мороженое на острове Св. Людовика. И как прежде Франция — единственная страна, в которой в ресторанах приносят бесплатно хлеб. И сегодня схема парижского метро — одна из самых плотных в мире. Из любой точки города расстояние до станции метро не превышает полукилометра! Особого внимания заслуживают линии 1 и 14, полностью автоматизированные: в поездах нет ни машинистов, ни даже кабин для них. К слову, ветка 14 была построена в 1998 году. Ветку 1 перевели полностью на автомат в 2012 году. Одно слово, прогресс.

Никуда не пропала французская обходительность, в которой мы зачастую не находим искренности. То ли дело мы, такие, как есть, когда что на уме, то и на языке. А у них словно внутри какой-то предохранитель: такое можно, а такое нельзя иметь выражение лица по отношению к окружающим. Даже хамить тебе здесь принято без брани, с улыбкой, предупреждающей твой агрессивный ответ.

Всё так же считается обыденным жить в домах, которым несколько веков — где XVII века, где начала XX-го. Важно, что в исторических домах запрещено делать перепланировку: внутренняя цензура — не нами построено, не нам и ломать. В центре Парижа, не удивляйтесь, есть почтенные потёртые деревянные перила, давно исчезнувшие в Москве. Зачем их менять, если они ещё служат? В то же время в Париже вход в метро обозначен по-разному, никакой вам единообразной буквы “М”.

Там никто не спешит в ознаменование Дня города сменить, как это проделано в Москве, старую привычную глазу и сердцу жителей проспекта Мира вывеску “Детская библиотека им. Х.К.Андерсена” на новую унифицированную (единую по всей столице) “Библиотека”, исходя из благих намерений чиновников: чтобы каждый узнавал с одного взгляда, что тут библиотека, а не, допустим, аптека.

Из парижской жизни не пропали платаны и серые парижские дома с мансардами и полотняными навесами кафе. Разве что больше стало под ногами мусора, на тротуарах — толкотни спешащих туристов, которые, конечно, народ культурный, но каждый по-своему. Стены, знававшие Ришелье и Анну Австрийскую, Гюго и Ги де Мопассана, набережная, по которой прогуливался Мегрэ, для понаехавших со всего света всего лишь достопримечательности, а вовсе не, простите, культура, определяющая характер и поведение, переходящая из поколения в поколение.

Но после прочтения эссе Дубельта ничему в нынешнем Париже не удивляешься, и спешить прививать к себе образ мыслей чужих земель и действовать, как они действуют, желания не возникает. Однако переходить на жанр путевой прозы не стану (впрочем, если кого заинтересует, может обратиться к моему большому тексту “Заметки путешествующего бездельника, или Компот из сухофруктов. Что видел, слышал, чувствовал, думал”, в полном варианте существующему в интернете на “Прозе.Ру”).

Теперь можно вернуться к заявленному чуть ранее вопросу: почему император не захотел поручить этому человеку, которого хорошо знал, сферу образования. Место управляющего III Отделением доверил, а на просвещение “поставить” не захотел. Вряд ли ошибусь, предположив, что причиной было близкое знакомство Дубельта с декабристами С.Г.Волконским и М.Ф.Орловым, привлечение по делу декабристов. Ничего серьёзного тогда не обнаружилось, потому и решил “оставить без внимания”. Но в памяти сохранил. Николай I часто поступал по отработанной схеме. В данном случае использовал приём, аналогичный его решению по Сперанскому и Бибикову.

Если кто думает, что указанная причина была единственной при закрытии кадровой вакансии в отношении Дубельта, тот глубоко ошибается. Её даже нельзя назвать главной. Мой вопрос: почему император не захотел поручить ему сферу образования-просвещения, должен признаться, был сформулирован умышленно некорректно. Потому что про Николая I нельзя сказать, что он не захотел “поставить” Леонтия Васильевича, он не мог этого сделать, потому что прежде он должен был определиться, какой логике политической борьбы он сам намерен следовать. Тактические соображения заставили его подавить декабрьский мятеж и даже чёрным по белому написать фразу, уже раза три процитированную мной, про цель “очистить Русь Святую от заразы, извне к НАМ занесённой”.

К сожалению, слова не были подкреплены делом. Для очищения от либеральных идей, а в каких-то случаях и от самих либералов пары десятков сотрудников III Отделения было недостаточно. Требовалась системная работа специального ведомства. И министерство просвещения вполне могло бы стать центром такой работы. Но отказ от эгоизма, будь то партийный (партия власти — тоже жёсткая партийная структура), классовый (дворяне от классовости отказываться не собирались), национальный (Пестель был не одинок в своих воззрениях), индивидуальный (даже если он проявлялся под семейным “соусом”), узкокастовый (у старых родовитых дворян, дворян “из хохлов”, как говорил Пушкин, дворян из купечества, из промышленников — потомственных граждан), не мешал разному бытию определять разное сознание. А ещё чиновники, интеллигенты, военные, церковники — всяк самоутверждался на свой лад. И у всех представления о подлинной социальной демократии, культуре и даже нравственности мало схожи меж собой.

Однако в этой духовной чересполосице первоочередным и насущным было отделить национальные интересы и устремления от заимствованных, взятых в кредит на Западе. Гражданскую войну, развязанную в русском обществе декабристами, даже если она далее долгое время протекала в форме холодной войны, необходимо было тушить на корню и изначально просвещением в категориях нравственного воспитания. Похоже, для императора такая философия была премудростью сродни высшей математике. Ростом класса чиновников-коррупционеров либерализм было не одолеть. Так и остался Дубельт в полном подчинении задач уровня управляющего III Отделением.

Эволюция в развитии страны, которую ожидали от молодого государя, происходила, но не в государственных структурах, а среди носителей либеральных идей, которые чем дальше, тем больше становились сугубо революционными кругами.

И не важно, кем ты при нём был, западником или славянофилом. Большее распространение в 30–40-е годы получило западничество, представленное В.П.Боткиным, T.Н.Грановским, Е.Ф.Коршем, К.Д.Кавелиным, М.Н.Катковым, Б.Н.Чичериным, С.М.Соловьёвым. Славянофилами чаще становились интеллигенты-гуманитарии: А.С.Хомяков, И.В. и П.В.Киреевские (при всех их спорах меж собой), К.С. и И.С.Аксаковы, Ю.Ф.Самарин, А.И.Кошелев, Д.А.Валуев, писатели В.И.Даль, С.Т.Аксаков, А.Н.Островский, Ф.И.Тютчев. Обе группы объединяла мысль о необходимости отмены крепостного права. Во всём остальном никаких компромиссов не наблюдалось.

Мыслители 40-х годов, каждый по-своему бросавший вызов николаевскому царствованию с его мелочной регламентацией, тем не менее хотели видеть в самодержавии потенциального союзника, способного принять одну из сторон в реформировании страны по их сценарию.

Фрондирующим меньшинством оказались тогда так называемые “революционные демократы” А.И.Герцен и Н.П.Огарёв, которых император назвал изменниками и беглецами, двумя мошенниками, “которые пишут и интригуют”, историк Н.И.Костомаров, писатель П.А.Кулиш и поэт Т.Г.Шевченко, состоявшие в Кирилло-Мефодиевском обществе в Киеве (1846 — март 1847). Всевозможные кружки, первоначально вряд ли имевшие явно революционную направленность, однако, не ограничивались самообразованием. Внимание участников постепенно смещалось на изучение новых социальных учений, прежде всего утопического социализма. Среди них было немало ставших впоследствии известными: М.В.Буташевич-Петрашевский (“примыкавшие” к направлению “революционных демократов” петрашевцы в 1845–1849 годах имели достаточно широкий круг причастных), Г.Данилевский, А.Плещеев, А.Баласогло, М.Салтыков-Щедрин, Ф.Достоевский, поэт С.Дуров, экономист В.Милютин, будущий знаменитый географ В.Семенов-Тян-Шанский, композитор А.Рубинштейн.

Идеи демократизации России обретали новых сторонников, уже выходя за рамки отмены крепостного права. Весной 1849 года последовал доклад императору, в котором А.Ф.Орлов предлагал их арест. Надо ли воспринимать эту акцию охранителей как некое дублирование в глазах Николая I миража декабрьских событий? Отчасти да. Последовала высочайшая резолюция:

“Я всё прочёл; дело важно, ибо ежели было только одно враньё, то и оно в высшей степени преступно и нетерпимо. Приступить к аресту, как ты полагаешь, точно лучше, ежели только не будет огласки от такого большого числа лиц на то нужных”.

По обвинению в “заговоре идей” было привлечено 123 человека. Далее 22 из них распоряжением Николая I переданы военно-судной комиссии и после обряда приготовления к смертной казни на Семёновском плацу осуждённые сосланы на каторгу, в арестантские роты и рядовыми в линейные войска. Было ли наказание адекватно вине — споры продолжаются. Но в народной памяти отзвука, подобного декабристскому, не случилось. Разве что нет-нет судьба Достоевского о той истории напомнит.

Но Николая I сам факт повторения массового брожения протестных мыслей в обществе ещё раз убедил в отсутствии в России социальных сил, на которые можно было бы опереться в проведении в жизнь преобразований, необходимых для спокойного и последовательного развития страны.

Либералы исходили из соображений единения с европейским путём прогресса. Путь мог быть революционным, к этому склонялись всё больше последователей западной демократии.

Консерваторы ратовали за традиции и за следование привычными дорогами, проторёнными отцами и дедами. Их можно понять: “Вишнёвый сад” Антона Павловича Чехова они ещё на сцене видеть не могли, и проблемы разорения хозяев земли и барских усадеб только-только начинали заявлять о себе.

Третий путь что-то не просматривался. Партия, предлагающая мирное, не революционное, а эволюционное движение вперёд в рамках самодержавия, отсутствовала. Всего несколько лет оставалось до появления печально известного “Катехизиса революционера”, автор которого Сергей Нечаев в 1869 году провозгласит:

“Революционер вступает в государственный, сословный и так называемый образованный мир и живёт в нём только с целью его полнейшего, скорейшего разрушения. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире, если он может остановиться перед истреблением положения, отношения или какого-нибудь человека, принадлежащего к этому миру, в котором — всё и все должны быть ему ненавистны. Тем хуже для него, если у него есть в нём родственные, дружеские или любовные отношения — он не революционер, если они могут остановить его руку. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нём единою холодною страстью революционного дела. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть всегда готов и сам погибнуть и погубить своими руками всё, что мешает её достижению”.

И в результате буквально через 50 лет после Николая I в России начнётся эпоха революций, и гражданская война из фазы холодной перейдёт в горячую. В обществе возобладала идея необходимости полной реорганизации, то есть полного “роспуска” института власти и создания нового госустройства: из комиссаров, одни из которых были повязаны либеральным образованием, другие, в матросских бескозырках и солдатских пилотках, в образовании видели барские замашки.

Предоставляю читателю самому продолжить эту драматическую линию истории реформ и революционных устремлений, памятуя при этом, какому Случаю была обязана политическая модернизация гражданского общества России, начиная с Александра II и до Николая II.

Поэтому вернёмся в годы, в которые разыгрывались страсти — что делать? и кто виноват? в том, что главный вопрос: быть или не быть крепостному праву? — царствовал в умах, но отсутствовал в делах.

Не знаю, в каком возрасте Великий князь Николай Павлович впервые прослышал, оторвавшись от игры в оловянные солдатики, что не в Датском королевстве, а в Российской империи что-то не так с крестьянами, её населяющими. Но доводилось где-то читать, что в 1814 году, когда русская армия покидала Францию, Николай, которому только-только исполнилось 18 лет, с неподдельным ужасом докладывал брату-императору, что армия за время заграничного похода недосчиталась около сорока тысяч солдат (!), тех самых русских мужиков, одетых в мундиры, кто предпочёл дезертировать, чтобы навсегда расстаться с крепостной кабалой и спокойно зажить с французской мадам где-нибудь в Бургундии, Нормандии, Шампани или Провансе.

И ещё одна существенная деталь, имеющая прямое отношение к триаде Уварова. Сложилось так, что на неё смотрят исключительно с политической точки зрения. Тогда как, на мой взгляд, уместнее глядеть с экономической. Почему? А вы задумайтесь, что произошло бы с массами неграмотных крестьян, получи они свободу в результате отмены крепостного права? Где и в каком качестве они нашли бы себе применение? Разве что в объединении под знамёнами очередного Разина-Пугачёва. И результатом стал бы, на память приходит бессмертная фраза Пушкина “Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!” Смею думать, личный цензор Александра Сергеевича читал “Капитанскую дочку”.

Не по этой ли причине Николай Павлович, убеждённый сторонник легитимистских принципов, заявлявший о желании реформ сверху, от имени государя, имевший власть, преобразованием страны (невозможным без отмены крепостного права) не занялся. Наблюдая картину всё возрастающего потрясения в собственной стране, он по странной для всех логике увидел своё предназначение в борьбе с революционным движением не у себя дома, а на европейской земле, породившей модные теории социального устройства жизни с всякими там конституциями и парламентами, которые и нарушали древнейший принцип законной, легитимной власти коронованных правителей.

Аналогичная ситуация с решением крестьянского вопроса в стране была и в первые годы XIX века при Александре, когда шли жаркие обсуждения в Негласном комитете. Несомненно, что он остался верен принципам молодости и, встав на престол, сделал попытку сдвинуть крестьянский вопрос с мёртвой точки: прекратил раздачу государственных крестьян в частную собственность. Но далее началось “топтание” на месте. Почему? Дело, видимо, не в том, что у Александра I не было в отношении крестьянского вопроса чёткой программы. Дело как раз в другом: он всячески стремился закамуфлировать свою программу, хотя её контуры и шаги, ведущие к ней, просматриваются довольно чётко. В его сознании царила несуразица: с одной стороны, он хотел облагодетельствовать миллионы закрепощённых людей, стать инициатором крупнейшего поворота в жизни отечества, направив его к современной цивилизации, а с другой, с присущей ему нерешительностью, доходящей до страха, был не прочь переложить инициативу в деле освобождения крестьян на плечи самого дворянства, хотя и понимал, что оно в то время было ни духовно, ни материально к этому совершенно не готово. Крепостное право было не только крестьянским вопросом, но и правом дворян-помещиков иметь экономическую базу своего существования. Проблема не на бумаге, а на деле выглядела нереально: как сделать так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты.

Сегодня историки размышляют: много или мало предпринял Александр I в продвижении решения крестьянского вопроса?

В 1816 году он поддержал инициативу эстляндского дворянства, проявившего готовность освободить крепостных крестьян. Они получили личную свободу, но лишались права на землю.

Спустя время император попытался подобное проделать с помещиками Малороссии. Генерал-губернатор князь Н.Г.Репнин в 1818 году на собрании дворян Полтавской и Черниговской губерний призвал дворян принести “жертвы” “для пользы общей”. Это вызвало взрыв негодования крепостников: малороссийское дворянство в отличие от помещиков Прибалтики не желало поддерживать царскую идею. До наших дней дошли слова Александра, сказанные им флигель-адъютанту Лопухину, “что он непременно желает освободить и освободит крестьян от зависимости помещиков”. Как видим, желание было. Так в чём дело? И только ли причина в страхе перед возможной реакцией российского дворянства? Она в другом: и в этом случае мы возвращаемся к вечной теме, что кадры решают всё. Не нашлось в окружении императора человека, способного объяснить ему, что у протеста помещиков другие корни: земли-то разные — в Прибалтике они бедные, а в Малороссии чернозёмы. Страна — большая, условия землепользования в разных краях — совершенно разные, а подход из центра — по одной мерке. Впрочем, нас этим не удивишь, мы по сию пору на эти грабли наступаем при каждом удобном случае. Видимо, крепко засела в генах романовская привычка.

Однако обратимся к правлению Николая I.Ранее я анонсировал возвращение к имени предпринимателя барона Николая Егоровича Врангеля. Читаем в его воспоминаниях маленький эпизод из семейной жизни, примечательный разве что тем, что ничего особенного в нём нет, обычный, достаточно типичный, тем, собственно, и интересный:

“Одна из камеристок после смерти моей матери была отцом подарена в память о матери моей тётке, её сестре. Но сын этой горничной — десятилетний казачок Васька, которого отец жаловал за его смышлёность, был оставлен у нас. Некоторое время спустя тётка, женщина чуткая и гуманная, что было более характерно для следующего поколения, упросила отца взять дарёную женщину обратно, мотивируя просьбу тем, что мать горюет о сыне. Отец призадумался. “Кто бы мог это подумать. Да, ты права; как-никак, а в сущности, тоже люди”. И мальчика отдал матери”.

Согласитесь, никаких проявлений жестокости крепостничества, сплошной гуманизм. А потому размышления Николая Егоровича о крепостном праве, восприятие которого у нас, конечно же, самое что ни на есть живое и наглядное, многими рождённое непосредственно пережитым, будет для нас небесполезным:

“О крепостном праве люди, не знавшие его, судят совершенно превратно, делая выводы не по совокупности, а из крайних явлений, дошедших до них, и именно оттого дошедших, что они были необыденны. Злоупотребления, тиранства — всё это, конечно, было, но совсем не в такой мере, как это принято представлять сегодня. Даже и тогда, во времена насилия и подавления самых элементарных человеческих прав, быть тираном считалось дурным и за злоупотребления закон наказывал. И если не всегда наказывал, то, по крайней мере, злоупотребления запрещал. Жизнь крепостных отнюдь не была сладкой, но и не была ужасной в той мере, как об этом принято писать сегодня. Ужасной она не являлась, впрочем, только потому, что в те тёмные времена народ своего положения не осознавал, воспринимая его как ниспосланную свыше судьбу, как некое неизбежное, а потому чуть ли не естественное состояние. Крепостной режим был ужасен не столько по своим эпизодическим явлениям, как по самому своему существу.

Я не оговорился, употребляя выражение “крепостной режим” вместо принятого “крепостное право”. Последнее имеет в виду зависимость крестьян от своих владельцев. Но не только крестьяне были крепостными в то время — и вся Россия была в крепости. Дети у своих родителей, жёны у своих мужей, мужья у своего начальства, слабые у сильных, а сильные у ещё более сильных, чем они. Все, почти без исключения, перед кем-нибудь тряслись, от кого-нибудь зависели, хотя сами над кем-нибудь властвовали. Разница между крепостными крестьянами и барами была лишь в том, что одни жили в роскоши и неге, а другие — в загоне и бедноте. Но и те и другие были рабами, хотя многие этого не сознавали. Я помню, как на одном званом обеде генерал, корпусный командир, бывший в первый раз в этом доме, приказал одному из гостей, независимому богатому помещику, которого он до этого никогда в глаза не видел, выйти из-за стола. Какое-то мнение, высказанное этим господином, генералу не понравилось. И этот независимый человек немедленно покорно подчинился.

Крепостной режим развратил русское общество — и крестьянина, и помещика, — научив их преклоняться лишь перед грубой силой, презирать право и законность. Режим этот держался на страхе и грубом насилии. Оплеухи и затрещины были обыденным явлением и на улицах, и в домах... Розгами драли на конюшнях, в учебных заведениях, в казармах — везде. Кнутом и плетьми били на торговых площадях, “через зелёную улицу”, т.е. “шпицрутенами”, палками “гоняли” на плацах и манежах. И ударов давалось до двенадцати тысяч. Палка стала при Николае Павловиче главным орудием русской культуры”.

И это не слова Льва Толстого в художественном произведении, а барона, чей сын чуть позже, в 20-е годы, возглавит Крымскую армию объединённых белых сил на территории Юга России. Суждение о крепостничестве одного из крепостников. Как я уже говорил, всегда важно понимать, от кого исходят слова. Вот и в данном случае принципиально, что говорит не школьный учитель на уроке истории советского периода. Замечу, мои слова не критика учителя, а всего лишь констатация факта.

Все писавшие о Николае не могли не признать, что понимание результатов его царствования требует внимания к связующим нитям с делами старшего брата, императора-предшественника, Александра I и сына-наследника.

Хочется верить, старший из братьев, мастер разговорного жанра, на словах был за отмену крепостного права, за ограничения самодержавия и даже за превращение России в республику. Александр I говаривал, что “только тогда я буду счастлив, когда эти люди будут освобождены от крепостной зависимости”. Однако на деле все реформы постоянно откладывались на потом, и до коренных изменений руки у него так и не дошли.

Что касается Николая I, то и он признавал порочность крепостной системы. Через несколько лет после воцарения, беседуя с П.Д.Киселёвым, молодой государь изложил свои взгляды на неё. Правда, хочется признать, что сказанное императором Романовым было бы больше характерно для натуры помещика Манилова:

“Я хочу отпустить крестьян с землёй, но так, чтобы не смел отлучаться из деревни без спросу барина или управляющего: дать личную свободу народу, который привык к долголетнему рабству, опасно. Я начну с инвентарей; крестьянин должен работать на барина три дня и три дня на себя; для выкупа земли, которую имеет, он должен будет платить известную сумму по качеству земли, и надобно сохранить мирскую поруку, а подати должны быть поменьше”.

При Николае о проектах освобождения крестьян России при максимальном соблюдении интересов помещиков, одобренных старшим братом, но не реализованных, спустя два десятка лет уже и вспоминать было смешно. Новые планы нового императора претерпели изменение: его царствование прошло под лозунгом “никакого ограничения самодержавия, тем более — превращения России в республику”. Но внутренняя политика Николая, три десятка лет направленная на фактический отказ от назревших больших социально-экономических перемен, на бытовом языке, отказ от капитального ремонта в пользу лёгкого, косметического, оказалась не соответствующей эпохе радикальных перемен.

Не рискуя заняться ликвидацией крепостного права, Николай I шесть раз (часть историков насчитывает девять раз) учреждал государственные комитеты по крестьянскому делу. Его вполне можно признать исследователем крестьянского вопроса. Было принято более 550 разных указов, касающихся отношений помещиков и дворян. Например, вышло разрешение крестьянам из имений, выставленных на торги, до окончания торгов выкупаться на волю. Впервые в истории была признана необходимость законодательно положить конец злоупотреблениям крепостным правом.

Изучалась даже возможность отмены крепостного права. Но сразу же она была признана опасной. Поэтому в 1842 году ограничились принятием закона об обязанных крестьянах, как бы открывавшего путь к переходному состоянию. Царь понимал, что закон принципиально проблему не решал. Но пойти на более кардинальные меры помешала... Европа с её революционными событиями.

Указом об обязанных крестьянах, который стал продолжением Указа о вольных хлебопашцах, вышедшего в 1803 году, особо гордиться не приходилось. Если 40 лет назад помещик имел право освободить крестьянина за откуп, но обязательно с землёй, то после 1842 года он мог освободить крестьянина за “выкуп”, но без земли. При этом свободный крестьянин обязывался нести повинности за пользование землёй помещика.

“Убогая и бессильная Русь” сохранила свои параметры. Помещики сохранили землю. Крестьянам свобода без земли была не нужна. Право на выкуп свободы, может быть, сказано хорошо, только, если разобраться, ни тебе земли, ни реальной свободы, ведь крестьянин продолжал оставаться зависимым от помещика и земли, которую тот ему выделял. Поэтому за годы действия указа по переписи 1850 года крепостных в России более 10 млн человек. То есть никуда они, голубчики, за 16 лет не делись. Хотя конечно, “в сущности, тоже люди” — но “кто бы мог это подумать”.

Это цифры последних лет царствования Николая I — времени, когда, кажется, уже все стали признавать, что крепостное право — это зло, но его отмена не обойдётся без сопротивления тех, кто готов цепляться до последнего за те преференции, какие они получают от земли и крепостных крестьян.

Чем может обернуться отмена крепостничества, понимали уже и боялись её последствий не только царствующая фамилия и властная верхушка. Что вопрос стоял ребром, понимали практически все, даже те, у кого крепостных отродясь не было: это будет событие драматическое или трагическое? А потому хотелось, чтобы оно случилось не сегодня, а пусть хотя бы чуточку позже.

От Николая I слышали: “Крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом ещё более гибельным”.

Тем временем множились сообщения об убитых помещиках и о порубках помещичьих лесов, крестьяне отказывались выходить на барщину, а главное, помещики разорялись (в 1830-е годы две трети дворянских поместий были заложены). Сельское производство переставало быть основой государства. Крепостное право тормозило развитие промышленности, торговли, всей экономики в целом.

Увидев, что ремонтировать настоящее не вполне получается, Николай I начал готовить задел на будущее, перекладывая перемены на следующее поколение.

С некоторых пор модным (сфера истории никогда не была чужда моде на те или иные исторические прочтения минувших дней) стало благожелательное восприятие эпохи Николая как времени подготовки одного из самых выдающихся преобразователей России — Александра II Освободителя, тем самым подготовки почвы для будущего рывка России. Чтобы избежать упрёков Николаю Павловичу в несделанном и при этом слегка похвалить его за то, что сумел провести страну через испытание 1825 года и подготовить для неё будущего правителя-реформатора 1860–1870-х годов, потребовалось совсем немногое: предложить увидеть тем уже привлекательного монарха, что был он обаятельным собеседником, очаровательным кавалером на балах, мудрым и строгим, но справедливым и благородным, по сути обычным, вполне домашним и простым человеком: во всём многообразии противоположных душевных и личностных черт, вплоть до гастрономических пристрастий, которому выпала незавидная доля стать правителем, однако обстоятельства помешали ему осуществить великие планы преобразования страны. Невольно начинаешь соотносить венценосца с распространённым пропагандистским образом “простого советского человека”.

Разве что имевшего маленькие, требующие снисходительного отношения склонности, реформированию не подлежащин. Амурные похождения императора Николая I, большого любителя пеших прогулок — для здоровья, и мимолётных романов — можно предположить, с той же целью, Фёдор Иванович Тютчев, умнейший человек и известный острослов, окрестил “васильковыми чудачествами”. До этих чудачеств нам вроде бы дела нет.

Александр II долго сбирался, но наконец 19 февраля (3 марта) 1861 года подписал Манифест об отмене крепостного права. Это коренным образом меняло положение крестьянского сословия. Его представителям теперь присваивались гражданские права — свобода вступления в брак, самостоятельное заключение договоров и ведение судебных дел, приобретение недвижимого имущества на своё имя.

Разрешение самого жгучего социального вопроса было подписано государем, но продиктовано было не столько политикой, сколько экономикой: нерентабельностью помещичьих хозяйств и неэффективностью крепостного труда крестьян. Крепостное право давно превратилось из сюжетов “Записок охотника” И.Тургенева в тормоз прогресса в аграрном секторе и экономике государства в целом, что вело к промышленной и торговой отсталости от ведущих стран Европы и мира. Так что, справедливости ради, имя “Освободитель” заслужил не Александр II, а капитализм, шедший на смену феодализма. Но почитатели самодержавия и царствующего рода Романовых предпочитают возвышать императора. Впрочем, понять их можно: ставить отмену крепостного права в России в заслугу капитализму — это, конечно, “nonsense” или “ce n’est pas comme il faut” (кому какой язык больше нравится).

Что оставалось делать историкам? Врать они не стали. Сегодня нам рассказывают о преемственности, мол, при Николае I были собраны данные, подготовлены расчёты и основные положения Крестьянской реформы, которую в 1861 году провёл его сын, Александр II. На которого и легли лавры освободителя крестьян. И добавляют: возможно, стоит говорить о том, что процедура отмены крепостного права была не до конца продумана. Люди остались в определённой зависимости от землевладельцев. Но крестьяне получили свободу. И это очень важное событие в российской истории. Но событие произошло уже не в царствование Николая Павловича, поэтому в заслугу ему оно относится косвенно.

Череда неудач, преследующих его с первого дня царствования (мятеж декабристов, даже подавленный, трудно счесть удачным началом), при сильно развитом у него самолюбии побуждала его следовать осторожности, избегая риска подвергнуть себя новым вероятным неудачам. Опьяняющее обаяние власти, присущее началу царствования, со временем подуспокоилось. Как, впрочем, и воображение заманчивых перспектив. Власть со временем стала привычным, рутинным делом. Мысль передать хотя бы часть своих полномочий в другие руки убивалась им на корню.

Не могу утверждать, как несомненную данность, но доводилось читать про общую для всех троих братьев привычку с утра пораньше маршировать в пижаме с ружьём и другую, взятую от Петра III и Павла I, — требовать ношения военной формы от своих жён. Хочется думать, что такое было всё же до определённого возраста. Но точно известно, что ни у одного, ни у другого опыта реформирования не было. Наследственность тоже сыграла свою роль.

Но шутейные привычки — это одно. А взять на себя ответственность за проведение реформы системного характера — это совсем другое. Тут уместно вспомнить “свидетельские показания” Жуковского, который писал, что Николай, Михаил и Константин были людьми, не признающими своих ошибок. Порой били рапирами свою мебель, когда встречали мнение, противоречащее им.

Случались ли подобные бои с мебелью у Николая из-за существования крепостного права? Нет! Потому что “никогда не ошибается тот, кто ничего не делает”. Станете оспаривать употреблённую совершённую-несовершённую форму глагола “делать”? Меня в школе научили, что ответ в классе: “Я учил” не принимается, если что-то не выучено.

Решение Николая Павловича поступить по-семейному: следуя курсу старшего брата, отложить реформирование до лучших времён, на потом, вписать отмену крепостного права в завещание сыну — что вы здесь признаете ошибкой? Нет никакой ошибки!

И тем не менее я не стал бы спешить обвинять Николая Павловича в смертном грехе ничегонеделания и пустопорожней болтовни. Куда полезней, думаю, окажется для многих обращение к наглядному факту, позволяющему совершенно иначе взглянуть на различные байки историков про императора, который, отделываясь одной говорильней про необходимость реформы, и пальцем не пошевелил для воплощения её в реальность.

Главная интрига: можно ли сегодня констатировать, что как минимум попытку осуществить некий пилотный проект — локальный эксперимент реформирования он даже провёл? У этого проекта, где император выступил, хотите верьте, хотите нет, основным инвестором, непростая судьба. Его стали воплощать в 1845 году на землях удельного ведомства по повелению Николая I в продолжение мелких аграрных реформирований 30–40-х годов. Создано удельное ведомство было законом 1797 года для содержания членов царского дома, не находящихся на государственном обеспечении. Крестьяне удельного ведомства являлись собственностью императорской фамилии. Новое село должно было служить для крестьян показательным в организации и ведении земледельческого труда и устройстве быта. Если кто помнит, была в СССР идея строительства “домов нового быта”. А у Николая I родилась мысль о строительстве “сёл нового быта”.

По наводке одного из своих читателей нашёл на сайте информационного портала Ульяновского областного отделения Русского географического общества подлинную историю села в Сызранском уезде Симбирской губернии, которое в 1847 году было переименовано в Царёво-Никольское в честь императора Николая I.Именно ему предназначено было стать первым “образцовым” поселением. Такое же название получил и сам проект.

Что тогда было запланировано и как всё начиналось? Предлагаю короткую зарисовку.

В 1846 году состоялось торжественное открытие “образцового” поселения. Разумеется, в присутствии симбирского гражданского губернатора Н.М.Булдакова. Был он на хорошем счету у императора. Звёзд с неба единственный сын Первенствующего директора Российско-Американской компании не хватал, но не бедствовал. Именно во времена управления губернией Булдаковым в 1845 году в Симбирске состоялось открытие памятника Н.М.Карамзину. Чем ещё отмечено его губернаторство? П.В.Анненков в своих воспоминаниях писал, что его боялись купцы, так как он, когда ходил на прогулки по городу, не расплачиваясь, забирал у них вещи и продукты.

Жителями образцово-показательного села стали 200 душ обоего пола удельных крестьян Симбирской губернии. Здесь же поселили и несколько выпускников петербургского земледельческого училища. Им следовало вести организацию и надзор всех сельскохозяйственных работ; развивать по всем правилам агрономии садоводство и огородничество. Крестьянам было отведено 1300 десятин земли. Закуплен лучший сельскохозяйственный инвентарь, домашний скот холмогорской и тирольской пород; рабочие лошади привезены с известных симбирских конезаводов. Были построены 16 жилых домов со всеми надворными службами, контора удельного ведомства, две кузницы, мастерская для земледельческих орудий, общественный запасной магазин, пожарный сарай. Все постройки были окрашены масляной краской и крыты плоской машинной черепицей. Улицы, переулки и площадь были шоссированы, устроены тротуары.

Далее начинается самое интересное. На строительные работы и обустройство села удельное ведомство выделило 65000 рублей. По инструкции из Петербурга предписывалось “отмежевать по полудесятине на душу в каждом поле и продажею урожаев с сей земли уплачивать капитал, употреблённый на постройку крестьянских дворов с рассрочкой на 16 лет”. Была своя церковь — деревянная на каменном фундаменте в честь святителя Николая. Сельские дети могли обучаться в двух училищах: в одном осваивали грамоту, в другом — ремесленном — обучались различным ремёслам (столярному, кузнечному, сапожному, а также садоводству и огородничеству). В ремесленное училище набирали мальчиков из различных сёл Симбирской губернии.

Тут требуется, я сознаю, дать читателям некоторое разъяснение по поводу удельных крестьян. Таковыми были крепостные царской фамилии, крупнейшего помещика России. Крестьянин удельный вместе со своим хозяйством находился в полнейшей зависимости от Департамента уделов, всё движимое и недвижимое имущество его подлежало строжайшему учёту. Денежные платежи удельных были выше, чем в государственной деревне. Неплательщики и недоимщики подвергались строгим наказаниям, вплоть до продажи крестьянского имущества. В 1830 году подушный оброк заменили поземельным сбором: обложению подвергались уже не ревизские души, а количество и качество земли. Идея эта была прогрессивна, ибо смягчалось внеэкономическое принуждение и увеличивалась хозяйственная самостоятельность самих крестьян. Но на деле поземельный сбор включал и налог на неземледельческие доходы крестьян, что сокращало возможности накопления капитала. Помимо денежного оброка удельные крестьяне несли ещё земские и мирские повинности.

К первым относилась дорожная, подводная, рекрутская, устройство водных сообщений, содержание почтовых лошадей и другие. Ко вторым — содержание писарей, приходских училищ, приказных лошадей, ремонт приказных зданий и церквей, содержание учеников в удельном земледельческом училище.

В 1828 году началось насаждение так называемой общественной запашки, урожай с которой поступал в хлебозапасные магазины, а оттуда — в помощь крестьянам по случаю неурожая. Под общественную запашку отводились самые лучшие земли, крестьяне обязывались свозить на них удобрения в первую очередь. Хлебозапасные магазины безусловно сыграли свою положительную роль, но немалая часть хлеба шла прямиком на рынок, а барыши оседали в карманах чиновников.

В 1861 году... Понимаю, что это уже время царствования Александра II. Но ведь жизнь села не обрывалась со смертью государя, и крепостное право именно тогда отменили. Так что для понимания того, что стояло за крепостным правом и отменой его, смею думать, читателям есть резон осознавать, какие мотивы и детали повседневной жизни людей определяли крестьянское бытие того времени и диктовали насущную необходимость реформы.

Так вот, в 1861 году общественная запашка была превращена в оброчные статьи, а затем предложена крестьянам в аренду по высшим ценам, в результате удельные крестьяне Самарской губернии лишились 16822 десятин лучшей пахотной земли. Изменения коснулись и “попечительной деятельности” удельного ведомства, которое в 40-е годы приступило к воплощению царского проекта по созданию так называемых “образцовых” усадеб и сёл удельных крестьян, которых, употреблю нейтральное определение, убеждали: в сельском хозяйстве размеры участков и их плодородие — не главное, “при науке, умении и трудолюбии пески и болота обращаются в пашни и луга”. В реальной жизни, просуществовав от 5 до 9 лет, “образцовые” хозяйства приходили в полнейший упадок.

Такая участь постигла и удельное село Царёво-Никольское. Выделенные 65000 рублей на создание его “образцовости” кончились быстро, остался лишь даровой крестьянский труд. Управляющий Сызранской удельной конторой Каблуков и его “приближённые” нажили на модном поветрии капитал, а “образцовое” село через 5 лет ничем не отличалось от обычных. Одно за другим закрывались подобные поселения. Причина неудачи этих предприятий удельного ведомства крылась как в общей экономической обстановке в сельском хозяйстве, так и в чиновничьем подходе к делу, с его мелочной регламентацией каждого шага обитателей образцовых усадеб и селений. При отсутствии чувства хозяина у этих крестьян не было ни условий, ни стимула к хозяйственной предприимчивости. В удельной деревне была более развита аренда, нежели покупка земель, так как покупать удельные крестьяне могли лишь на имя Департамента уделов. Так что план Николая I не сработал и не заработал. Как написал мне читатель, давший наводку на социальный эксперимент императора, который решил на своих удельных землях построить образцовое село: “В России во все времена эффективным был лишь один нацпроект — “Жульё”. Не стала исключением и задумка Николая Павловича. Разворовали”.

Конечно, можно привычно объяснять ситуацию просто и незатейливо: реформу похоронил Николай I, не обладавший твёрдой рукой.

Можно традиционно мотивировать тем, что реформу не допустили дворяне.

Можно на тему, почему задуманное государем предприятие умерло, не пройдя испытания, а идея оказалась похороненной, написать многостраничный реферат “Судьба “образцового” поселения, или Как чиновники загубили крестьянскую реформу, а крестьяне остались без вины виноватые”.

Однако будем объективны: декабрьский мятеж, ставший для Николая Павловича началом царствования и одновременно, как оказалось, невыученным уроком, просчёт с триадой Уварова, горькое постижение истины, что кадры решают всё, непроведённая перестройка государственной и общественной жизни, определившая исторический диагноз периода его власти, закрыли императору Николаю путь к славе в глазах потомков.

(Окончание следует)