АЛЕКСАНДР РАЗУМИХИН НАШ СОВРЕМЕННИК № 3 2026

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА 

АЛЕКСАНДР РАЗУМИХИН

НИКОЛАЙ I

Окончание. Начало в № 10, 11, 12 за 2025 год и № 1-2 за 2026 год. 

Житие несвятого

“БЛЮСТИТЕЛЬ ПОРЯДКА И ХРАНИТЕЛЬ ЗАВЕТОВ”

Если мне предложили бы окрасить правление Николая I каким-то цветом, я избрал бы серый. Тому несколько причин. Я не художник, но, имея с ним дело как издатель, понял следующее: его можно назвать одним из самых сложных в восприятии; серый цвет — наиболее сложный в использовании; специалисты скажут, что, поскольку серый ахроматичен и складывается из основных цветов спектра, то любое изменение освещённости, угла наклона окрашенной поверхности, рефлексы или контраст по отношению к окружающему может изменить оттенок; серый — самый легкосочетаемый с другими цветами; серый — единственный цвет, который может быть с оттенками локальных цветов: жёлтым, зелёным, синим (голубым), красным, что позволяет ему быть очень гибким для получения сочетаний и особенно выразительным; эта зависимость от его конкретного оттенка и сочетаний с другими цветами делает серый совсем не скучным и унылым, превращая в самый сложный цвет, наделённый широкими живописными возможностями. Хотя, казалось бы, какая сложность: смешай чёрное с белым и получишь серое.

Николаю Павловичу досталось именно такое по тональности время, и под стать ему оказалось нескучным царствование. А сам он? Давно так не смеялся, как при чтении оценочного резюме личности императора, предваряющего отнюдь не краткую биографию государя, автор которой Николай Валентинович Рязановский (англ. Nicholas V.Riasanovsky 21 дек. 1923, Харбин — 14 мая 2011, Окленд) — американский историк (был профессором Калифорнийского университета в Беркли), имевший русскую фамилию, но не происхождение. Зарубежный вариант биографического жанра позволяет познакомиться с тем, что выдаётся за образец энциклопедического (“Britannica”) портрета Николая I.

В понимании Рязановского Николай I, прожив достаточно долгую жизнь, в которой хватило событий и деяний, проявлял решительность, целеустремлённость и железную волю, а также сильное чувство долга и преданность очень тяжёлому труду. Он считал себя солдатом — младшим офицером, поглощённым чисткой и полировкой. Будучи красивым мужчиной, он был очень нервным и агрессивным. Получив образование военного инженера, он был педантичен в мелочах. Считал себя продолжателем дела Петра Великого, на которого он пытался равняться во всех своих государственных начинаниях. В своём публичном образе “Николай I олицетворял самодержавие: бесконечно величественный, решительный и могущественный, твёрдый как камень и неумолимый как судьба”.

Что следует из этих определений для нашего понимания Его Императорского Величия? Рассмотрим по пунктам.

Решительность, на мой взгляд, император проявил лишь однажды — 14 декабря 1825 года.

Целеустремлённым был разве что в достижении права царствования.

Железной волей никогда не обладал. Даже, на мой взгляд, когда подписывал приговор пяти приговорённым к казни.

Сильное чувство долга у него было довольно специфическое, но на словах он его, действительно, декларировал.

Солдатом, пусть и в душе, он себя никогда не ощущал. Младшим офицером никоим образом даже не числился, так как первым воинским званием его было “полковник”, присвоенное в дни, когда Николаю было пять месяцев от роду.

Поглощённость чисткой и полировкой — художественный образ, не несущий никакой конкретики (ни соглашаться, ни оспаривать не приходится).

По поводу красивого мужчины мне доводилось уже писать в работе о судьбе Пушкина. Могу повторить. Николаю І было тридцать семь, когда он встретил Наталью Николаевну Пушкину. Возьмём это за точку отсчёта. Поэтому называющим Пушкина стариком рядом с молоденькой Натали, стоит уяснить, что император был на три года старше мужа-поэта. Глядя на многочисленные портреты, известные нам, можно увидеть, что это уверенный в себе человек, и с точки зрения женщин, как теперь говорят, харизматичный. Красивый? Даже если и так, то хочу добавить, что это была типично прусская красота, холодная, жёсткая, можно даже сказать, выражавшая бессердечие и бездушие. Но в любом случае все современники Николая I сходились в том, что он вполне вписывался в каноны мужской красоты своей эпохи и был, выделю особо, наделён обаянием власти, от которого во все времена готово растаять немало женщин, особенно светских.

Поэтому акцент на словах историка М.Н.Покровского, которые будут вроде бы как раз в тему: “Лицемерием была проникнута вся его личная жизнь. Он был, конечно, развратен, как все его предшественники и предшественницы”, делать не стану. Михаил Николаевич ведь, принято считать, пытался рассматривать историю с позиций марксизма, мало находившего симпатичного в царях и самодержавии. Я ограничусь суждением известного лермонтоведа Ираклия Андроникова, который Николая I назвал императором, прославившимся в качестве “рушителя” семейной чести своих подданных. И вынужденным признанием, что “донжуанский список” Николая I вряд ли был короче пушкинского. Как заметил с долей иронии барон М.А.Корф, человек приближенный к государю: “Император Николай был вообще очень весёлого и живого нрава, а в тесном кругу даже и шаловлив...”

Нервный и агрессивный — иными имеющие медицинский диагноз “синдром дефицита внимания с гиперактивностью” — быть не могут. Но известно, как никто другой из братьев, Николай на протяжении всей жизни пытался сдерживать себя, не “распускать” нервы, боролся по возможности со срывами неуправляемого поведения.

Педантичность в мелочах — тут что было, то было.

Преданность очень тяжёлому труду — насколько известно, в приверженности к тяжёлому труду Николай Павлович не замечен. Может, и был способен забить гвоздь молотком, однако читать про такое не доводилось. Хотя чем чёрт не шутит. Но, полагаю, вокруг него были люди, способные и зажечь свечу, и потушить её.

Считал себя продолжателем дела Петра Великого, на которого он пытался равняться во всех своих государственных начинаниях. Считать себя он считал, кто ж ему мог помешать мечтать об этом, а ещё больше желал, чтобы его таковым признали другие. Он для того и Пушкину поручил писать “Историю Петра”, чтобы все увидели в нём второго Петра Великого.

Что касается публичного образа, и олицетворял ли Николай I самодержавие: бесконечно величественный, решительный и могущественный, твёрдый как камень и неумолимый как судьба — то тут всё из области художественного творчества. Но знаю, что в реальной жизни и камень не всегда твёрдый, и судьба неумолима далеко не во всех случаях. Не говоря про то, что сам император не считал себя могущественным. Недавно довелось встретить оценку Николая I, прозвучавшую от одного из моих читателей: “Царь как царь”, даже без восклицательного знака. Я счёл её вполне приемлемой.

Он мог, сколь угодно, воображать и себя, и своё самодержавие бесконечно величественными, однако ситуация в стране, надо признать, нисколько не располагала к такому залихватскому сердцебиению. По большому счёту, бунт вышедших на Петровскую (Сенатскую) площадь — цветочки по сравнению с дальнейшей суровой реальностью: засуха, неурожай, голод, пожары, эпидемия холеры, выпавшие на его царствование. Множественные военные действия — особая статья.

Вспышка холеры в 1830-1831 годы в Российской империи принесла знаменитые холерные бунты, унесла жизни сотен тысяч людей. Недород поразил Поволжье, Черноземье, Украину и Приуралье. Голод, как известно, тоже спокойствию не способствует. В первое четырёхлетие императора Николая Павловича было 41 волнение. Итог всем волнениям помещичьих крестьян в царствование императора Николая составляет 556.

Дорога смутьянам одна — в Сибирь. В течение 20 лет (1827–1846) за неповиновение помещикам было сослано 1030 крепостных (827 мужчин и 203 женщины), в среднем около 50 человек в год. Это сосланные по суду, а не по воле помещика. По воле помещиков “за дурное поведение” тогда же было сослано 4197 мужчин и 2689 женщин.

Как раз в это самое время Николай I старательно и глубоко изучал проблему крепостного права: создавал и распускал 6 или 9 тайных комиссий. Как пишут историки-почитатели императора, в меру “своего понимания, он ратовал за справедливость и прежде, чем вынести решение, старался досконально разобраться в вопросе”. В данном конкретном случае дотошное изучение растянулось на годы. Потом пришёл к выводу, что своё предназначение (очень тяжёлую работу) он выполнил: революцию в Россию не пропустил и великих потрясений не допустил. А попытку установить социальную справедливость пусть взвалит на свои плечи сын-царевич, молодой и сильный, не напрасно ведь он из него готовил “профессионального” государя, — Бог ему поможет.

Понимаю, что у прошлого всегда незавидная судьба. Редко кто принимает его как восхитительный учебник жизни. Куда чаще находятся критики, независимо от того, историки они или художники с извечной философией: “А я так вижу!”, которые дружно бранят автора, затеявшего разговор о том, что ушло в небытие. Для одних всё сказанное о прошлом опоздало и потому не заслуживает внимания, ведь мир шагнул вперёд. Другие находят в нём чрезмерную смелость воображения, разрушающую хрупкое единство нынешних дней.

Полагаю, именно поэтому в моём восприятии чрезвычайно сложное, с множеством оттенков, время смешения на политической палитре непомерного чувства собственного величия “демократичного” Запада и чувства собственного достоинства, присущего самодержавной (?) России, выпавшее на долю императора Николая, окрашивается в трудный для восприятия серый цвет. Впрочем, простых времён не бывает.

Однако именно с царствования Николая Павловича начался трагический раскол между приверженцами официальной идеологии, признаваемой государственной (в политике, экономике, искусстве, вере и т.д.), той, что, по словам Салтыкова-Щедрина, объединяла многих склонных путать понятия “Отечество” и “Ваше превосходительство”, и сторонниками иных подходов государственного строительства, далеко не все из которых придерживались разного рода революционной идеологии: от декабристских проектов до социализма при поздних Романовых.

Разные социальные группы воспринимали официальную идеологию по-разному. Для “рассерженных патриотов” она означала одно, для “либералов” — совсем другое. Поэтому, с точки зрения правительства (такая формулировка обычно подразумевала позицию царя), надо ориентироваться на “спокойное большинство”, которое будет довольно достижением обозначенных государем целей. Требовалась малость — нужно было определить цели и дорогу, по которой двигаться к ним. А вот с этим у Николая I возникла скрипучая заморочка.

В критический для страны исторический момент для любого русского либерала-реформатора, будь то западник или славянофил, Николай Павлович стал символом казённой продажной бюрократии. Первых не устраивал отказ следовать в фарватере прогрессивной социокультуры под знамёнами Парижа, Лондона, Берлина. Вторые жаждали б’ольших ограничений западных новаций. С каждой стороны звучал призыв к императору определиться. Получалось, ему предлагали перестать сидеть на двух стульях, а пересесть на какой-то один.

И тут выяснилось, что Николай не способен разобраться в противоречиях позиций разных групп — а без этого сделать выбор невозможно. Да, даже само слово “либерал” звучало у него как ругательство. Но отделить зёрна от плевел он не мог ни в одном направлении.

В славянофилах император не усматривал серьёзной опасности для себя. Ведь они признавали самодержавие. А неприятие ими крепостного права беспокойства вызывало мало: правительство само обсуждало прожекты освобождения крестьян. В 1849 году, ознакомившись с ответами И.С.Аксакова следователю III Отделения (всё по наработкам процесса над декабристами), он начертал на них ряд отеческих внушений и повелел шефу жандармов А.Ф.Орлову: “Призови, прочти, вразуми и отпусти!”

Идеи либерализма о расширении свободы человека, о реализации его прав на свободу совести, о неприкосновенности частной жизни, о равенстве всех перед законом, исходящие преимущественно от западников, беспокоили его куда сильнее. Если им следовать — один шаг, и это будет уже другое общество, в котором для самодержавия не останется места. Вопрос о политических правах граждан (как и о самом понятии гражданства) в публичной сфере получил безоговорочное табу.

Не удивительна ответная реакция затронутых слоёв общества. В эпоху Николая Павловича либерализм, имеющий лишь голословное противодействие, стал самым массовым среди интеллигенции. Отнюдь не потому, что запретный плод сладок. А потому, что конкретных и обстоятельных предложений альтернативного пути развития России — исключительно самобытного, отличного от либерального, своеобразной концепции “философского импортозамещения”,— не возникло. Проект, предложенный Уваровым, оказался неконкурентоспособным, хотя частично привлекательным.

О необходимости перемен посредством реформ говорили все, и Николай I был среди них. Говорить он умел. Но при выборе первоочередных дел предпочтение государь отдавал не кардинальным преобразованиям, а укреплению того, что, по его понятиям, поддерживало стабильность: упорядочиванию законодательства, приведению в порядок финансов. Ратовать за порядок, который спасёт мир, а заодно и собственное правление, — это был его конёк. Под стать молодому государю оказался и министр финансов Егор Францевич (Георг Людвиг) Канкрин, доставшийся Николаю Павловичу в наследство от Александра.

С Канкриным ему, надо признать, повезло. Восстание декабристов показало не только политическую нестабильность в стране, оно вскрыло системный кризис всей имперской администрации. Можно проследить и убедиться, что ход царских мыслей после того, как Николай Павлович обрёл власть, был довольно-таки последовательным и мотивированным. Издание в 1833 году Полного собрания законов и Свода законов Российской империи (надо помянуть добрым словом Сперанского) дало возможность укрепить правовое поле общественных отношений.

Работа Сперанского позволила сделать следующий шаг — приступить к улучшению финансового климата и переходу к реформированию денежной системы. Царский манифест “Об устройстве денежной системы” (1 июля 1939 года) объявил: отныне главной государственной платёжной единицей объявлялась серебряная российского чекана монета. И если раньше в стране обращались разные деньги: серебряные рубли, бумажные ассигнации, золотые и медные монеты плюс чеканившиеся в Европе монеты под названием “ефимки”, которые менялись меж собой по произвольным курсам, число которых доходило до шести (вексельный, казённый, таможенный, биржевой, а также “простонародный”), то новая серебряная монета сразу заявила о том, кто в стране хозяин. Заодно была решена проблема фальшивых банкнот, которыми Наполеон наводнил Россию, проводя экономическую диверсию в период Отечественной войны 1812 года. В оборот стали вводиться новые бумажные деньги — так называемые депозитные билеты в 3, 5, 10, 25, 50 и 100 рублей номиналом. Все они подкреплялись серебряным запасом.

Недюжинный ум и невероятная работоспособность министра финансов Егора Канкрина установили жёсткий курс обмена — 1 руб. серебром на 3 руб. 50 коп. ассигнациями. Население бросилось покупать серебро, и в конце концов в России возникло достаточно устойчивое денежное обращение новых денег, уже полностью обеспеченных серебряным запасом. И это в стране, где даже начальное образование имели менее 10% населения, и, следовательно, делить числа на 3,5 для многих оказалось непосильной задачей. Окончанием вывода ассигнаций из обращения стало 1 января 1848 года. Но по результатам проведённой финансовой реформы страна почивала на лаврах недолго. По сути, всё то, что так долго выстраивал Канкрин, оказалось перечёркнуто Крымской войной.

А далее происходит следующее: у финансовой реформы есть конкретный автор — Канкрин. А про последовавший отход от его постулата “выпускать только обеспеченные серебром бумажные деньги” сегодня говорится уже на совсем другом языке: “В 1853 году Российская империя вынуждена перекинуть силы и финансовые средства на ведение Крымской войны”. Мотив, само собой, понятен — боевые действия требуют крупных денежных вливаний. Не понятен автор вливаний. Пишется: “В Российской империи отходят от принципов Канкрина...”, “В Российской империи выдают астрономические суммы кредитов...”, “В 1854 году правительство прекратило свободный размен кредитных билетов на золото, а в 1858 году — и на серебро”. Однако, замечу, у правительства Российской империи тоже есть вполне конкретное имя — Николай I.Потому что Канкрин умер в сентябре 1845 года. И предпринять что-либо уже не мог. Заправлял всем сам император. Финансами в том числе. Как и военным делом после увольнения от должности военного министра в 1852 году по личному прошению Чернышёва. Но нынешние историки предпочитают винить почему-то Российскую империю: она большая и всё стерпит. Зачем доставлять лишние неприятности венценосному персонажу?

Между прочим, Отечественная война 1812 года среди славных имён, заслугами которых Россия одолела Наполеона и всю европейскую рать, в одну шеренгу с Барклаем де Толли, Кутузовым, Багратионом, Ермоловым поставила и Канкрина, благодаря которому сначала во время боевых действий русские войска не нуждались в продовольствии, а позже, при ликвидации военных расчётов между Россией и другими государствами, фантастические способности генерала от инфантерии уберегли страну от разорения. На ведение войны (1812–1814) ему были выделены 425 миллионов рублей, он же уложился в сумму менее 400 миллионов. Говорят, что военные кампании (есть у них такой обычай) завершаются с большим финансовым дефицитом — тут же огромная экономия. Очень нетипичным был Егор Францевич финансистом: сам не воровал, и другим не давал, что очень даже способствовало победам русского оружия.

И не только. Одной из первых финансово-управленческих операций, проведённых им, подчеркну, при поддержке Николая I, после “перехода на работу” к молодому государю, было осуществление радикальной меры — полное обновление всего личного состава таможенной службы, где занять должность считалось “улыбкой фортуны”. У министра финансов были свои жизненные принципы, например: “Всё главнейшим образом должно опираться на честность чиновников, а вору дай хоть миллион, он воровать не перестанет”. Так что напрасно Николай Павлович говорил сыну Александру фразу, тиражируемую историками уже два века: “Мне кажется, что во всей России только ты да я не воруем!”

К слову, женат Е.Ф.Канкрин был на Екатерине Захаровне [Муравьёвой] — племяннице декабриста И.М.Муравьева-Апостола и родственнице Барклая-де-Толли по материнской линии. Так что, когда мы заслуженно пеняем на государя, мол, не вник, не разобрался, не нашёл альтернативного пути, не следует забывать, что, обдумывая то или иное своё или предлагаемое кем-то решение, ему приходилось считаться с мнением петербургского общества, многие представители которого были тесно связаны родственными и дружескими узами с осуждёнными бунтовщиками. И далеко не всегда следует удивляться неумению монарха выбирать себе помощников.

Надо ли говорить, что у финансиста Канкрина по определению не могло не быть множества врагов, особенно подковёрных. Надо ли повторять, что император не любил людей, наделённых глубоким умом. Как в таких случаях предпочитают говорить историки, Николай I министра финансов недолюбливал, тем не менее профессиональные качества ценил высоко. Канкрин был не единственным, к кому он так относился (к Бенкендорфу — точно так же). Когда Канкрин как-то раз попросил об отставке, император ответил: “Ты знаешь, что нас двое, которые не можем оставить своих постов, пока живы: ты и я”. Заметьте, формулировка до странности повторяет фразу, сказанную им наследнику о воровстве. Имелся такой грех у Николая Павловича: нередко повторялся, и в словах, и в поступках.

Собственно, министр финансов — должность, надо признать, во все времена не самая популярная. И особо любима хоть властью, хоть разными слоями общества, не припомню, чтобы была. Однако чиновника николаевского царствования Егора Францевича Канкрина, чудо из чудес, сегодня признают главным авторитетом в области политэкономии XIX века. Именно в политэкономии, а не в финансовой сфере. Из каких же соображений? Возможно, кому-то моя “легенда” покажется правдоподобной, но не подтверждаемой конкретными фактами. Вернее, факт имеется, но он единственный.

После войны Канкрин неожиданно оказался вроде как никому не нужен. Формально он состоял при главной квартире армии. Но приказов никаких не получал, поручения его обходили мимо, в Петербурге о нём словно забыли. Да он о себе и не напоминал. Генерал сам нашёл себе дело по интересу: начал составлять поэтапный план освобождения крепостных в России. Другими словами, стал разрабатывать проект отмены крепостного права. Если сравнивать, хочу обратить внимание, что его вариант признаётся куда более удачным, чем осуществлённый полувеком позже при Александре II.

Но царствующего тогда Александра I, потерявшего под конец жизни какой-либо интерес к реформам, идеи человека, по собственной прихоти взявшегося за самодеятельность, понятное дело, не интересовали. Хотя Канкрин, как добропорядочный подданный, в 1818 году подал на имя императора записку “Разыскание о происхождении и отмене крепостного права или зависимости земледельцев, в особенности, в России”. В ней генерал очень подробно изложил свои мысли по поводу необходимости осторожно раскрепощать крестьян, при этом — обязательно вместе с землёй.

Была ли причиной отказа либеральная направленность проекта, или сама идея реформы в мыслях императора уже поутихла, или в его сознании восторжествовала уверенность, что Бог без его усилий разрешит проблему? Ответа у историков нет. Куда занятнее другое: позже у Николая I проект реформы Канкрина тоже интереса не вызвал. Почему? И потому, что соглашаться с идеей раскрепощать обязательно с землёй ему очень не хотелось. Было в ней что-то неприятное, отталкивающее, вызывавшее у него внутренний протест. Могу предположить ещё одну причину: в глазах венценосца распорядитель денежных ручейков — фигура не того масштаба, чтобы решать проблему, которая самим создателем возложена на императора. Для него министр финансов — должность не то что не популярная, она вообще малозначащая. Ведь распоряжается финансами не министр, а сам государь, — это дело царское. Министр же должен только исполнять распоряжения императора: заплати этому, найди деньги на то, взыщи с такого-то...

Если вникнуть в реплики, исходящие от Николая I в сторону Васильчикова и Канкрина, то нет сомнений в том, что тема денег воспринималась Николаем Павловичем очень болезненно, а уж проблема крепостного права — и вовсе могла быть облечена исключительно царским вниманием. А тут, ну да, на одной из ключевых государственных должностей очутился “какой-то чудак, весь углублённый в своё дело”, “мало известный в высшем обществе, мало обтёртый”. Безусловно, обстановка в стране стабильностью порадовать не могла. Но это не повод доверять поводья первому встречному форейтору.

Однако видеть одним из главных препятствий на пути преобразований в России самого императора, для которого выбор между развитием и порядком всегда означал выбор порядка в ущерб развитию, конечно, можно. Но, как мне представляется, бесперспективно. Потому что такой простой подход не способен объяснить главное — дать ответ на требующий понимания сложного вопрос “Почему?”

Причин множество. И первой, как ни странно, назову психологическую усталость императора от перегруженности. Судите сами. Забегу немного вперёд, но спрошу: насколько верен вывод, что к кризису и военному поражению страну привёл общий характер правления? Что толку от единственной железной дороги, если она не ведёт в Крым? (Кажется, именно там имел намерение воевать Николай I.Или не собирался?) Кому нужны добрые и гуманные помещики, если людей продают, как товар? В чём смысл приоритета правил о ношении мундира, если ружья всё ещё кирпичом чистят? Для кого выдуманы “Православие, Самодержавие и народность”, если в огромной и многонациональной, следовательно многоконфессиональной стране православие не единственная религиозная мантра, и самодержавие в каждой губернии представлено своим царьком, а народность имеет столько вариантов, что не перечесть, даже если не поминать поляков, финнов, кавказцев и прочая, прочая.

Россия, чем дальше, тем больше из-за приоритетного стремления царя сохранить порядок сползала при нём к застою. Порядок, каким его видел император, превращал государственную систему в бюрократическую машину, которая следовала своим путём по своим правилам, неподвластным Николаю I.

Характеристика, звучащая сегодня: благородный, мудрый правитель Николай I был высочайшим трудоголиком, — вызывает большие сомнения. Да, стало общим местом ссылаться на то, что его рабочий день начинался в семь утра и длился по 16–18 часов. Что император отличался прекрасной памятью и старался сам лично вникнуть в самые разные детали государственного управления. Строки воспоминаний фрейлины Анны Тютчевой, которой довелось наблюдать повседневную жизнь государя, не цитировал разве что очень-очень ленивый:

“...проводил за работой 18 часов в сутки, <...> трудился до поздней ночи, вставал на заре, <...> ничем не жертвовал ради удовольствия и всем ради долга и принимал на себя больше труда и забот, чем последний подёнщик из его подданных. Он чистосердечно и искренне верил, что в состоянии всё видеть своими глазами, всё слышать своими ушами, всё регламентировать по своему разумению, всё преобразовывать своею волею”.

Смею сказать, что данная оценка не лучшим образом характеризует Николая I как руководителя государства. А если учесть, что уровень “трудолюбия” измеряется придворными, то есть немалая доля сомнений в качестве измерений. Встают вопросы: насколько грамотно Николай I планировал свою работу, обладал ли он должным умением концентрироваться, отдавал ли он предпочтение несущественным делам и не откладывал ли важное на “завтра-завтра, не сегодня”, как часто задача воспринималась им почти невыполнимой, а потому откладывалась в сторону, всегда ли доставало ему внутренней мотивации?

Если чуть внимательнее ознакомиться с образом жизни Николая Павловича, заодно взглянуть на его рабочий график, можно увидеть, на что тратил он своё “управленческое” время. Начнём с общеизвестного, пусть и не самого времязатратного. Николай I всеми почитаем как человек очень набожный, неизменно соблюдавший чтение утренних и вечерних молитв, насколько бы усталым он ни был. Самый знаковый эпизод: как-то рано утром в кабинет императора вошёл слуга с намерение сделать утреннюю приборку и обнаружил государя простёртым неподвижно ниц перед иконой — тот, заработавшись, смертельно усталый, поздно встал для молитвы, и сон “отключил” его прямо во время неё.

Фрейлина Мария Фредерикс писала, что Николай I “был самый нежный отец семейства, весёлый, шутливый, забывающий всё серьёзное, чтобы провести спокойный часок среди своей возлюбленной супруги, детей, а позже и внуков”. Про то, что в семье Николая и Александры царила дружелюбная, тёплая атмосфера, сегодня все, кто отвергает толстовскую оценку “Николай Палкин”, при каждом удобном случае пишут милую картину семейной идиллии: “В семейном кругу они играли в шарады, настольные игры, участвовали в домашних спектаклях. Николай Павлович, который сам с ранних лет любил рисовать, создавал рисунки для своих детей”. Действительно, любящий отец играл с детьми, рисовал для них, участвовал в домашних спектаклях. Но я ведь не о том, каким он был отцом, а каким был государственным мужем.

Нынешние почитатели Николая I, каждый по-своему понимая несовершенство человеческой натуры, разделились на два лагеря. Первый объединил утверждающих, что у трудоголика, который не вставал из-за письменного стола одиннадцать часов кряду, да ещё и занимался разнообразными инспекциями, от военных до архитектурных, попросту не могло оставаться для чего-то другого ни времени, ни сил.

Второй собрал кружок душевных лириков, убеждённых сторонников высоконравственного образа жизни императора, которые глядят на государя взглядом, исполненным непомерного добродушия и сердечности:

“...В 9-м часу после гулянья он пьёт кофе, потом в 10-м сходит к императрице, там занимается, в час или 11/2 опять навещает её, всех детей, больших и малых, и гуляет. В 4 часа садится кушать, в 6 гуляет, в 7 пьёт чай со всей семьёй, опять занимается, в половине десятого сходит в собрание, ужинает, гуляет в 11, около двенадцати ложится почивать. Почивает с императрицей в одной кровати. Когда же царь бывает у фрейлины Нелидовой?..”

На последний вопрос я ответить не берусь. Но знаю, что бесконечные разводы караулов, часовые занятия на плацу, учения в войсках отнимали массу времени, как и написание писем, порой совсем не отличавшихся краткостью, оставляя работе с документами (насколько эффективной она была, никто не анализировал) не столь великий отрезок времени.

О бумагах разговор особый. И дело даже не в том, соответствовали они действительности или нет. Бюрократическая “революция”, основанная на следовании порядку, обернулась “пробками” в принятии управленческих решений. Уже в начале 1840-х годов министр юстиции доложил Николаю I, что в России не решено 33 миллиона дел, изложенных как минимум на 33 миллионах листов бумаги. Предлагаю задачку из учебника математики начальной школы: сколько трудоголиков требуется только для прочтения 33 миллионов дел? Даже проводи Николай за письменным столом 24 часа, ему проблему не решить. А ведь подобное положение складывалось не только в юстиции.

Ещё ежегодные поездки по стране. Подтверждение не самой большой загруженности государя нахожу в книге о Бенкендорфе, автор которой, Дмитрий Олейников, пишет:

“Зиму император — а значит, и Бенкендорф — обычно проводил в Петербурге. Александр Христофорович входил в узкий круг близких друзей Николая I, которые принимали участие в семейных обедах, на которые ежедневно ровно к четырём часам дня собиралось августейшее семейство. Обед по придворным меркам был коротким — менее часа; после него гости направлялись в кабинет императрицы, где беседовали и пили кофе до тех пор, пока Николай не возвращался к делам. Вечером та же компания (императорская чета с детьми, Бенкендорф, граф Адлерберг, граф Орлов, граф Киселёв) встречались снова для семейного чтения или проведения музыкальных вечеров, где Николай играл на корнете”.

Определённое сближение императора с Бенкендорфом, естественное, ибо тот как-никак возглавляет III Отделение, заставляет вспомнить ещё одну родословную деталь. В книге “Бенкендорф” она прописана наилучшим образом, когда повествование касается прибалтийского (на берегу моря) уютного имения Александра Христофоровича Фалль под Ревелем (современный Таллин).

Здесь же я лишь упомяну, что замечательный бас Григорий Петрович Волконский, сын министра императорского двора — зять Бенкендорфа (был женат на дочери Александра Христофоровича Марии). Их дочь Елизавета вышла замуж за представителя другой ветви Волконских, Михаила Сергеевича, сына декабриста.

И коли уж сюжетная тропа вывела нас опять на декабристов, позволю себе процитировать ещё несколько строк из книги Олейникова:

“В гости к Марии и Григорию приезжал в Фалль возвратившийся из ссылки Сергей Григорьевич Волконский — и не только в качестве нового родственника-свата. Именно тогда написал он сыну Михаилу, что нашёл себе “ещё другое утешение — поклониться могиле Александра Христофоровича Бенкендорфа, отдать долг памяти не только товарищу по службе, но и другу, “не изменившемуся в чувствах” даже в тяжёлые месяцы следствия и суда над участниками заговора”. Невозможно заподозрить декабриста в лицемерии — на дворе был самый, пожалуй, “оттепельный” 1860 год, канун освобождения крестьянства, и николаевскую эпоху принято было ругать”.

Возвращаясь к теме царя-трудоголика, хочу предоставить слово самому императору. Из сохранившейся переписки Николая I с Бенкендорфом (тот отъехал на лечение) каждый легко сделает самостоятельный вывод. Читаем, без всяких фантазий, легенд, с традиционными приветами от жены, всё как у обычных людей:

“Вчера я имел известие от моего сына (будущий Александр II. — А.Р.), который продолжает своё путешествие очень успешно и был очень доволен своим пребыванием в Оренбурге, где все классы населения приняли его наилучшим образом.

Мне говорят, что им довольны, и это делает меня счастливым. Вчера здесь происходило открытие театра, которое очень хорошо удалось; зала прелестна; во Французской труппе есть новые актёры действительно прекрасные.

Сегодня всё идёт по обыкновению: очень хороший парад Конной Гвардии, обед, а вечером бал в Монплезире. Право, этого довольно для моего 41-го года, в особенности когда сверх того идёт проливной дождь. Завтра я отправляюсь в Красное Село присутствовать на пробах артиллерийской стрельбы, а в понедельник у нас будут большие артиллерийские манёвры; затем отдых до 1-го.

Потом опять всё пойдёт своим чередом, так что меня с трудом на всё это хватает. В заключение скажу вам, что Аннета была сегодня утром прелестна”. (Письмо от 25 июня 1837 г.)

“Вам уже должно быть известно, что 1-го июля у нас была отвратительная погода, заставившая отложить иллюминации на вчерашний день. 1-го числа у нас ничего не было кроме парада и вечером костюмированного бала, на котором было много народа и несколько прекрасных костюмов.

Вчера утром нас утешила великолепная погода. Сначала был парад кадетов, потом прогулка в Александрию, затем бал и иллюминация. Сад, как всегда, был полон посетителей, и всё прошло без малейших неудобств. Теперь я даю себе неделю отдыха, чтоб осмотреть флот и заняться кадетами”.

Нет ни малейшего стремления и даже просто желания усомниться в том, что Николай I делами занимался. И визиты всевозможные совершал, нередко длительные. Могу только представить, как по жутким дорогам трясся он в коляске в Грузию. Лейб-медик Арендт тогда Бенкендорфа с ним не отпустил. Решительно заявил Александру Христофоровичу, что столь длительное путешествие убьёт его. Так что соседом государю в коляске стал генерал граф А.Ф.Орлов. Это “путешествие” как считать, туристической поездкой или тяжкой работой? А ведь следующий маршрут (1838) был ещё протяжённее. И снова императорская коляска, и снова дороги, хоть и зарубежные, но так ли уж намного лучше российских: Варшава–Берлин–Стокгольм.

В 1840 году во время высочайшего визита в Польшу и Пруссию сопровождали императора оба генерала. Не обошлось, правда, без некоторой ревности. Николай Павлович это приметил и на обратном пути (возвращались на пароходе “Богатырь”) в шутку объединился с Орловым. В письме от 14 июня писал императрице:

“Я работал и читал всего “Героя”, который хорошо написан. <...>

3 часа дня. Я работал и продолжал читать сочинение Лермонтова; я нахожу второй том менее удачным, чем первый. Погода стала великолепной, и мы могли обедать на верхней палубе. Бенкендорф ужасно боится кошек, и мы с Орловым мучим его — у нас есть одна на борту. Это наше главное времяпрепровождение на досуге.

7 часов вечера... За это время я дочитал до конца “Героя” и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же самое изображение презренных и невероятных характеров, какие встречаются в нынешних иностранных романах. Такими романами портят нравы и ожесточают характер. И хотя эти кошачьи вздохи читаешь с отвращением, всё-таки они производят болезненное действие, потому что в конце концов привыкаешь верить, что весь мир состоит только из подобных личностей, у которых даже хорошие с виду поступки совершаются не иначе как по гнусным и грязным побуждениям. Какой же это может дать результат? Презрение или ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего существования на земле? Люди и так слишком склонны становиться ипохондриками или мизантропами, так зачем же подобными писаниями возбуждать или развивать такие наклонности! Итак, я повторяю, по-моему, это жалкое дарование, оно указывает на извращённый ум автора. Характер капитана набросан удачно. Приступая к повести, я надеялся и радовался тому, что он-то и будет героем наших дней, потому что в этом разряде людей встречаются куда более настоящие, чем те, которых так неразборчиво награждают этим эпитетом. Несомненно, Кавказский корпус насчитывает их немало, но редко кто умеет их разглядеть. Однако капитан появляется в этом сочинении как надежда, так и не осуществившаяся, и господин Лермонтов не сумел последовать за этим благородным и таким простым характером; он заменяет его презренными, очень мало интересными лицами, которые, чем наводить скуку, лучше бы сделали, если бы так и оставались в неизвестности — чтобы не вызывать отвращения. Счастливый путь, господин Лермонтов, пусть он, если это возможно, прочистит себе голову в среде, где сумеет завершить характер своего капитана, если вообще он способен его постичь и обрисовать”.

И опять уже звучавший вопрос: это работа или пустое занятие, чтобы убить часок-другой? Кстати, заметим, взял ведь книгу с собой в поездку, значит, было намерение прочитать. И ведь дочитал до конца, не бросил, захотел сформировать своё мнение. И всё-таки продолжу. Вы знаете, почему Николая I при жизни часто называли “последним рыцарем на престоле”? Объяснение простое. Как жить — что петербургская, что московская знать — училась, всё же на Запад глядя. И мода к ним приходила оттуда, будь то фасон платья, или причёска.

Тогда в европейских дворах было модно устраивать карусели, галантное развлечение в духе средневековых рыцарских турниров. Популярное в верхах празднество требовало от участников безупречной техники выездки и умения носить средневековый костюм. Галантный и умеющий “показать себя” Николай Павлович любил подобные мероприятия.

А ещё он питал искреннюю любовь к маскарадам. В этом и императрица от него не отставала. О чём мне уже доводилось писать в документальном повествовании “Графиня Самойлова: “Вера в счастье уже есть счастье”. Публичные маскарады, в которых участвовали и знать, и состоятельные “простолюдины”, и не считали за грех появляться на них члены императорской фамилии, в 1830-е годы в Петербурге стали очень популярны. Скрываясь под маской, участники маскарада чувствовали себя более раскрепощёнными.

Расцвет маскарадов многие исследователи связывают именно с переменой в интимной жизни императорской четы. Маскарады позволяли Николаю Павловичу легко завязывать новые знакомства, затевать любовные интриги, а потом так же легко о них забывать. Страсть государя к развлечениям отмечал (совсем не понаслышке) барон Проспер де Барант:

“...надо знать, в какой степени русский двор, и Император прежде всех, имеет любовь во всякого рода празднествам, развлечениям, увеселениям, движению и разнообразию в обыкновенной жизни”.

Наконец, в завершение портрета “трудоголика” Николая I последний штрих: он много ходил пешком и занимался спортом, обычно это были строевые упражнения с оружием.

Подведу итог. Всё остальное время император, конечно, работал. Был ли это труд не покладая рук? Решайте сами. Следует, однако, учесть, что всё познаётся в сравнении, сколько времени на работу непосредственно по управлению государством тратили его предшественники, история об этом умалчивает, а вместе с ней и историки.

Но опять вопрос: в какой мере обе реформы в сфере приведения в порядок российских законов и денежной системы послужили развитию производительных сил и наращиванию интеллектуального потенциала, принимая во внимание формирование профессиональной системы образования — появились высшие и средние учебные заведения с техническим, технологическим, коммерческим, финансовым уклоном? Безусловно, на развитии страны они сказались, но насколько?

Срок правления Николая I позволяет говорить о количественном росте при нём промышленных предприятий. Можно понять, что за три десятилетия и фабрики, и заводы, и мастерские возникали, а на них уже паровые машины, завезённые из Англии, появлялись. Вопрос: сколько? Каким этот процесс выглядел в сопоставлении со странами Запада?

Но историки предпочитают вести разговор о Николае — радетеле развития промышленности, ведь появление промышленных предприятий — это заслуга правительства, потому что без его разрешения в России в любом случае ничего было невозможно открыть. Про отставание от Европы говорить не принято. Потому что иначе очень привлекательного человека, при котором Россия играла роль своеобразного умиротворителя в мировых и европейских делах, будет сложно назвать “великим” государственным деятелем. А очень хочется.

Хотя во время его правления были и впрямь удивительные дела, когда мы оказывались впереди планеты всей. Именно Россия стала первой страной в мире, где был принят указ об образовании акционерных обществ. При Николае I, впервые в мировой истории, начали применять стандартизацию заводского производства и на ряде заводов достигли взаимозаменяемости деталей.

Уже зарождались капиталистические отношения. Крепостное право никак не способствовало прогрессу в развитии экономики. Однако подступиться к решению внутреннего фактора он оказался не способен. В ситуации отсутствия широкой социальной опоры в обществе возникло искушение заменить его внешним, выступить борцом с европейскими “смутами”, сопряжёнными с революциями, которые грозили разрушительными последствиями и России. Но по сути Николай I защищал не свой народ, а защищал самодержавие Романовых.

Почему он обратил свой взор в сторону Европы, понятно. Первые годы во власти внешняя политика Николая I была достаточно успешной: удалось защитить границы от персов и турок и избежать революции в собственной империи.

Позволительно сказать, что он сыграл важную роль в создании независимого Греческого государства. Освобождение Греции от османского владычества — одна из самых славных страниц нашей общей истории и молодого государя.

Потом продолжил решать судьбу Кавказа, защищая южное подбрюшье России от посягательств Ирана и Турции. Это были годы, что вошли в нашу историю как Русско-персидская война (1826–1828), по итогам которой иранская сторона, помимо существенных территориальных уступок, обязалась выплатить Российской империи контрибуцию и подтвердила исключительное право России иметь военный флот на Каспийском море.

Оценка тех событий по сей день колеблется от восприятия факта проведённой смены командующего Кавказским корпусом перед новой кампанией. Николай I заменил генерала А.П.Ермолова на более лояльного императору и дипломатичного И.Ф.Паскевича. Одни историки объясняют ротацию желанием государя в преддверии столкновения с Турцией быстрее завершить войну, не стремясь доводить её до полного разгрома противника, к чему медленно и методично вёл Ермолов. Резон в таких суждениях есть.

Однако я склонен думать, что причина была, говоря дипломатичным языком, в очень непростых отношениях между бывшим “проконсулом Кавказа” и Николаем I.Почему они были непростыми? Интрига здесь столь многогранна и одновременно очевидна, что требует пояснений. Не хочется идти путём: во-первых, во-вторых... в-десятых. Попробую просто перечислить “через запятую”, почему генерал Ермолов был неудобен молодому государю.

Слишком храбр и умён.

Излишне известен: в марте 1814 года батареи Ермолова сделали вошедшие в военную историю последние сокрушительные залпы по Парижу, позволившие русскому царю продиктовать условия капитуляции: “Если вы немедленно не сдадитесь, то не узнаете места, на котором стояла ваша столица”.

Был дружен с М.А.Милорадовичем.

Связанного узами личной дружбы с некоторыми декабристами, Николай I находил его склонным к оппозиции. Не случайно некоторые мятежники в своих планах рассчитывали на Ермолова как на авторитетного члена будущего Временного революционного правительства.

По матери А.П.Ермолов находился в родстве с Давыдовыми, Потёмкиными, Раевскими и Орловыми. Знаменитый партизан и поэт Денис Давыдов приходился ему двоюродным братом.

Но настораживали императора даже не родственные хитросплетения. Он больше опасался день ото дня растущего авторитета непредсказуемого “железного генерала” Ермолова в армии. Обжёгшись на молоке, будешь дуть и на воду. Это Николай I усвоил навсегда и крепко-накрепко.

Будучи “проконсулом Кавказа” в 1816–1827 годы, Ермолов стал настоящим созидателем Русской империи. Вроде бы хорошо, но не по чину.

С самого 1817 года он не переставал доносить государю, что война с Персией неотвратима. Но граф Нессельрод утверждал в Петербурге обратное и убеждал Александра I, что война лишь в мыслях Ермолова, желавшего её из честолюбивых видов. Карлу Васильевичу, которому было ясно, что собственное мнение — штука опасная, и который умел быть полезным, оставаясь в тени, конечно, было виднее.

Возглавив посольство на переговорах (1818) и разговаривая с “азиятцами” только с позиций силы (принцип, которому он следовал неизменно), Ермолов, который происхождением был из старинного дворянского рода Ермоловых (отец, Пётр Алексеевич Ермолов — помещик, владелец небольшого имения в 150 душ в Мценском уезде Орловской губернии), без тени улыбки заявил персидскому шаху Фетх-Али по поводу отказа Персии от посягательств на Северный Азербайджан, отошедший к России после войны 1804–1813 годов, что является потомком Чингисхана. Он напомнил шаху, как Персия была сокрушена монголами, и что он, Ермолов, готов лично повторить то же самое. Сказанное русским переговорщиком шах воспринял со всей серьёзностью и отнёсся к Ермолову с большим уважением.

Государь, отправляя Паскевича в Грузию, твёрдо положил в уме своём заменить им Ермолова, главная вина которого заключалась не в жестокости, которой он славился среди врагов, а в медлительности, с какою войска, ему подчинённые, были приведены к присяге Николаю I.Это был принципиальный выбор императора. Историки по-разному воспринимают его решение, исходя из того, что по-разному расценивают и самого Ермолова, и результаты его деятельности. Читаешь одних — жестокость Ермолова породила всплеск фанатизма горцев и появление Шамиля. Другие считают, что его жёсткие методы в конкретных условиях реально вели к успешному покорению Кавказа, и только снятие Ермолова с должности в 1826 году растянуло этот процесс ещё на четыре десятилетия.

Моё предпочтение отдано суждению одного из современников Ермолова. Мирза Мухаммед Али Казем-бек, видный мусульманский учёный, сын шейх-аль-ислама, шиитского духовного главы Дербента, свидетельствовал:

“Великодушие, бескорыстная храбрость и правосудие — вот три орудия, которыми можно покорить весь Кавказ, одно без другого не может иметь успеха. Имя Ермолова было страшно и особенно памятно для здешнего края: он был великодушен и строг, иногда до жестокости. Но он был правосуден, и меры, принятые им для удержания Кавказа в повиновении, были тогда современны и разумны”.

С философской точки зрения, безусловно, гуманизм как воззрение, признающее ценность человека, — порождение человеческого разума в познании мира. Но в мире множество государств, очень разных, которые объединяют и одновременно разъединяют очень разных людей. И даже когда формулируется закон о правомерности смертной казни или отрицающий её применение, то нет единого критерия: мол, нельзя казнить, только потому что это человек. Мотивация всё же иная. И в качестве дополнительного примера к теме гуманизма — на фронте во время военных действий приказ “Пленных не брать!” ещё никто не отменял. Нет-нет, а он звучит. И это тоже, пусть своеобразное, проявление гуманизма.

Описание самих военных действий вряд ли здесь будет уместно. Зато разговор, затрагивающий представленную на протяжении повествования кадровую тему (о людях, ставших приметами эпохи), хотелось бы продолжить.

В середине весны 1827 года военные действия были возобновлены. Летом русские войска заняли Нахичевань, разбили персов при Джеван-Булаке, осенью последовало взятие Эривани (совр. Ереван) и Тавриза (совр. Тебриз). После чего Тегеран был вынужден запросить начало мирных переговоров. Заинтересованность в скорейшем прекращении боевых действий была и у России: после Наваринского морского сражения перспектива новой русско-турецкой войны стала вполне очевидной.

Предварительные переговоры о замирении вёл начальник дипломатической канцелярии наместника на Кавказе А.С.Грибоедов. На замечания Аббаса-Мирзы, касающиеся жёстких требований российской стороны, Грибоедов ответил:

“При окончании каждой войны, несправедливо начатой с нами, мы отдаляем наши пределы и вместе с тем неприятеля, который отважился переступить их. Вот от чего в настоящем случае требуется уступка областей Эриванской и Нахичеванской. Деньги — также род оружия, без которого нельзя вести войну. Это не торг, ваше высочество, даже не вознаграждение за претерпенные убытки: требуя денег, мы лишаем неприятеля способов вредить нам на долгое время”.

Итоги переговоров известны. Подписанное соглашение было крайне невыгодным для Тегерана. 14 марта 1828 года заключение мира с Персией было отмечено пушечным выстрелом с Петропавловской крепости. Некоторое время спустя в силу обстоятельств, до сих пор вызывающих споры, в Тегеране произошла резня, в ходе которой Грибоедов погиб. Произошедшее требовало реакции вплоть до начала новой войны. Но в то время уже шла война с Турцией. Можно было ожидать объединения двух мусульманских стран в антироссийскую коалицию. Молодой государь решил ограничиться обещанием шаха наказать виновных. В Петербург был направлен 16-летний Хосров-Мирза, седьмой сын Аббас-Мирзы, которого российские власти признавали потенциальным правителем Персии. Он привёз письмо Николаю I с извинениями за гибель российского посла и алмаз “Шах” весом 88,7 карата (до сих пор составляет гордость Алмазного фонда Московского Кремля). Тогда император заявил, что придаёт вечному забвению злополучное тегеранское происшествие. Тем не менее внук шаха заговорил с российским императором о возможных территориальных уступках, возвращении земель, утраченных после подписания Туркманчайского трактата. На что последовал ответ Николая I: “Благодарите Бога, что моими войсками предводительствовал в последнюю войну не Ермолов: они были бы непременно в Тегеране”.

Было бы приятно вообразить, что государственник Николай в начале своего правления резко озаботился исключительно военными заботами империи в её естественном стремлении как защитить свои территории, так и расшириться за счёт прирастания к ней новых земель. Но приходится вновь обратиться к имени Пушкина. По возвращении с Кавказа, где оказался по собственной воле, явив полную самодеятельность, он ограничился появлением в “Литературной газете” извлечённого из путевых записок отрывка “Военная Грузинская дорога”. Но спустя пять лет на материале записей 1829 года он всё же пишет “Путешествие в Арзрум...” (опубликована его путевая проза лишь в 1836 году). Думать, что он шесть лет обдумывал своё произведение, не приходится. Неизбежен вопрос: что заставило его вдруг взяться за эту работу?

Причин было две. За границей вышла книга дипломатического агента Фонтанье, в которой намекалось, что отрывок “Военная Грузинская дорога” — это сатира на Арзрумский поход. На что Пушкин решил ответить своей книгой, которую трудно назвать сатирой, но холодом от неё пахнуло: и упоминанием опального Ермолова и декабристов, одновременно явным выпадом в адрес Ермолова с его кавказской политикой и Паскевича, имевшего обыкновение замалчивать роль и заслуги опальных (сосланных декабристов).

Выпал удобный случай, с одной стороны, высказать своеобразный протест на “миролюбивую” политику Николая I в персидском вопросе и неприятие влияния английских дипломатов на внешнюю политику России.

С другой — отметить безразличие власти к судьбе своего товарища по писательскому цеху и друга: в глазах Николая I цена гибели российского посла была не столь высока. В качестве “откупа” за убийство Грибоедова привезённого легендарного алмаза “Шах” оказалось достаточно. Царь легко согласился с версией персов рассматривать трагическую гибель Грибоедова как результат его излишнего усердия.

Тогда-то и был написан и вставлен в основной корпус текста вымышленный фрагмент якобы случившейся встречи с телом “Грибоеда”. Фрагмент ведь не о теле, он о значении для России великого гражданина, талантливого человека и патриота своего отечества. Такое сочетание человеческих качеств императором не приветствовалось. Для него потом и смерть Пушкина не была гибелью гражданина, гения, патриота. Так, один из подданных, которого, как он скажет, “мы насилу заставили умереть, как христианина”.

Русско-турецкая война (1828-1829) началась после закрытия Турцией Босфора для прохода русских судов. Одно перечисление успехов русской армии прибавило Его Величеству немало величия: русский солдат вошёл в Молдавию и Валахию, овладел нижним течением Дуная и крепостью Варна, а на Кавказе взял крепости Карс и Баязет, разбил турок в сражении при Кулевче, занял Эрзурум и вышел к Трапезунду.

Результатом побед стало вхождение в состав Российской империи территории дельты Дуная с прилегающими островами и черноморского побережье между рекой Кубань и Аджарией. И главное: Россия вернула право свободного судоходства в черноморских проливах.

Несколько позже было подавлено восстание в Польше.

А вот дальше бог войны отвернулся от Николая I.Потом подошло время, когда император, воодушевлённый победами русской армии, предпочёл отложить скучную, неблагодарную работу вроде борьбы с казнокрадством и взяточничеством или выстраивания положений отмены крепостного права. Казнокрадов и взяточников было столько, что становилось ясно: дело не в них, а в созданной им системе, ставшей для них питательной почвой. В памяти государя порой всплывала фраза, брошенная в адрес чиновников во время допроса, кажется, наглым Пестелем “В России кто не боится, тот грабит, а кто боится, тот ворует”. Не отменять же из-за этого самодержавие.

А крестьянский вопрос, если вдуматься, вовсе не главный. Вопрос архисложный. В момент его не решить. Отменить крепостное право, отдать землю крестьянам — на что тогда жить дворянам, а ведь они самые образованные люди империи. Как и положение крестьян изменить, и дворян не разорить, и экономику страны не угробить? Обдумать хорошенько надо, не торопясь. Сегодня можно услышать, мол, не было у царя таких мыслей, потому что не было у него главного — желания решать сложную триединую проблему, поскольку голова была занята другим: не допустить свержения монархии.

Согласиться не могу, желание было. Но маниловского толка. Не было понимания и умения. Как преобразовать и оставить по сути всё под своим контролем? Ключевое слово — “развитие” — как-то не фигурировало. О нём думали меньше всего. Почему? Без того проблем хватало. И беспомощность царя понять можно. С кем решать перезревшие проблемы? С элитой, у которой нет желания и умения, зато есть презрение к тем, кого в лучшем случае считают населением? С недальновидными дворянами, не понимающими, что они живут у подножия вулкана? С неэффективным и громоздким госаппаратом чиновников, которых становится всё больше, никак не озабоченных тем, с кем и как бороться с отставанием от ведущих стран в технологиях и экономике?

Глупым Николай I не был. Вопросы, если не в таких выражениях, то в подобных, у него не могли не возникать.

Поэтому и нам, уже в XXI веке, грешно, совершая прогулки в историю, писать байки про то, как Николаю I неожиданно пришлось “взять в свои руки” Россию и жёстко навести в ней порядок, спрятав врождённое благородство в глубине души. И восторженно рассказывать сказку:

“Предотвратив в стране социальную революцию, Николай I создал все условия для начала революции промышленной. При нём началась автоматизация и развитие новых технологических процессов на производстве, появились железные дороги, началось масштабное использование вольнонаёмного труда”.

Да? А как быть с тем, что к концу царствования Николая протяжённость российских железных дорог в 30 раз меньше, чем у США, в 10 меньше, чем у Англии, в 6 меньше, чем у Франции, и даже протяжённость австрийских железнодорожных путей больше в 3 раза! Не сочтите за труд ещё вспомнить о площади территорий этих стран и о расстоянии между населёнными пунктами. Трудно, на мой взгляд, признать такое положение большим промышленным не то что рывком, а даже серьёзным развитием николаевской России.

Тем не менее к концу правления Николая I в России насчитывалось уже, или ещё, это кто как посмотрит, свыше 14 тысяч промышленных предприятий, на которых трудились около 800 тысяч рабочих. Для сравнения, опять же ближе к концу правления Николая I чиновников в России было около 90 тысяч. Кстати, в 1857 году, то есть после его смерти, их уже было 122,2 тысячи человек. Займёмся арифметикой: в начале правления — их около 20 тысяч, после правления — в шесть раз больше. Но император глядел на этот процесс с социальной точки зрения: сословие чиновников стало опорой режима. Обращаю внимание читателя: до сей поры я не употреблял слово “режим”, говорил “самодержавие”. Внутренняя политика императора заставила изменить лексику.

Тем занятнее встретить сегодня своеобразную оценку, затрудняюсь сказать чью, людей труда или Николая I, который “в то же время сочувственно относился к техническому прогрессу”. У меня вопрос к автору процитированных слов: он “глухой к слову” (есть такое понятие) или “глухой к истории”?

Завершая разговор о чиновниках, добавлю штрих к социальному портрету представителей нового пласта сторонников самодержавия, которое их взрастило, вынянчило и кормило, а они его обкрадывали. Подавляющее большинство чиновников эпохи правления Николая I имели только начальное (включая домашнее) образование, это люди, ориентированные на отношения, далёкие от рационального подхода, в приоритете у них было следование прямым личным указаниям правителя. В просторечии это звучало совсем просто: “Чего изволите?”

При принятии решений чиновник не помышлял о “развитии” России, он трудился не на “общее благо” и даже не со ссылками на законные основания. Главным для него были личные или групповые интересы. Бумаги, исходившие от чиновников, имели с реальностью очень мало общего.

Но других ни у государя тогда, ни у историков сегодня нет. Поэтому читаем и слышим нынче выдержки из этих замечательных отчётов: достижения при императоре Николае были огромные. Если исходить из того, что он был рачительным государственным деятелем, твёрдой рукой наводившим порядок в стране, кто бы стал спорить.

Лучезарность, однако, мгновенно исчезает, как только речь заходит о войне 1853–1856 годов.

В том, что спустя полтора века нам предлагают две разные картинки бытия, какое передал Николай Павлович своему сыну, нет ничего удивительного. Политическую, идеологическую мотивировку “правды истории” никто не отменял, и завтра тоже никто не отменит. Поэтому, встречая противоположное утверждение, что положение дел в российской промышленности при Николае I было плачевным, делите данные, которыми оперирует автор, пополам. Как, впрочем, и в первом случае. Россия экспортировала сырьё, а всё остальное завозили из-за рубежа. Да, отмечено справедливо, но с чего-то надо было начинать.

При Николае Павловиче стали появляться многие виды новых производств. Россия училась не только покупать, но и выпускать инструменты, станки. За годы его правления выпуск машиностроительной продукции увеличился в 33 раза, хлопчатобумажной — в 30 раз. Создаются первые специализированные машиностроительные заводы: Александровский в Санкт-Петербурге (впоследствии — Обуховский завод) начинает сборку и выпуск паровозов и вагонов, Сормовский — речных пароходов. У металлургов появились прокатные станы, при обработке железа получил распространение способ пудлингования, который позволил увеличить выпуск железа почти вдвое (правда, в Англии — в 30 раз!). Но ведь никто не предложил императору взять на вооружение лозунг “Догнать и перегнать Европу!”

Ввезённые из Англии станки сподвигли отечественную текстильную промышленность стать первой в стране отраслью, мануфактуры которой были полностью механизированы. Число предприятий свеклосахарной промышленности увеличилось c семи в 1825 году до 217 в 1845 году. А к концу 1850-х годов Россия заняла третье место по производству и экспорту сахара в Европу после Англии и Франции.

Рост промышленности, даже если избежать характеристики “резкий”, привёл к увеличению численности городского населения (его доля с 1825-го по 1858 год выросла в два раза). Императору даже пришлось вводить запрет на появление новых фабрик, чтобы снизить отток крестьян. При Николае I интенсивно (по сравнению с предыдущими годами, когда их в принципе не было) начали строить шоссейные дороги с твёрдым покрытием. В 1838 году в Петербурге положили первый в России асфальт. Может быть, их и дольше бы не было, но развитие промышленности потребовало. Николай Павлович, конечно, говорил: “Мы, инженеры...” Но иногда я думаю, что для него не только понятие “человек-гражданин”, но и асфальт на дороге были происками западных либералов с их свободой, равенством, братством.

Читатель наверняка уловил иронию автора относительно того, что дороги с твёрдым покрытием начали строить интенсивно. Хотя тут всё много сложней. Во-первых, фраза с этим словом — скрытая цитата из большой работы о Николае I (не хочу её автору делать рекламу). Во-вторых, в “подтверждение” интенсивности скажу, что на начало 1941 года (сто лет спустя) в РСФСР дороги с твёрдым покрытием составляли 7,8% от общей протяжённости дорожной сети. Здесь я мог бы поместить лирическое отступление про немецкий автобан, который наблюдал собственными глазами, но не стану травмировать читателей, надеюсь, вы причину поймёте. Тем более что я уже об этом подробно писал в своих “Заметках путешествующего бездельника, или Компот из сухофруктов. (Что видел, слышал, чувствовал, думал)”. Почему именно немецкий автобан, о котором столько слышал и читал, например, такое: “Если во сне вы едете по автобану на хорошем автомобиле на большой скорости, практически не замечая её, то наяву вы также ощущаете бешеную скорость жизни”? Потому что 1941 год как раз перед началом войны с Германией. В-третьих, пока мы будем писать про интенсивное строительство дорог при Николае I, мы и спустя 250 лет будем иметь такие дороги, какие имеем.

Далее австрийский конфуз. Николай I отправил армию спасать Австро-Венгерскую империю от венгерской революции. Почему конфуз? Так ведь потом сам признавал ошибкой, поскольку в годы Крымской войны получил ещё одного врага. Самокритичная тирада государя своему генерал-адъютанту прозвучала тогда так:

“Я тебе скажу, что самый глупый польский король был Ян Собесский, потому что он освободил Вену от турок. А самый глупый из русских государей — я, потому что я помог австрийцам подавить венгерский мятеж”.

Когда раскручивались события у Австрии с Венгрией, Николай I сначала вспыхнул, потом вроде остудил воинственный пыл: “Я хочу, не трогая других... не дозволять трогать себя...” Затем передумал. Не потому, что хорошенько обдумал, а потому, что что-то внутри взыграло. У него часто так бывало: пусть не семь, но четыре точно пятницы на неделе. И он решил вмешаться и задать перцу этим венгерским революционерам.

Насколько ожидаемым или неожиданным было его решение? Можно этот вопрос сформулировать иначе: насколько оно было просчитанным и взвешенным? Да, венгерские революционеры изъявляли желание добиться учреждения Конституции. Но куда больше они стремились к национальному самоопределению и возможности жить своей нацией, хотели быть народом в собственном свободном государстве. Справедливее такую революцию посчитать национально-освободительным движением. Но в эти тонкости Николай I вникать не стал. Почему? Гуманитарная составляющая его мировоззрения не давала ему глубины понимания событий. И ещё один движущий мотив, по которому царь пришёл на помощь Австрии, которая тогда представляла собой “лоскутное одеяло”. Ранее по инициативе Александра I — победителя “выскочки” Наполеона Бонапарта, детища Великой Французской революции — был создан “Священный союз” России, Австрии и Пруссии. И дело вовсе не в том, что целью союза значилось оберегать законный порядок в Европе. Для Николая более значимым являлся всё тот же пресловутый семейно-бытовой аспект. Он “свято чтил всё, созданное его братом”. Это был главный мотив, который диктовал ему уверенность в дружбе с Австрией. В итоге России эта ошибка стоила отсутствия около 250 тысяч солдат на главном театре военных действий — в Крыму. Ведь они вынуждены были стоять на западной границе у Австрии.

Радикальную перемену в настроениях Николая часть историков склонна объяснять опасениями за спокойствие в Польше, случись Венгрии стать независимым государством, управляемым революционерами. Другие полагают, что в его рассуждениях взяло верх мнение, будто при крахе Австрии произойдёт резкое усиление позиций Пруссии. Существует гипотеза историка-эмигранта Керсновского: поход царя против венгров обусловлен “метафизикой Cвященного союза” — ибо победа всеевропейской реакции была бы неполной, если бы восторжествовала революционная Венгрия. Ведь сам император Николай называл себя “блюстителем порядка и хранителем заветов Священного союза во всех частях света”. Что говорить, незавидная доля историков обдумывать и выстраивать логические схемы поведения царя, когда нередко сам государь поступает, руководствуясь не логикой, а чувством в то или иное время.

Куда проще с лёгкостью сказать потом, что, когда всё дело испорчено, глупо исправлять ошибки русской кровью. Трудно научиться дело не портить и стараться воздерживаться от сомнительных затей. Тщетно фельдмаршал Паскевич пытался убедить государя, что “венские мошенники” Россию непременно надуют: “Австрийцы… хотят, чтобы Ваше Величество соизволили всю тяжесть войны взять на себя”. Тем не менее император всероссийский в письме своему любимцу писал, оправдываясь, как нашкодивший мальчишка:

“...Верно, не вмешивался бы... ежели б не видел в Беме и прочих мошенниках в Венгрии не одних врагов Австрии, но врагов всемирного порядка и спокойствия... которых истребить надо...”

Почему я сделал акцент на чувстве? Всё правление неизживно сидела в Николае маниловщина: мечтания, нет, не о всемирной революции, а о всемирном порядке и спокойствии. Правда, цена была та же — истребить надо...

Впрочем, руководствоваться чувствами ему было не привыкать. Одним из поводов принятия решения по Венгрии было далёкое от резкого неприятия революционных движений его отношение к юному австрийскому монарху. Российский император позднее писал о встрече с Францем Иосифом:

“С первого свидания я почувствовал к нему такую же нежность, как к собственным детям. Моё сердце приняло его с бесконечным доверием как... сына”.

Но “сын” предал спасителя. Поспешность, с которой, судя по словам дочери, Николай I подписал приказ, объяснялась ещё и тем, что послание из Вены с просьбой 18-летнего монарха ему доставили в Москву, где семья Романовых присутствовала на освящении построенного Большого Кремлёвского дворца. Была пасхальная ночь, и это, похоже, было воспринято императором как своего рода знак.

По приказу царя против 8000 венгров Паскевич развернул 62000 штыков (в некоторых публикациях приводится цифра 150000) и почти триста орудий — горькая арифметика драматического события способна уместиться в одну строку: урон русской армии составил 337 убитых, у венгров же убитыми было до 4000.

Но в исторической перспективе эта “маленькая победоносная война” обошлась России ужасно дорого. С большим перерывом во времени. Когда революция захлестнёт саму Россию. И позже, в годы Второй мировой войны, когда венгры дрались с советскими войсками. Ибо Венгрия, ведомая исторической памятью, оказалась самым верным союзником Гитлера, воевавшим на его стороне почти до конца.

Впрочем, для понимания ошибочности монаршего решения понадобился совсем короткий исторический отрезок. По воспоминаниям полковника Исакова, бывшего парламентёром на переговорах о капитуляции остатков венгерской армии, генерал Дьёрдь Клапка, один из руководителей восстания, с горечью сказал ему:

“...Император Николай нас погубил, а зачем? Неужели вы верите в благодарность Австрии? Вы спасли её от совершенной гибели, они же вам заплатят за это, поверьте, мы их знаем и не в силах верить ни одному их слову...”

Правоту его слов подтвердили годы Крымской войны. Как напишет Паскевич императору в 1854 году, “не французы, не англичане и не турки, а австрийцы... нам всех опаснее”.

Спровоцировала ли именно та явная ошибка саму Крымскую войну, что можно порой услышать? Есть смысл коснуться этой темы чуть позже. Но одно ясно: в условиях нежелания или неумения решить ключевой внутренний вопрос русской жизни (точнее сказать, решить этот вопрос без ущерба для дворян) у императора возникает твёрдое намерение отсрочить решение на потом.

Вот что писал Д.А.Милютин, которому позже доведётся заниматься военной реформой:

“В большой части государственных мер, принимавшихся в царствование императора Николая, преобладала полицейская точка зрения, т.е. забота об охранении порядка и дисциплины. Отсюда проистекали и подавление личности, и крайнее стеснение свободы во всех проявлениях жизни, в науке, искусстве, слове, печати. Даже в деле военном, которым император занимался с таким страстным увлечением, преобладала та же забота о порядке, о дисциплине, гонялись не за существенным благоустройством войска, не за приспособлением его к боевому назначению, а за внешней только стройностью, за блестящим видом на парадах, педантичным соблюдением бесчисленных мелочных формальностей, притупляющих человеческий рассудок и убивающих истинный воинский дух”.

Приходится признать, что Николай I упустил время, не проведя насущных изменений в период относительного мира и внешней безопасности для России 1835–1850 годов. Займись он тогда внутренними проблемами, хотя бы модернизацией производственно-экономического сектора, она серьёзно могла способствовать изменениям в развитии страны, сняла многие кризисы и многочисленные жертвы, произошедшие именно из-за того, что страна оказалась не готова к войне.

Он предпочёл устремиться наводить порядок в Европе. Но дело в том, что справедливо заметил Е.В.Тарле:

“Ещё гораздо более невежествен был Николай во всём, что касалось западноевропейских государств, их устройства, их политического быта. Его неосведомлённость вредила ему неоднократно”.

Подавление венгерской революции, примем сей исторический факт за отправную точку, на мой взгляд, столь же повинно в Крымской войне, как и убийство летом 1914 года прямого наследника австро-венгерского престола, эрцгерцога Франца Фердинанда, — в Первой мировой войне.

Политика России, как в отношении Турции, так и на Ближнем Востоке вообще, не могла иметь иного восприятия кроме как противодействия со стороны государств Европы, и прежде всего Англии, которая стремилась не допустить утверждения России за счёт Турции на проливах, в Малой Азии, в Персии и Туркестане. Великая Британия не желала выпускать из рук естественных богатств и рынков Малой Азии и Персии, опасаясь продвижения русских войск в направлении Индии. Похоже, в России находили странным, что англичанка ей вечно гадит. А та вела большую целенаправленную игру по выдавливанию России с территории, которую она застолбила как зону своих интересов.

Николай I затевать большую войну намерения не имел. Будучи в своих симпатиях в немалой мере англоманом, он хотел, скорее, “дружить домами”, чем встречаться с англичанами на поле битвы. Во время своего визита в Лондон он даже простодушно в открытую предложил разделить Османскую империю, которую, как он полагал, ждал скорый развал. И себе при этом хотел не так много: забрать черноморские проливы. Но взаимности не получил. Генри Джон Темпл, виконт Палмерстон, в руках которого сосредоточилась в те годы британская политика, недвусмысленно желал разделить империю Николая I между Швецией, Пруссией, Австрией, Сардинским королевством и Турцией.

Если вдуматься, цель войны устанавливается политикой. Руководящая роль политики особенно проявляется таковой в период подготовки к войне. Политика — несомненно дело царское. Понимаем ли мы и представляем, что такое быть главой страны накануне войны, которая многими уже ожидаема, но даже в каком краю огромной территории всё будет происходить, никто ещё по существу не знает? Государю, главному политику, предстояло определить основные задания для строительства вооружённых сил, темп создания боевой мощи армии и флота, стратегию, развитие промышленности (без промышленности войны не только не выигрываются, но даже не планируются).

Говоря современным языком, государь, другого не дано, обязан в этот период своей жизни стать выдающимся военачальником (или иметь такого под рукой). Должен проявить себя как большой учёный и рационализатор-организатор: ему надлежит определить круг исследований в разных сферах и инновационные подходы, которые помогут оптимизировать текущие и предстоящие процессы в жизни страны и вооружённых сил, чтобы улучшить эффективность будущих военных операций и внедрить передовые решения в армии и флоте (потому что воюют не только по военной науке, — без науки как таковой, без учёных в разных областях знаний воевать в принципе невозможно).

Не случайно только, что было использовано выражение “боевой мощи армии и флота”. Потому что среди первоначальных вопросов перед государем — это вопрос: где будет война, на суше или на море? К какой из войн, сухопутной или морской, готовиться? Они ведь совершенно разные войны. Для середины XIX века, времени правления Николая I, импульсом внешней политики России было упрочение своего положения на морях с целью стратегического выхода к Мировому океану — шёл активный поиск внешних рынков. Именно он определял политику государства. Вернее, должен был определять.

Результат Крымской войны заставляет сделать вывод: неудача в той войне — результат неудачной политики, которую проводил император. Заодно правомерен ещё один вывод: наше внимание к недостаточному росту промышленности, о чём уже шла речь, в годы, предшествующие войне, вполне обосновано. Экономический рост должен был быть порасторопнее.

После Петра Балтика стала русским морем. После Екатерины русский флот занял на Чёрном море место, которое полагалось империи. Россия оказалась вполне конкурентоспособной державой среди других государств, берега которых омывались водами этих морей. При Николае I в бассейне Балтики Россия, так получилось, стала граничить с государствами, уступающими ей в количестве вооружённых сил, но промышленно более развитыми, нежели она.

Лес, лён, пенька, отчасти хлеб сохранили экспортные возможности. Но возникла военная угроза, так как по ту сторону проливов английский флот уже делал неустойчивым положение России на Балтийском море. Попытка Николая I образовать мощный морской союз с любимой им Англией терпит фиаско. Англия видит в России и её флоте ненужного конкурента в торговле и военную угрозу её морскому могуществу. Тем самым её постоянная враждебность по отношению к России гарантирована. А противоречия между ними в области ближневосточной политики только усугубляли ситуацию. Черноморская проблема, переплетённая на почве ближневосточных притязаний Англии, вела к неизбежному конфликту, который и разродился Крымской войной.

Турция при этом была самым заинтересованным игроком, но, по сути, оказалась лишь средством в руках Англии, использовавшей её в своей борьбе с Россией. Контры России против Турции встретили противодействие со стороны не только Англии, но и Франции, Сардинии и Австрии. Вот так, что называется, на приставном стульчике в последнем ряду оказалась Австрия с её венгерским конфликтом. Николай такой подлянки от неё после помощи в подавлении революции никак не ожидал.

У Франции был свой пакет претензий к России. Тут и неутихающая боль от поражения в войне 1812–1814 годов и сдачи Парижа, стремление в какой-то форме к реваншу, и активное противодействие России развитию французских интересов в Малой Азии, и неподобающее постоянное российское вмешательство во французские дела не только внешние, но даже внутренние. Дошло до того, что, стоя на страже идей крайнего абсолютизма, Николай I не скрывал своих враждебных чувств по отношению к императору французов. Посмел в письме Наполеону III назвать его “Sire et bon ami” (“Ваше Величество и дорогой друг”). Скажете, дело выеденного яйца не стоит. Напрасно. Заменив всего одно слово, традиционное “Frere” (брат) на “Ami” (друг), Николай I тем самым, посчитала Франция, нанёс величайшее оскорбление Наполеону III. Конечно, не сasus belli, но когда сбивается коалиция, самое время припомнить. Надо знать французов, мелочей в их нраве не бывает: французский гонор под стать польскому.

Отношения Франции и Англии, даже при извечной нелюбви друг к другу и обострённой конкуренции в области промышленности и торговли, носили в тот момент вполне примирительный характер на почве сотрудничества французского капитала с английским — финансы их роднили. Примирению содействовала и английская политика, занятая поисками союзника для борьбы с Россией. Воевать чужими руками Великая Британия, расположившаяся на небольшом острове, предпочитала всегда.

Что касается Австрии, то в соответствии с традицией в международных отношениях содеянное добро в памяти обычно надолго не задерживается. Существенней оказалось утверждение России в устье Дуная, которое было расценено как ущерб австрийским интересам. И чем больше Николай I поучал Австрию, как бороться с либеральными проявлениями, тем сильнее там “огрызался” набирающий влияние класс буржуа, связанный с французским капиталом, который обосновался в ряде австрийских предприятий. Российский император недоумевал по поводу короткой памяти австрийцев, а те в свою очередь удивлялись забвению Николаем истины, что в международной политике нет дружбы, есть только интересы.

Николай I верил в незыблемость союза с Пруссией. Но у той не наблюдалось планов рисковать столкновением с Европой, она была занята своими делами, далёкими от интересов России на Ближнем Востоке. К тому же политика Николая I противодействия процессу объединения Германии, для которого почва исторически была подготовлена, противоречила устремлениям Пруссии. Былая “дружба” могла вылиться разве что в неприязненный нейтралитет Пруссии.

Сложившуюся конъюнктуру Николай I выяснил для себя слишком поздно. Это означало, что сложную дипломатическую игру, которую вели европейские державы накануне войны, Россия проиграла.

Собственно, Россия, начиная войну с Турцией, полагала, что это будет очередной междусобойчик. Если следовать процессуальной точности, то 4 (16) октября 1853 года султан Абдул-Меджид объявил России войну. 20 октября (1 ноября) Николай I подписал манифест “О войне с Оттоманской Портою”, полагая, что в поединке с этим “тяжело больным человеком” одержит лёгкую и быструю победу.

Однако немного спустя на стороне последней выступила Англия и организованная ею коалиция. И Россия вновь, как во времена нашествия Великой армии Наполеона, оказалась в положении, что ей противопоставлена вся Европа. Николай I увидел результат своей внешней политики в течение ряда предшествовавших лет — у него нет ни одного союзника в войне, по поводу которой споры — как её называть — продолжаются по сей день.

Так как вооружённые столкновения с разной степенью накала тогда стали разворачиваться на огромной территории: в Дунайских княжествах, на Кавказе, на Балтийском море, а также на Чёрном, Азовском, Белом и Баренцевом морях, затронут и территории нынешнего Дальнего Востока России: в низовьях Амура, на Курилах и даже на Камчатке — порой современные историки и политологи обозначают её Нулевой мировой. Во французской историографии одно время она обозначалась как Великая Восточная война (“la Guerre d’Orient”). Поскольку пиковым событием боевых действий стали жестокие затяжные бои во время обороны Севастополя на Крымском полуострове, мировая историография сохраняет за ней название “Крымская”.

Вслед за объявлением войны обеими сторонами последовал разгром в Синопе 18 (30) ноября 1853 года турецкого черноморского флота, который направлялся на помощь кавказским горцам. Он произошёл в присутствии в Босфоре флота союзников, которые не послали ни одного парохода, чтобы предупредить нападение П.С.Нахимова. Свободолюбивая европейская пропаганда с присущей ей объективностью и пониманием этой странной бездеятельности разразилась взрывом ненависти к русским. Газеты полнились возмущением по поводу “бесчеловечной дикой бойни вандалов”, “беспримерной в истории резни слабого сильнейшим”, “отвратительного преступления”.

Судя по всему, именно тогда начались игры вокруг того, кто и когда развязал войну и первым её начал. Чётко можно проследить, что этап расширения войны, превращения войны между Турцией и Россией в войну Нулевую мировую, имеет следующие даты: 4 января 1854 года союзнические эскадры собравшихся во исполнение намерения “вырвать клыки у медведя” вошли в Чёрное море. Даже в этой ситуации Николай I не объявил войну. Пришлось союзникам, Англии и Франции объявлять её первыми: 27 и 28 марта.

В принципе война зрела давно. Но, как ни странно, Россия готовилась к сухопутной войне. Почему? Могу предположить, что “непогрешимый” в глазах Николая I фельдмаршал И.Ф.Паскевич (он командовал Западной и Южной армиями, стоящими от моря до моря) думал, что войны можно ждать с Францией и Англией именно континентальной. Его прогноз оказался неверным. Однако “верховный главнокомандующий” император Николай последовал ему. В его глазах фельдмаршал был знатоком военного дела, больше того — символом русских побед.

Собственно, престарелый “любезный отец-командир” Николая I в Крыму даже не бывал. Южное направление, с моря, не было для него приоритетным. Балтийское направление представлялось более опасным. Что из этого вышло? Основной армейский контингент располагался и был сосредоточен на западной территории, чтобы отражать врага с западных границ. Что объяснялось тем, что Николай I, а за ним и другие военачальники смотрели назад, на победную войну с Наполеоном. Так выглядела общая стратегия.

В соответствии с ней были отменены 16-тысячный десант на Босфоре и бомбардировка Стамбула (таков был первоначальный план Николая I). Тем более что Паскевич был против десанта в проливах и похода на Балканы. После вступления в войну союзников морское командование решило отказаться от выхода Черноморского флота в море. Причина — опасение, что он может оказаться там, откуда не успеет вернуться в Севастополь, базу с огромным морским арсеналом. Сооружение второй базы в Синопской гавани, как предлагал В.А.Корнилов, сочли нецелесообразным. Решающим было мнение Николая I, “отдавшего” Чёрное море противнику:

“Ежели флоты английский и французский появятся в Чёрном море, то положение наше будет труднее, ибо лишимся сообщений с Кавказом морем, да и часть фортов наших придётся бросить... Всё это больно и тяжело до крайности. Но делать нечего, не уронить же чести нашей. Злоба Англии непостижима, а Франция слепо за ней следует; надолго ли? Не знаю. ...Злость англичан выше всякой меры, равно как их ярость и бесстыдство, но мериться с ними на море было бы неблагоразумно по превосходству их, хотя моряки наши только того и желают”.

Вражеские флоты в Чёрном море появились... и освободили без боя Чёрное море от русского флота одним росчерком пера. Посланнику Н.Д.Киселёву в Париже союзники вручили ноту, а в Севастополь отправили депешу с предупреждением, что их флот будет конвоировать турецкие транспорты до Батума и “не позволит показываться русскому флагу” на черноморских водах. С декабря 1853 года Черноморский флот послушно запер себя у причалов Севастопольской бухты.

Главным виновником морской неудачи в Крыму современники признали светлейшего князя Меншикова. Властелин морского ведомства, то есть морской министр Российской империи, он получил от Николая I пост главнокомандующего русскими войсками в Крыму, одновременно совмещая его с должностью генерал-губернатора Финляндии. Всё свободное время адмирал посвящал административным делам. С железными дорогами Меншиков боролся по причине их малого значения. Винтовыми кораблями пренебрегал по той же самой причине. Роль флота для России адмирал тоже признавал невеликой. Тем не менее достижением его министерства, как заметил историк Н.А.Троицкий, стало построение 24 пароходов. Кто хочет сравнить, англо-французский флот насчитывал 258 пароходов.

Но родственник фаворита Петра I отличался высокой работоспособностью, феноменальной памятью, аккуратностью, неподкупностью и разносторонним образованием. Этими качествами и подкупал Николая I.Было ли это свидетельством кадрового дефицита морских военачальников или недостатка способных исполнять обязанности генерал-губернатора — сказать затрудняюсь. Но иной раз мне кажется, что обделённый образованностью венценосец, которого трудно назвать интеллектуалом и даже почитателем интеллекта, немало завидовал Александру Сергеевичу, и зависть его при этом, как ни странно, не было чёрной. Царь находил его пригодным для верноподданнического исполнения государевой воли, причём на любом поприще. На эту мысль меня натолкнул поэт Денис Давыдов. Обращаясь к светлейшему, он как-то сказал:

“Ты, впрочем, так умно и так ловко умеешь приладить ум свой ко всему по части дипломатической, военной, морской, административной, за что ни возьмёшься, что поступи ты завтра в монахи, в шесть месяцев будешь ты митрополитом”.

Согласитесь, далеко не каждый способен на такое.

На что оказался способен в качестве военачальника Меншиков, направленный в Крым, позволяют судить конкретные факты. С начала войны, то есть с октября 1853 года, до появления противника на крымском побережье Меншиков не предпринял ничего, что позволяло бы усилить оборону Севастополя, Евпатории, Балаклавы, Феодосии и Керчи. Не появились наблюдательные кордоны вдоль всего побережья. Не чинилось препятствий разведывательным кораблям союзников. Почему царило такое бездействие? Так ведь с весны флот противника не напал даже на беззащитную Керчь, которая была центром снабжения русских войск на Кавказе и в Крыму. Командующий не сидел сложа руки. Он писал Паскевичу 30 мая 1854 года, что Черноморский флот в отличном состоянии, “всё поновлено”, “будем в выжидательном положении”.

Вопреки наказу императора встретить противника при высадке или отступя от берега, Меншиков рассуждал, что, упустив весну и лето, с наступлением периода осенних “бурь” (морской министр жил категориями сухопутными и избегал говорить о штормах) союзники не затеют вторжение в преддверии осени и зимы. По традиционной тактике английских морских флотоводцев целью объединённого англо-французского командования был захват военно-морской базы России Севастополя, и уже потом далее — Крыма. 2 (14) сентября 1854 года в Евпатории высадился экспедиционный корпус союзников. Русская армия под командованием А.С.Меншикова, проиграв сражение у реки Альма, отошла вглубь Крыма, к Бахчисараю. Депеша о вынужденной передислокации отправлена в столицу, и там после слёз о поражении русской армии в Евпатории государь всё же отправил Меншикова в отставку.

На этом сделаю небольшую паузу в изложении событий в Крыму, чтобы, вернувшись немного назад, поведать о деятельности императора и морского министра в столице. Там перед Крымской войной шло строительство военного флота на Балтике. Показательный был, на мой взгляд, процесс. И начну с вопроса: надо ли было России тогда затевать эту войну? Ответ один: что произошло, то произошло. Старик Хоттабыч со своей волшебной бородой появится в России много позже. Современники тех событий могли сколько угодно сетовать и рассуждать, что усилия и средства, затраченные на развитие наук, повышение уровня всеобщего образования, экономические реформы, могли бы дать для страны эффект гораздо больший, чем “необдуманное присоединение ближайших территорий”. Но это тоже из области если бы да кабы.

Мы же обратимся к конкретным событиям, позволяющим увидеть, как готовился император Николай к предстоящей войне. Атака на столицу, расположенную у моря, ударом с использованием английского флота, была вполне вероятна. Она по законам блицкрига просто напрашивалась. В ожидании нападения (отнюдь не фигура речи, а выражение в самом прямом смысле слов) на балтийское побережье непосредственно на подступах к Санкт-Петербургу русское командование (читай Николай I) сосредоточило огромную сухопутную армию, по численности несопоставимую с ничтожным войском, которому доведётся оборонять Севастополь и защищать Крым. И конечно, 500 орудий мощных фортов Кронштадта и Балтийский флот. На 1 января 1853 года, согласно отчётам Морского ведомства, в составе русского Балтийского флота числилось 24 линейных корабля и десять пароходофрегатов.

Это много или мало? Как поглядеть — если верить нарисованным цифрам в докладах царю, будет один коленкор, на бумаге русская эскадра была довольно сильна. Если поглядеть с берега и пересчитать на рейде, морской пейзаж получится другим. Сенатская ревизия в конце 1853 года показала, что реально боеготовыми Россия имеет только восемь кораблей. За зиму 1853 года, переходящего в 1854-й, в авральном режиме затеяли ремонтировать прежде всего линкоры. К марту в море смогли выйти 18 кораблей. И опять вопрос: это много или мало? Вопрос уже не мой, вопрос возник у императора, который, как помним, не флотский и погоны, введённые в 1802 году, не носил. Соответственно и не во все военно-морские детали посвящён. А ему предстояло определиться: какую стратегию избрать? Здравая мысль — обратиться к адмиралам, у них звёзд на погонах много, платит царь им много, они подскажут.

Видеть нескрываемое удивление Николая I удовольствия никому не доставило. Однако факт остаётся фактом: большинство, а это морской министр Меншиков, Литке, князь Голицын, Рикорд, Истомин, Мофет, великий князь Константин Николаевич (второй сын императора, 27-летний генерал-адмирал, после Меншикова он вступит в управление морским министерством в статусе вице-адмирала. Позже, возглавляя морское ведомство, именно он займётся ускорением процесса замены парусного флота на паровой и броненосный) посоветовали в сражения не вступать и укрыться за стенами береговых крепостей.

За активные действия высказались только Глазенап, Корнилов, Гейден и Лорис-Меликов. Меликов предложил встретить неприятеля при входе в Финский залив и принять сражение... если только противник численно не очень будет нас превосходить. В деловой записке, поданной на имя императора, он написал:

“При том совершенстве, в каком долженствовал быть наш флот, мы могли бы прямо идти на порты опаснейшего врага и истребить его силы прежде, чем они будут соединены и готовы к делу”.

Но, читал император докладную, флот наш оказался не таким, каким ему надлежало бы быть. Далее следовали предложения: отделить совершенно исправные суда, усилить их бомбическими пушками, “представляющими в искусных руках самое надёжное средство”, и из этой части судов образовать действующий флот, готовый вступить в дело с неприятелем, если его силы не будут значительно превосходить наши, остальные же суда вывести в резерв, они могут вступить в дело тогда, когда неприятельские корабли будут повреждены и потеряют часть своей прежней силы.

Обескураженный царь, не зная, чью горькую сторону принять, собрал совет, на котором возобладал страх многих адмиралов сразиться в море с англичанами. Известный русский военный историк генерал от инфантерии Андрей Медардович Зайончковский в 5-томном труде “Восточная война 1853–1856 гг.” воспроизвёл и прокомментировал решение совета:

“Ожидаемое превосходство в силах противника не позволяет нам вступить с ним в открытый бой с какой-либо надеждой на успех. Поэтому мы по необходимости должны оставаться в оборонительном положении под защитой наших крепостей, будучи в совершенной готовности пользоваться каждой благоприятной минутой для перехода в наступление. Главной нашей заботой должно быть соединение всех трёх дивизий в Свеаборге, но если это не удастся, то находившиеся в Кронштадте две дивизии должны быть так расположены, чтобы, усиливая оборону крепости, они обеспечивали и собственную безопасность. Если, вследствие отбитого нападения на Кронштадт или от других причин, неприятельский флот должен перейти в наступление, то отнюдь не вдаваясь в риск. Совещание как бы в оправдание поставленных флоту пассивных задач указывало в своём заключении, что если неприятель должен будет оставить наши воды, не успев нанести поражения русскому флоту, то эта неудача будет для него чувствительнее потерянного сражения”.

Говорят, что, выслушав такое заключение, Николай I соизволил гневаться:

“Разве флот для того существовал и содержался, чтобы в минуту, когда он действительно будет нужен, мне сказали, что флот не готов для дела!”

Эта фраза императора цитировалась историками множество раз. И теми из них, кому Николай I всем плох, и теми, кто брал на себя адвокатские функции, говоря, что государь был человеком хорошим. Но никто не задал почему-то вопроса, который вроде бы напрашивается: “Ладно, случилось так, что флот не готов для дела. Почему эту Америку открывают в пору, когда завтра война?” Открывает не человек со стороны, а главный политик страны, именно тот, для кого создание боевой мощи армии и флота — первостепенная задача, если он имеет намерение сохранить империю.

Вслед за этой странностью встаёт недоумение: царь так любил строго инспектировать и проверять, проводить показательные смотры и устраивать манёвры. Как случилось, что не разглядел очевидное? Нет ответа. А ведь все пишущие о нём преподносят как непреложное: император Николай старался сам лично вникнуть в самые разные детали государственного управления. Как-то не складывается.

Подтверждение своей мысли нашёл у авторитетного историка Евгения Анисимова. Он в книге “Генерал Багратион. Жизнь и война”, анализируя эпоху Александра I, обронил мимоходом: “Вообще, думать о будущем, готовиться к нему — не в наших правилах”. И припомнил реальную историю, относящуюся к дням правления его брата Николая I.Касалась она “заместителя шефа жандармов Л.В.Дубельта, который в 1847 году — задолго до Крымской войны! — внёс в свой дневник такую запись: “Английский флот стал заводить винтовые корабли. Мне пришло в голову, что ежели их флот будет двигаться парами, а наш останется под парусами, то при первой войне наш флот тю-тю! Игрушки под Кронштадтом и пальба из пищалей не помогут... Эту мысль я откровенно передал моему начальнику (А.Ф.Орлову, шефу жандармов и ближайшему сподвижнику Николая I. — Е.А.) и сказал моё мнение, что здравый смысл требует, ежели иностранные державы превращают свою морскую силу в паровую, то и нам должно делать то же и стараться, чтобы наш флот был так же подвижен, как и их. На это мне сказали: “Ты, со своим здравым смыслом, настоящий дурак!” Вот тебе и на!” Заключение доктора исторических наук было простым: “Результат Крымской войны и судьба русского парусного флота известны”.

Значит, надо признать правоту тех, кто и тогда говорил, и сегодня пишет, что “служба сводилась к показной стороне, а всё внимание обращалось на внешнюю муштровку, не вникая в существо дела”. Что и нашло полное отражение на Балтийском флоте:

“Его парусные суда великолепно производили рейдовые ученья, устанавливая рекордные сроки “смены марселей”, “спуска брам-стенег”, и, с внешней стороны, были безупречны.

Но не таков был флот в его действительном, боевом, отношении. Флот мало плавал, короткую летнюю кампанию он проводил преимущественно на рейде Кронштадта, большую часть года стоял в гавани. В морском отношении личный состав оставался неопытным и малоподготовленным. Офицеры не отвечали своему назначению и, не имея практики командования, оставались необученными”.

Это тот флот, который, что называется, под окнами Зимнего дворца находился. А что говорить про другой, приписанный к севастопольской базе? Перед войной удалённый от Петербурга Черноморский флот в течение многих месяцев выполнял блокаду абхазского побережья и имел боевые стычки в прибрежной полосе, что придавало совершенно иной характер подготовки Черноморского флота, который готовился не к очередному смотру, а к крупной операции — занятию Босфора. Черноморский флот, как и Балтийский, был технически отсталым, но его личный состав был боевым, что подтвердил результат атаки Нахимова превосходящих сил Турции в Синопе.

Да, никакая доблесть моряков парусного Черноморского флота не могла исправить просчётов в планировании в период подготовки к военным действиям и ошибок общего руководства в ходе войны, подтвердивших справедливость праведного удивления генерала Ермолова, высказанного им в адрес государя: “Ведь можно было когда-нибудь ошибиться, нет, он всегда попадал на неспособного человека, когда призывал его на какое-нибудь место”.

Поэтому мне не с руки предлагать ответы на дежурные вопросы: первый, самый существенный — была ли у Николая программа реальных действий? Ведь, встав у руля управления империей и подбирая кадры, следует подбирать их в соответствии с теми целями и задачами, которые намечено достичь и решить? Можно ли в его поведении увидеть, что он готовил страну к будущей войне или же жил вчерашним днём? А когда война пришла, почему флот так держался за Севастополь? Почему он не прорвался в море и не бросил его тогда, когда участь обороны уже фактически была предрешена (тотчас после высадки десанта противника)? Насколько никудышным командующим оказался князь А.С.Меншиков, не хочется даже говорить (воздержусь от вопроса). Почему финансовое хозяйство страны оказалось вконец расстроено войной, а экономические ресурсы исчерпаны? Как могла Россия при армии 2 миллиона проиграть 100-тысячному экспедиционному корпусу Англии и Франции? Почему в ситуации, когда императорская армия была цела, и на Кавказе русские войска одержали ряд побед, заняв пограничные турецкие области, взяв Карс, Россия должна была капитулировать? Война — дело царское, к нему и вопросы.

И тут вспоминаются строки из “Писем о Крымской войне” историка, писателя Михаила Погодина, где звучало правило “касательно европейских отношений”, каким должна руководствоваться русская политика:

“Нельзя жить в Европе и не участвовать в общем её движении, не следить за её изобретениями и открытиями, физическими, химическими, механическими, финансовыми, административными, житейскими. Если Австрия или Пруссия может в день примчать свои войска к границам Польши, то нельзя нам волочиться туда два месяца. Если их штуцера берут теперь на 2000 шагов, то нельзя довольствоваться нам тульскими ружьями и надеяться на один штык, который уже и не доходит до своего места назначения. Если их конические пули уходят глубже в тело и производят рану смертоносную, то нельзя нам стрелять прежним горохом! Если винт сообщает их кораблям способности двигаться как угодно, то нельзя остаться нам со старыми методами кораблестроения, — а механика, химия, физика, астрономия позовут к себе естественные науки; естественные науки приманят математику, высшая математика потребует философии, необходимой и для медицины, а философия спросит себе грамоту, без грамоты в науках и шагу не ступишь. Науки не такого рода произведения, чтобы можно было питаться ими в меру, только в предохранение от голодной смерти: всё или ничего — вот их девиз. Нельзя ограничить число людей, образованных известными цифрами, ибо пределы этих официальных цифр наполняются, по известному закону, посредственностями и пошлостями, а таланты-то все останутся вне оных. Правительство увидит или уже увидело, в продолжение этой войны, необходимость в тысячах людей образованных на местах, а их иметь никак нельзя без общего деятельного, искреннего покровительства всем наукам, всем искусствам, образованию и просвещению вообще, без всякого ограничения сословий”.

Написанные в июле 1854 года острые с перчинкой “Письма о Крымской войне”, получившие распространение в списках, представил самому Николаю I.Было ли это представление личное или тому способствовало III Отделение, не знаю. Но поразительной была реакция императора, который, ознакомившись с ними, объявил автору благодарность за откровенность и признал, что снизу многое видно лучше, чем сверху.

Мысли о преобразовании в России могут быть хороши, могут — плохи, но войны не выигрываются от того, что царь ведёт умеренный образ жизни, не курит и алкоголь практически не употребляет. Первым на память приходит Пётр Великий.

Войны проигрываются, когда безнаказанность и бесконтрольность чиновников в погонах и без, грубые нарушения и беззаконие становятся повсеместным и обычным явлением, вроде эпизода, который встретился в заметках Ольги Иорданской, чей род ведётся со времён как раз Петра Великого (прочитал и не удивился):

“В 1843 году в Московском уголовном суде сенатская ревизия обнаружила грубейшие нарушения законов. Бумаги и улики решили отправить в Санкт-Петербург. По дороге в столицу сорок подвод, которые перевозили документы, с лошадьми и извозчиками исчезли бесследно навсегда”.

В октябре 1854 года началась 11-месячная героическая оборона Севастополя под руководством В.А.Корнилова, П.С.Нахимова и В.И.Истомина. Гарнизон крепости пополнили морские экипажи с затопленных в Севастопольской бухте устаревших кораблей, превращённых в боновое препятствие, не позволяющее подойти кораблям врага непосредственно к городу. Парусный Черноморский флот решено было затопить, поскольку вывести его на бой с паровыми кораблями союзников выглядело чистым самоубийством. А пушки и команды необходимо было сберечь для обороны города-крепости.

Допустимо предположить: помочь тогда могло “новомодное” оружие — подводные морские мины заграждения. Впервые широкомасштабное практическое их применение было осуществлено не где-нибудь, а в России во время Крымской войны. Но не в Крыму. Для прояснения ситуации придётся перенестись на Балтику.

Осады Санкт-Петербурга в Крымскую войну не случилось. Но оборона российской столицы велась. На неё были брошены самые крупные силы армии и флота России. Яндекс, который знает всё, на сегодняшний день сообщает, что в русском Балтийском флоте тогда имелось 25 парусных линейных кораблей и 27 боевых пароходов. То есть врёт как очевидец, не хуже чиновников в военной форме морского министра Меншикова.

Ещё за 4 месяца до высадки союзников у крымской Евпатории объединённая англо-французская эскадра блокировала Балтийское море. Обладая превосходством (судя по количеству артиллерийских стволов на кораблях), союзники имели желание уничтожить русский флот в Балтийском море и прорваться к Петербургу. В мае произошла перестрелка с крепостью на мысе Гангут, неудачная попытка захватить небольшой финский порт Гамле-Карлебю. В середине июня корабли появились в видимости Кронштадта. Недели хватило, чтобы убедиться: русские корабли прикрыты береговыми батареями, а подходы к крепости — минными заграждениями. После чего союзный флот покинул восточную часть Финского залива.

Финальной частью провальной кампании союзников в Балтийском море стало нападение на недостроенные русские укрепления на Аландских островах. Других вариантов военных действий на Балтике англичане и французы не обнаружили. Для взятия форта на острове союзники отправили 11-тысячный корпус с осадной артиллерией. Десант поддерживала корабельная артиллерия. Русский гарнизон насчитывал 1600 человек, у которого имелось 102 орудия. Через четыре дня уничтоженный форт был предложен шведскому королю в качестве аванса за вступление в войну против России. Но шведы щедрый подарок принять отказались. Не рискуя оставить на островах свой гарнизон, союзники взорвали остатки укреплений и в начале октября ушли с Балтийского моря. Так закончилась морская кампания 1854 года на Балтике.

В связи с необходимостью укрепления флота Николай I в декабре 1854 года распорядился к весне построить и вооружить 38 новых винтовых канонерских лодок.

Так выглядит официальная версия, вроде бы спокойная, никого не затрагивающая и ничего худого не представляющая. В реальной жизни обычно так не происходит. Существует версия иная, она представлена Сергеем Петровичем Маховым, историком с интересной специализацией: по истории войны на море в эпоху паруса XVI–XIX веков. Из неё следует, что в июле 1854 года “чиновник морского ведомства Николай Путилов обратился к начальству с предложением в спешном порядке создать флотилию канонерок, способных действовать в условиях мелководья Маркизовой лужи (Невской губы — восточной части Финского залива).

Пять месяцев рапорт ходил по инстанциям, пока, наконец не попал на стол командующего флотом великого князя Константина Николаевича, сменившего Меншикова. Тот решил, что предложение дельное, и назначил Путилова уполномоченным по экстренному сооружению новой канонерской флотилии и корветов. 30 ноября 1854 года чиновник получил “Высочайшее повеление Государя Императора” и начал работы”.

В ходе войны что происходит с дельным предложением? Оно обрастает легендами. По одной из них:

“Константин Николаевич вызвал Путилова к себе и спросил: “Можешь ли ты, Путилов, сделать невозможное? Построить до конца навигации флотилию винтовых канонерок для обороны Кронштадта? Денег в казне нет — вот тебе мои личные двести тысяч”. Путилов взялся за этот невозможный заказ, выполнить который требовалось к маю 1855 года. За 90 дней нужно было спустить на воду и ввести в строй 32 канонерки с винтовыми двигателями. Без контракта, без залога, без правительственного контроля над производством всех работ”.

Позже Путилов вспоминал:

“И было мне поручено: любою ценой, любыми средствами, но к началу кампании 1855 года 15 винтовых лодок должны стоять под парами против неприятеля”.

“Весь декабрь ушёл на составление чертежей, размещение заказов и бесконечные уговоры, поскольку “малые” хозяева весьма смущались новостью дела. Весь январь, февраль и март во всех уголках столицы, где только есть что-либо для механического дела, начиная от заводов и до чердаков, где временно были устроены мастерские, везде работали с неутомимой деятельностью — в две смены”.

“К концу февраля свезли откуда что и начали собирать. К 15 марта первая машина собрана на заводе. А уже в мае того же года, то есть через 100 дней, 32 вооружённые канонерки, каждая с паровой машиной в 80 сил, стояли в Кронштадте”.

И есть третья версия. Её автор, философ по натуре, блогер “Живого Журнала” по призванию, masterdi пишет жёстко и резко, оно, впрочем, не запрещено, что так как неприятель на Балтике в кампанию 1855 года ни одним кораблём, по сути, не посмел приблизиться к Кронштадту, а после Свеаборга больше не предпринимал на Балтийском море крупных действий, и ограничивался лишь крейсерством отдельных кораблей и небольших отрядов в Финском и Ботническом заливах, англо-французский флот вынужден был в конце ноября 1855 года покинуть Балтийское море. Дальше цитирую:

“Итого, никакие “канонерские лодки” (даже очень быстро построенные на заводах под управлением Путилова — война длилась чуть больше года) оказать влияние на исход военных действий не могли. Далее существует заблуждение, которое, как с “тяжёлыми” или “новыми танками” в начале Великой Отечественной войны, сопровождает любое описание военных действий на море в 1854-1855 годах. Оба флота (Черноморский и Балтийский) имели пароходофрегаты в достаточном числе. Проблема была в другом. До 80-х годов XIX века на флотах не было создано даже учебного отряда, где бы готовили механиков, обслуживавших машины и механизмы этих кораблей и судов. Все механики на этих паровых судах в годы Крымской войны были вольнонаёмными англичанами и шотландцами... и воевать против своих они были готовы только за очень приличные деньги. А вот жлобство в среде управляющего Россией дома Романовых было не просто в крови, но на генетическом уровне”.

Жлобство, в чём бы оно ни выражалось, спустя 200 лет подтвердить даже при большом желании никому не удастся. Потому вынесем его за скобки. Зато остальные детали, раскрывающие механизм принятия решений, очень наглядны: как с некоторых пор имеет популярность выражение, — “картина маслом”.

В свою очередь и союзники к кампании 1855 года усилили свои флоты, выделив для действий на Балтийском театре более 100 кораблей, задача которым ставилась прежняя — прорыв к русской столице. В мае 1855 года флот союзников (20 винтовых линейных кораблей, 32 пароходофрегатов и корветов, плюс вспомогательные суда) вновь появился у Красной Горки, и... посланный на разведку к Кронштадту отряд пароходов попал на минное поле. Четыре судна, на одном из которых находилось союзное командование, подорвались. “Адские машинки”, как англичане назвали мины, заставили союзников отказаться от нападения на Кронштадт.

История появления нового вида морского оружия берёт начало в 1812 году. Тогда член-корреспондент Российской академии наук П.Л.Шиллинг подорвал подводный пороховой фугас с помощью разработанного им электрозапала и расположенной на берегу гальванической батареи.

Позже появились мины русского академика, профессора Дерптского университета Б.С.Якоби, которые приводились в действие устройством наподобие электрического телеграфа. Наблюдатель, замечая прохождение над минами вражеских кораблей, подавал сигнал сапёру, и тот “врубал” дистанционное взрывное устройство. Система требовала множество наблюдательных и сигнальных постов. Демонстрация работы такого устройства состоялась в 1840 году на Неве в виде минного заграждения, на четырёх минах которого подорвался и затонул пущенный по течению бот.

В 1838 году к Великому князю Михаилу Павловичу, который патронировал опыты с подводными минами, обратился шведский изобретатель и предприниматель Э.Нобель с предложением купить у него изобретённую им подводную пиротехническую мину. Мины Нобеля взрывались автоматически при прохождении над ними кораблей. Они действовали одинаково на любые суда и при этом были менее мощными и надёжными. Сначала его предложение поддержки не получило. Но через два года Нобелю всё же дали согласие на демонстрацию своего изобретения. На реке Охта установленная на якоре мина Нобеля разрушила спущенный по течению деревянный плот. В отличие от устройства Якоби подрыв мины был осуществлён химическим запальным устройством, делавшим операцию автономной.

Только осенью 1842 года после двух этапов успешной демонстрации усовершенствованной пиротехнической мины лично Николай I повелел выплатить изобретателю вознаграждение, а “изобретение передать Комитету о подводных опытах, пригласив туда изобретателя для продолжения работы с миной, с установлением ему содержания 25 рублей серебром в сутки на весь период его занятий в Комитете”.

Через пять лет Высочайшее одобрение получает гальваническая мина Якоби, и все работы над пиротехнической миной Нобеля прекращаются. Тем не менее оба, и Якоби, и Нобель, продолжали совершенствовать свои мины. И в 1852 году после серии экспериментов с установкой минных заграждений на Ревельском рейде был сделан окончательный вывод, что работы над подводными минами доведены до удовлетворительных результатов. Российским флот стал первым в мире обладателем такого вида оружия и имел отработанные способы его боевого применения.

С целью защиты подходов к Кронштадту 27 января 1854 года отдаётся распоряжение Б.С.Якоби “приступить немедленно и секретно... к приготовлению мин для постановки”.

Из 1865 мин, выставленных у Кронштадта в 1854-1855 годах, 1391 были минами Нобеля, который согласился поставить их по цене 100 рублей за штуку. Однако его мины имели серьёзный недостаток — малую мощность заряда. Тогда как у мин Якоби заряд в 10–14 кг, а в усовершенствованном варианте 1855 года уже 26–28 кг.

За время войны дополнительно 994 мины были выставлены и на подходах к Свеаборгу.

Во второй свой приход, летом 1855 года, опасаясь мощных орудий фортов Кронштадта и этих “адских машинок”, после подрыва на минах Нобеля парового корвета “Merlin” (на двух минах) и парохода “Firefly”, а через два дня ещё двух кораблей — “Volture” и “Bulldog”, союзники отказались от попыток приблизиться к Кронштадту. Ограничились проведением разведки минных заграждений на шлюпках, после чего расположили свои крупные корабли за пределами заграждений и вне зоны действия русской крепостной артиллерии.

Используя б’ольшую дальнобойность своих орудий, 10 вражеских линейных кораблей, 14 фрегатов и пароходофрегатов, 2 корвета и более 50 бригов, канонерских лодок союзников в течение 45 часов выпустили по Свеаборгу и Гельсингфорсу около 20 тысяч снарядов. В главном городе Финляндии вспыхнули пожары. Правда, ущерб укреплениям был крайне незначителен. Ответным огнём русских фортов было уничтожено несколько британских мортир с их расчётами. Не добившись существенного успеха, англо-французская эскадра покинула Балтийское море. Этим и ограничились военные действия на Балтике в Крымскую войну, которая Петербурга, можно сказать, не коснулась ни с моря, ни с суши. Но меня не оставляет вопрос: почему морские мины заграждения не использовали на черноморском театре военных действий российского флота до его затопления? Ответ мне не попадался.

Впрочем, свою доблесть флот союзников проявил в акваториях Белого и Баренцева морей, где союзные корабли вели обстрел прибрежных деревень, дважды обстреляли Соловецкий монастырь, периодически высаживали небольшие десанты, чтобы грабить местное население.

Чем объясняла отечественная историографии поражение России в войне, ясно без комментариев. Попробую кратко сформулировать от обратного, что позволило нашим заклятым друзьям, прежде всего Англии и Франции, заявлять о причинах своей победы.

Перечислю: общая отсталость Российской империи, деспотизм николаевской власти, несоответствие внешней политики России и реальных боевых средств, которыми она располагала, неподготовленность к войне армии и флота, косность и военное невежество военачальников лиц, несостоятельность русской морской стратегии, отсутствие развитой металлургической промышленности, что определяло её техническую отсталость, несоответствие реального боевого вооружения современным требованиям, неэффективная гладкоствольная артиллерия и отсутствие эффективного нарезного оружия, недооценка новейших технических изобретений, прежде всего парового двигателя для флота. Война показала, что боевого флота, отвечающего сложности и значению задач, которые перед ним стояли, Россия не имела.

Каждый “параметр” — из реестра самых что ни на есть царских дел. И это в ситуации, что, придя к власти, Николай I одно время лично занимался воссозданием флота. Именно воссозданием, потому что возрождал корабли “вчерашнего дня”. Его инженерное мышление почему-то не сработало, и молодой государь “поставил на поток” строительство парусников, которые перестали соответствовать новому времени. Но на парадах корабли под парусами выглядели красиво. А после он передал военно-морские дела Меншикову. Техническое отставание осознавалось немногими. Так что жили до поры, когда жареный петух клюнет. Войну 1812 года без кораблей выиграли, надо будет, ещё раз повторим: психология победителя — коварная штука.

И потом, других забот хватало. Откуда они только брались?! Это сегодня понятно, что спасение враждебных государств, исходя из идеалистических представлений, а не реальной политики, создавало проблемы стране. Что в конечном итоге внешняя политика Николая I оказалась дорогостоящей и по большей части бесполезной. Что воровству интендантов всех мастей надо было противопоставить совсем иную кадровую политику. Что дедовские методы управления в армии изжили себя, что концентрация внимания на форме, а не на содержании: на внешнем виде солдат, на парадах и муштре, на строевых приёмах, в условиях появления скорострельного оружия в условиях новой войны добром не кончится, что пора императору заканчивать играть в солдатики.

В одной из дипломатических депеш, отправленных весной 1837 года, французский посол барон Проспер де Барант дал очень выразительную оценку императору, написав, что он “...не имеет в себе ничего пламенного и деятельного”. К великому сожалению, он оказался прав, и его характеристика была справедлива.

Как выяснилось в ходе войны, две ведущие страны Европы в качестве наших противников явили себя далеко не мастерами военного искусства (они допускали частые роковые тактические ошибки в Крыму), союзники были скверно организованными и имели военачальниками руководителей хуже наших. Лишь полная бездеятельность в море русского флота способствовала им приобрести даже не победу, а относительный успех экспедиции на Крым. Но это лишь увеличило позор России.

Крымская война воскрешает в нашей памяти имена адмирала П.С.Нахимова, вице-адмирала В.А.Корнилова, контр-адмирала В.И.Истомина, тех, кого по сей день чтят как цвет и элиту Черноморского флота, матроса Пётра Кошки, ставшего национальным героем России, гения фортификации Э.И Тотлебена, писателя Льва Толстого, создателя “Севастопольских рассказов”.

Судьба Тотлебена, так случилось, завязана на решении лично Николая I, позволившего будущему инженеру вернуться на учёбу после отчисления по здоровью. В результате сегодня мы можем говорить об Эдуарде Ивановиче, как об одном из тех немногих офицеров инженерных войск, кто не просто принёс славу русской армии, а возвёл оборонительно-крепостное дело в искусство. Имя Тотлебена, ученика одного из известных теоретиков фортификации генерал-инженера Карла Андреевича Шильдера, впервые проявилось на Кавказе, при взятии Сальты, Гергебиля, Ахты и других опорных пунктов горцев. В 1853 году в начале Дунайской кампании Шильдер — начальник инженерной службы действующей армии, рядом с ним инженер-подполковник Тотлебен, уже опытный военный инженер. Именно его князь Михаил Дмитриевич Горчаков, осведомлённый о неудовлетворительном состоянии оборонительных сооружений в Крыму, послал туда.

Командовавшего войсками в Крыму князя А.С.Меншикова появление Тотлебена ничуть не обрадовало. Поэтому один князь послал другому князю краткий привет, закончив его словами: “Отдохните с дороги, а после отправляйтесь к своему князю на Дунай”. Пунктуальный и исполнительный, что присуще природному немцу, каким он был, Тотлебен стал самостоятельно знакомиться с состоянием береговой обороны. Через несколько дней представил подробный отчёт Меншикову. В итоге князь отметил, что впервые встречает такого дельного и скромного инженера. Но официальной должности не предложил.

Только 12 сентября 1854 года инженер-подполковник Тотлебен встал во главе всех оборонительных работ. Морская крепость Севастополь никогда не имела существенных оборонительных рубежей по периметру на суше. Их пришлось создавать с чистого листа и уже в условиях активного противодействия врага. Тотлебен начал с тех мест, где разведка врага докладывала о слабых местах линии обороны. После чего англичане и французы вынуждены были отказаться взять город открытой атакой и перешли к осаде. Восторженно говорил о заслугах фортификатора адмирал Владимир Алексеевич Корнилов: “Под началом Тотлебена мы за день сделали то, что не смогли сделать за год”. 5 октября, в день массированной бомбардировки города, англичане, имевшие превосходство в осадной артиллерии, смогли разрушить 3-й бастион и ещё несколько укреплений Корабельной стороны. Но город выстоял, а русские военные моряки-артиллеристы сумели подавить все французские батареи. “Без Тотлебена мы бы вовсе пропали”, — эти слова принадлежат одному из руководителей обороны Севастополя адмиралу Павлу Степановичу Нахимову.

Силы защитников таяли. На оборонительных рубежах пали адмиралы Корнилов, Истомин, Нахимов. Новым руководителем обороны в феврале 1855 года стал генерал-адъютант князь М.Д.Горчаков. Но укрепление крепости продолжалось непрестанно, даже под огнём противника. Осенью 1854 года и весной 1855 года Тотлебен смог ещё расширить линию опорных пунктов. Положение севастопольцев было столь серьёзным, что Тотлебен даже написал прощальное письмо жене, сообщив, что разделит решение гарнизона после “русской защиты” умереть на позициях. В апреле 1855 года Эдуард Иванович был произведён в генерал-майоры с назначением в свиту Его Величества. В июне 1855 года Тотлебен был ранен в ногу, но ещё два месяца оставался в Севастополе. Эдуарда Ивановича эвакуировали в Симферополь лишь после падения Малахова кургана.

Заглядываю немного вперёд: рассказывают, впоследствии во время переговоров французские и английские офицеры просили показать легендарного инженера.

Но любая война живёт в истории не только героями. При поражениях она заставляет вглядеться в истоки драмы, требует вскрыть то, что привело к ней в мирной жизни предыдущих лет.

В силу разных причин далеко не все хотят слышать, что именно политика Николая, и внутренняя, и внешняя, создала условия, при которых Россия была обречена фактически на поражение. Хотя историк Е.В.Тарле в работе “Крымская война”, кажется, первым допустил, что реальное восприятие России в 1853–1856 годы вовсе не требует, строго говоря, видения её потерпевшей поражение. Его идею можно принять, потому что малоприятный финал военных действий не привёл к гибели Российской империи, российского самодержавия, потери государственного суверенитета, утраты значительной части территории или расчленения её на части, не произошёл отрыв Финляндии, Польши, придунайских княжеств, Закавказья, Кубани, Крыма.

Характер итогов Крымской войны в определённой мере сравним с характером итогов Бородинского сражения, когда обе стороны заявляли о своей победе и поражении противника. Если вникнуть, то, несмотря на количественный и качественный перевес на линии соприкосновения, решительных успехов англичане и французы нигде не достигли. У них не нашлось сил даже овладеть Крымом. Под Севастополем они завязли в навязанной им изнурительной осаде продолжительностью 11 месяцев, которая обошлась английским, французским, османским и сардинским войскам в 128 тысяч солдат (русские при обороне потеряли 102 тысячи). Боеспособность турецких войск вообще была на том уровне, что в крымских боевых операциях их, как правило, держали в резерве. Австрия, памятуя об авторитете русской мощи, не решилась вторгаться в Польшу или на Волынь и идти на Киев, на чём настаивал французский император.

В июле 1854 года российский посол в Вене князь Горчаков прозондировал, на каких условиях Англия и Франция готовы заключить с Россией перемирие и начать переговоры. Такого рода миссия, ясное дело, не могла быть самодеятельностью Александра Михайловича. Он, безусловно, исполнял поручение государя. И хотя меж ними отношения были не самые лучшие, Николай I прислушался к совету дипломата условия принять. Какое-то время колебался или делал вид, что не торопится, но осенью был вынужден согласиться. Несомненно, условия капитуляции были тяжёлыми. Но они в связи с неожиданной кончиной императора уже перешли по наследству преемнику Николая I.И по большому счёту это уже были события, царствование непосредственно Николая Павловича не затрагивающие. Как в таких случаях говорят, это началась уже совсем другая история.

Крымская война, как к ней ни относись, оказалась для Николая I наполненным горечью этапом его пребывания во власти, которой он распорядился как мог. Но сумел свершить при этом, приходится признать, немногое. По причине, что за тридцать лет не смог определиться, с кем и куда вести Россию.

УХОД

Чем ближе финал книги, тем чаще автор ловит себя на мысли, вопрошающей: насколько верно на своих страницах он объясняет психологию и “философию” пребывания во власти не просто частного человека, а того, чей титул звучал так: Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский; Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны Повелитель; и Государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский, и прочая, и прочая, и прочая?

И такой же вопрос с той же мерой ответственности обращён к читателю: каково это представить и оценить слова и дела человека, на месте которого ты ни на минуту вообразить себя не можешь?

Человек в природе и человеческой истории, в семье и обществе, в кругу друзей и соратников, среди равных и тех, кого относили к черни, — но каково быть императором? Какая разница между быть частным человеком и быть императором, прекрасно сознавал сам Николай I.Причём, без всякого снобизма и демагогии, зачастую свойственных поднявшимся на какую-нибудь ступеньку карьерной лестницы.

Когда В.А.Жуковский, выполняя очередную просьбу, скорее всего Александра Тургенева, спросил Николая Павловича, посоветует ли он известному “декабристу без 14 декабря”, находящемуся за границей Николаю Тургеневу вернуться в Россию, последовал ответ: “Если спрашиваешь меня как императора, скажу: “Нужно”, если спрашиваешь как частного человека, то скажу: “Лучше ему не возвращаться”. И это при том, что по дипломатическим каналам английскому правительству был передан официальный запрос о выдаче осуждённого Н.И.Тургенева. У меня по этому поводу вопрос, на который не нахожу ответа: а зачем Николаю-императору нужен был в России Н.И.Тургенев, если ему по-человечески он был не интересен? Только ради того, чтобы заочно осуждённого загнать за Можай, сослать куда-нибудь в Сибирь? Неужели такая великая раздвоенность сознания?

Среди воспоминаний о Николае I именно частных лиц есть рассказы талантливого художника, реставратора, археолога Фёдора Григорьевича Солнцева. В одном из них читаем:

“При Императоре Николае I-м военно-учебные заведения летом занимали лагерь в Петергофе вблизи болота, на осушение которого Императором Александром I-м употреблено много денег и усилий особо приглашённых квакеров, оказавшихся бесплодными.

В последние годы царствования Николая I-го граф Перовский (Лев Алексеевич) чрез Байкова (Алексей Михайлович) успел эту местность осушить. До того болото в 100 десятин граничило с местом кадетских смотров и учений, называвшимся “плац”.

В одно из таких летних кадетских занятий Константин Антонович Шлиппенбах был начальником всего лагеря и вёл это дело, как известный по фронту служака. Является фельдъегерь и зовёт его во дворец к Государю. “Ну, думаю, — рассказывал Шлиппенбах, — что-нибудь да не так. Еду”.

Император скоро вышел в залу, где я был один, и, остановясь посредине, сказал: — Вчера я встретил кадета на улице в беспорядке: кивер набекрень, мундир нараспашку и, кажется, он был пьян, на ногах качался, но узнал мою коляску и скрылся в первые ворота. Чтоб был найден. Понимаешь?

— Слушаю, Государь, будет исполнено.

— Прощай, до трёх часов жду.

Я откланялся и, выйдя за двери, взглянул на часы: было ровно двенадцать часов. Сел на дрожки и, сказав кучеру “пошёл в лагерь”, всю дорогу раздумывал “из какого корпуса”? Остановясь на Дворянском полку, призвал директора, генерала Пущина (Николай Николаевич. — А.Р.), и, передав ему царский приказ, спросил его мнения. Он отвечал без запинки: — Должно быть, мой.

И взялся отыскать.

Со своей стороны, употребив все средства к отысканию виноватого, я узнал одно, что по всем сведениям он должен быть из I-го батальона. В исходе второго часа явился Пущин и подтвердил то же. Тогда Дворянский полк состоял из двух батальонов и в первом было много рослых гуляк. Выслушав доклад полкового командира, я решился испытать последнее и приказал вывести батальон на плац.

Выйдя к батальону и не здороваясь по обыкновению, я сказал: — Господа, между вами есть виноватый, — это верно. Вы его знаете, но не хотите выдавать, стало быть, вы все виноваты, но я думаю, что он один вас оправдает. Кто вчера встретил Государя Императора и скрылся от него? Выйди из фронта!

Прошла минута, никого.

Вижу, что многим тяжко, и возвышаю голос: — Как? Так вы полагаете, что Высочайшее повеление можно не исполнять. Ошибаетесь. Генерал, командуйте.

Пущин скомандовал: — На плечо! Батальон на-пра-во!  — и сам бегом стал на правый фланг лицом к болоту. Тогда я закричал: — Скорым шагом марш-марш!

Батальон двинулся в ногу, и скоро первые ряды заплескали ногами в болоте. Пущин завяз по грудь. Виноватый выскочил прямо ко мне. — Это я, Ваше Превосходительство.

Мгновенно раздалась моя команда: — Батальон на-ле-во кругом!

Подъехали дрожки: я усадил виновного и вместе рысью во дворец. Приехали без четверти три часа. Оставив кадета в дрожках и поручив его кучеру, я пошёл наверх и прошёл доложить. Государь вышел в сюртуке без эполет, стал и издалека спросил: — Нашёл?

— Нашёл, Государь.

По его лицу было видно, какая грустная тень спала с него мгновенно. Мерными шагами он подошёл ко мне, положил обе руки мне на плечи и тихо произнёс: — Расскажи, как?

Я высказал всё от начала до конца. Он задумался и спросил: — Да ты, пожалуй, и утопил бы? Я отвечал смело: — Утопил бы, Государь!

Он снова подумал, весело взглянул на меня и произнёс с полным одушевлением: — Спасибо. Пока мы живы, мы знаем, в чём заключается сила России. Сказав это, он хотел идти, но я спросил: — Что прикажете с виноватым? Он здесь, у подъезда.

— Возьми его к себе, делай, что знаешь. Прощай.

Вернувшись в лагерь, мы с Пущиным со слезами на глазах обнялись и решили: “выдержать виновного неделю под арестом”.

К этим двум занимательным историям хочу для большей наглядности приобщить ещё одну. Имя Дарьи Христофоровны Ливен уже появлялось в моём повествовании. Тогда речь шла о времени царствования Александра I.Но сложилось так, что 1825 год, когда случилась смерть императора, стал переломным не только для Николая Павловича и Александра Христофоровича Бенкендорфа, но и для его сестры Дарьи (точнее Доротеи) Христофоровны. Совпало, незадолго до смерти Александр I вызвал её в Санкт-Петербург.

Император тогда намеревался провести серьёзную переориентацию в сфере межгосударственных отношений: затеял он союз с Австрией сменить на союз с Великобританией. Секретным заданием для Дарьи Христофоровны стало установить тесный контакт с английским политиком Джорджем Каннингом. Цель — требовалось через него содействовать русско-английскому сближению. Как заметила историк Наталия Петровна Таньшина, “это было по силам лишь искушённой в тонкостях британской политической кухни и в изгибах мужской психологии Дарье Христофоровне Ливен”. И этой исторической и одновременно женской оценке я верю. Почему? Исхожу из канона, какому следует она как историк: “Главное правило историка — никому нельзя верить!” Потому что знаком с другой максимой: “А что по этому поводу скажет история? — История как всегда солжёт!” Установка Таньшиной меня устраивает больше.

Подобную миссию раньше Дарье Ливен уже доводилось выполнять, когда граф Ливен был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлин. В то время Александр I отводил Пруссии заметное место в создании очередной коалиции против Наполеона. Соответственно перед Ливеном стояла задача восстановить дружеские отношения с Пруссией, а также укрепить её антифранцузские позиции.

Состоявшаяся встреча графини с Александром I завершилась успешно: она произвела впечатление на императора. И при отъезде граф Нессельроде сказал ей: “...император посчитал, что именно вы даёте ему такую уникальную возможность”. Но осторожность превыше всего, и Христофору Андреевичу, исполнявшему обязанности посла в Лондоне, по совместительству мужу Дарьи Ливен, не было передано никаких письменных инструкций, кроме одной-единственной фразы, которую он написал при Дарье Христофоровне: “Верьте всему, что Вам сообщит податель сей бумаги”.

Неожиданная смерть Александра I ускорила ход событий. По словам графини, “с самого начала было известно, что император Николай был крайне холоден по отношению к Австрии <...> и, не скрывая, искал дружбы с Англией. Все понимали, что Восток становится его главным занятием и что рано или поздно разразится война”.

Быть в курсе важнейших проблем европейской политики и дипломатии было для неё жизненным кредо; без политики, без политических интриг, страстей и баталий она себя не мыслила. Политика, которую, по её собственным словам, она любила больше, чем солнце, была главной страстью жизни Дарьи Христофоровны. Назвать её интриганкой до мозга костей — самое что ни на есть точное определение, но оно требует более развёрнутого описания незаурядной личности. И вновь дам возможность сделать это Наталии Таньшиной: “Однако её интриги приносили пользу Отечеству. Чистокровная немка, лютеранка, человек западного склада ума и образа жизни, она всегда оставалась русской по духу”.

Супруги Ливен были щедро обласканы молодым государем. Одним из первых официальных актов императора явилось утверждение Христофора Андреевича на посту официального представителя Российской империи в Лондоне. В 1828 году, после смерти Шарлотты Карловны Ливен, Николай I передал Дарье Христофоровне звание статс-дамы и воспитательницы императорских детей.

Когда в июне 1830 года — за месяц до революционных событий во Франции — князь Ливен был отозван в Петербург управлять делами Министерства иностранных дел, временно замещая графа Нессельроде, отдыхавшего на водах, по сути, именно Дарья Ливен осуществляла функции посла. И всё было хорошо до момента, по сути своей, произошедшего разрыва отношений между Великобританией и Россией в 1834 году. Летом того года Христофор Андреевич был отозван и получил указание выехать в Петербург. Вместе с ним отбыла на родину и Дарья Ливен. Собственно, именно тогда и начинается история, которая нас интересует. Всё предыдущее крайне интересно и познавательно, но с ним хочу посоветовать познакомиться самостоятельно, обратившись к книге Наталии Таньшиной “Княгиня Ливен. Нетитулованная королева европейской дипломатии”.

Срок пребывания княгини в российской столице (к тому времени семейной паре графские титулы царь “обменял” на княжеские) оказался недолог. Весной 1835 года в Дерпте от скарлатины умерли два её младших сына (одному было 15, другому 10 лет). Они обучались там в университете. Трагедия подорвала здоровье Ливен, и врачи рекомендовали ей лучшее, что в таких случаях они советуют — поберечь нервы и на время сменить обстановку.

Возражений у императора в этой ситуации и по такому поводу не было, и в начале апреля 1835 года Дарья Христофоровна с мужем отправились в Берлин к тамошним медицинским светилам лечить истерзанную душу. Но обязанности воспитателя наследника престола в скором времени заставили князя Ливена вернуться домой. Лето княгиня провела на модном курорте в Бадене. А когда похолодало, в середине сентября, она перебралась в Париж.

Тут-то всё и закрутилось. Княгиня принимает решение остаться в Париже. Вести не свойственный ей образ жизни, присматривая за царскими детками и обучая наследника манерам и искусству общения в свете, какой у неё был на протяжении семи месяцев в Петербурге, она не захотела. Дарья Христофоровна не предавала Россию, не была, скажем на понятном всем языке, диссиденткой, в её голове не рождались идеи переустройства политической системы, от неё никто не слышал ни протестных слов о крепостном праве и о самодержавии. Она всего лишь решила остаться жить в Париже. Непроизвольно встают в памяти слова, сказанные о Пушкине: “И вообще, он хотел от жизни не славы, не почестей, а совсем уж чего-то нереального, слишком многого: права на спокойствие и свободу, на творческий простор”.

Вот и про Ливен, почему “слишком”? Для неё это было в самый раз. Не вышло — ишь чего возжелала! Николай I расценил её поступок дерзким уже потому, что она не имела права для длительного пребывания за границей. Повела себя как самостоятельная гражданка, тогда как она всего лишь подданная, его, императора, подданная. А для подданных правило одно: не нарушай устав, и не важно, что не воинский. Был нарушен указ Его Императорского Величества от 27 апреля 1834 года, по которому для российских подданных устанавливался следующий “срок дозволенного пребывания за границей с узаконенным паспортом”: для дворян он составлял пять лет. На это нужно было получить личное разрешение императора.

Другое дело муж. Князь, послушно выполняя высочайшую волю, писал супруге в ультимативной форме:

“Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернёшься, то я прекращу тебе высылку денег”.

В начале следующего года князь Ливен привёл свои угрозы в исполнение: выплаты, причитающиеся княгине, были прекращены. Спустя некоторое время в одном из писем Дарья Христофоровна передавала слова императора Николая Павловича, сказанные её супругу: “Ваша жена задела мою честь и достоинство, она единственная осмелилась подвергнуть сомнению мой авторитет. Заставьте её подчиниться, а если вам это не удастся, я сам сотру её в порошок”.

Это у императора или у частного человека честь, достоинство и злосчастный порошок все три в одном флаконе вперемешку с авторитетом?

Дело дошло до того, что государь запретил сообщать княгине о смерти её сына Константина, скончавшегося в июне 1838 года в Америке. Она узнала об этом лишь спустя четыре месяца, получив посланное сыну письмо с надписью “скончался”. Княгиня в отчаянии писала графу Грею, с которым состояла в переписке:

“И это отец моего сына, мой муж, оставляет меня в абсолютном неведении, видимо, желая, чтобы я узнала об этом событии таким ужасным образом! Он не подумал ни о своей жене, ни о своих детях. Мой бедный мальчик!”

“Мне, матери его сына, — продолжала Дарья Христофоровна, — он, его отец, не пишет потому, что я в немилости при дворе. Россия ужасная страна; человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей в жизни”.

Позволю заметить: император имел доброе сердце, о чём нынче звучит на каждом углу, или старался в глазах окружающих выглядеть таковым? — для меня вопрос непрояснённый. И это никак не связано с тем, что он исходит от живущего в XXI веке.

Сегодня читаю: да, мог вспылить. Но Николая Павловича с детства приучали контролировать свои мысли и эмоции. Ах, как это я забыл про синдром дефицита внимания с гиперактивностью. И действительно, на людях он был любезен, скрывал свои истинные чувства, но в офицерской, “своей” среде, он позволял себе “выпустить пар”, распекая даже генералов в довольно резкой, грубой форме. То есть в офицерской среде царю позволительно всё — так надо понимать? Но вписать Дарью Христофоровну в круг лиц, где позволительно “выпустить пар”, мне сложно. Как бы в ответ раздаётся: мол, к чести императора можно сказать, что он не стеснялся просить прощения за свои выходки.

Что ж, в 1843 году Николай I наконец-таки позволил своенравной княгине остаться в Париже — понадобятся всего каких-то семь лет, чтобы гнев вершителя судеб утих. Она возобновила переписку с императрицей Александрой Фёдоровной, сообщая ей новости политического характера и отправляя их в письмах на имя графини Нессельроде. Императрица за завтраком передавала эти письма августейшему супругу. Княгиня не скрывала этой переписки, более того, умышленно говорила о ней, стараясь продемонстрировать, что она не заслуживает обвинений в предательстве.

Тем не менее секретную переписку симпатическими чернилами, проявлявшимися при нагревании, она вела — с братом Александром Бенкендорфом. Проделывала это даже до 1843 года, когда высочайшее разрешение остаться в Париже всё же получила, правда, без какого-либо извинения.

Почему изволил гневаться, не вопрос. Классика жанра. Напомню диалог из трагедии “Царь Фёдор Иоаннович” Алексея Константиновича Толстого:

Годунов. Государь, Дозволь тебе сказать...

Фёдор. Нет, не дозволю! Я царь или не царь?

Годунов. Дай объяснить мне... Лишь выслушай...

Фёдор. И слушать не хочу! Я царь или не царь? Царь или не царь?

Ведь и впрямь, не поспоришь — он царь. И значит, первое его отличие от частного человека: он может себе позволить. И пусть потом историки гадают и мотивируют: почему всю жизнь Николай Павлович умудрялся совмещать в себе несовместимое? Почему в какие-то моменты жизни он являл рыцарство, храбрость и великодушие, а в другие — вероломство, жестокость, трусость и недомыслие? Почему письма Полины, которые были написаны на французском языке, родном языке Гёбль, что являлось нарушением этикета обращения к императору, то есть противоречили уставу, были им прочитаны, и три года на них следовала царская “реакция”, принимались решения по поводу их содержания? Почему, когда Ентальцева обратилась к нему с просьбой разрешить ей вернуться в европейскую часть России, позволения дано не было? Почему после смерти декабриста Юшневского его жене отказали в возвращении в её имение в Киевской губернии? Почему Ивана Александровича отправили далеко и надолго, а его сослуживец по полку, сын фельдмаршала Витгенштейна, отделался ссылкой в своё имение? Почему с первых дней своего царствования Николай I явил себя личностью, исполненной незыблемой верой в то, что “долг верноподданного есть слепое и безмолвное повиновение к высшей и священной власти”? Именно так однажды сформулировал семейное понимание законного основания власти Константин Павлович.

Можно долго множить подобного рода “почему?”. Но прежде хотелось бы понять логику его поступков и принятия решений. В конце концов, и частный человек, и император имеет право на ошибки. Но поступки не должны бесконечно противоречить друг другу. Управляя государством, нельзя подавать команду “налево” и сворачивать направо.

В начале царствования Николай Павлович сознательно расшаркивался перед цесаревичем Константином. В середине царствования, к сожалению, он уже расшаркивался перед самим собой. Что происходило в дальнейшем, в конце царствования, вследствие недоверчивости и крутого характера государя, будет понятно из записок незаурядного человека генерала от инфантерии, Западно-Сибирского генерал-губернатора николаевской эпохи Александра Осиповича Дюгамеля:

“Сколько благородных стремлений было окончательно подавлено этим невыносимым формализмом, никому не дозволяющим выходить из сферы своей специальности, сколько талантов иссякло в самом источнике оттого, что им не давали простора для развития! И кто же из этого более всего пострадал, как не сам Император Николай, так как в конце его царствования он очутился в одиночестве, не зная, на кого возложить своё доверие”.

Однако, если причина царского гнева не вопрос, это не значит, что всё ясно. Вопрос есть, только он из другой области. Почему император Николай Павлович в итоге сменил гнев на милость и позволил княгине остаться в Париже? Вопрос тем интересен, что каждый поступок позволяет видеть возможные последствия действия. Когда совершает поступок частный человек — это один уровень, когда император — совсем другой. Поэтому нельзя не задуматься над проблемой выбора самих действий. Фигура императора в этом смысле наиболее подходящая. Тут выбор самих действий позволяет понять: царь ты или не царь?

“Несмотря на свою принципиальность и весь свой гнев, вызванный непокорностью и независимостью Ливен, а также несмотря на отвращение к режиму Июльской монархии, — полагает Наталия Таньшина, — государь поступил как весьма рациональный политик. Он понимал, что, находясь в Париже на легальном положении и обретя некоторую стабильность, княгиня могла быть ему полезной, учитывая её высокий авторитет во французских и европейских политико-дипломатических кругах.

Действительно, пребывание Ливен в Париже было в определённой степени фактором, стабилизировавшим весьма непростые отношения России и Франции. Понимая, что сближения между странами достичь невозможно, княгиня прилагала усилия, чтобы сформировать объективное представление о Франции как о стране, обуздавшей революцию и не вынашивавшей планов территориальной экспансии в Европе. Она находилась в тесном контакте с поверенным в делах России во Франции Николаем Дмитриевичем Киселёвым. Весьма вероятно, что продуманные, умеренные донесения российского дипломата создавались не без влияния княгини Ливен”.

То есть никакой нравственностью поступок Николая I не был окрашен, одна сплошная прагматика, или, по-простому, выгода.

Есть желание сравнить два поведения по отношению к княгине: князя Ливена и Николая Павловича. Граф Бенкендорф объяснял жёсткость князя Ливена стремлением отомстить жене за долгие годы её доминирования. Он писал сестре: “Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твоё умственное превосходство”. В ответе брату Дарья Ливен не без грусти заметила: “Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет”.

Граф Бенкендорф, смею думать, не мог себе позволить написать сестре про её мужа, что чиновничья сущность не допускала никаких проявлений вольности и личной свободы. Впрочем, у него самого они тоже не проявлялись. Он сам был “заточен” на подчинение “хозяину”. Поэтому он ограничился сказанным, что князь психологически не смог вынести успешность и превышение её IQ. Такой фигуры речи тогда, конечно, не существовало. Разговоры про уровень интеллекта и умственного развития не велись. Но все знали: не дай бог чтобы жена досталась умная. Казалось бы, выражение “горе от ума” у всех на языке. Но когда ум принадлежит женщине, а ещё хуже жене, то это просто непереносимо. С мужем Ливен больше не виделась. Христофор Андреевич умер в конце 1838 года в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича в его путешествии по Европе.

Хотя вникнуть глубже, почему Николай I был против проживания Дарьи Ливен в столице Франции, небесполезно для большего понимания самого императора. Сопоставим две точки зрения. Историк Наталия Таньшина:

“Представляется, что определяющим для государя фактором явился выбор княгиней именно Парижа — рассадника революционных потрясений и бунтов. К тому же после Июльской революции 1830 года отношения между двумя странами были очень натянутыми: император скрепя сердце признал режим “короля баррикад” Луи-Филиппа. То, что княгиня Ливен, особа, приближенная к императорской фамилии, предпочла Санкт-Петербургу именно этот город, государь категорически отказывался признать”. “Кроме того, зная Ливен, которую многие сильные мира сего считали “опасной женщиной”, император понимал, что вряд ли она будет вести в Париже спокойную и замкнутую жизнь. Скорее, вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно”.

Выходило, что император воспринял ситуацию, как факт, закреплённый фразеологизмом “без меня меня женили”. Это унижение задело его больше всего. Вот тогда-то в нём и вскипело: царь я или не царь...

Сама Дарья Христофоровна увидела в содеянном Николаем Павловичем оскорбление её (ни больше ни меньше) и выразила своё отношение к этому куда витиеватей и с долей тщеславия. В письме Франсуа Гизо княгиня расставила точки над i:

“В моей стране, сударь, я очень знатная дама; я стою выше всех по своему положению при дворе и, главное, потому что я единственная дама во всей империи, по-настоящему близкая к императору и императрице. Я принадлежу к императорской семье. Таково моё общественное положение в Петербурге. Вот почему так силён гнев императора; он не может допустить, что родина революций оказала мне честь и приняла меня”.

Между прочим, анализ политической атмосферы времени жизни княгини Ливен в Париже позволяет увидеть рождение русофобии во Франции, немалую роль в разжигании страстей которой сыграл “польский вопрос”. Именно пропаганда, проводимая тогда польскими политическими эмигрантами, выходцами из Российской империи, которые осели во Франции после подавления польского восстания (1830-1831), взрастила образ России как варварского, деспотичного государства, угрожающего свободе европейцев.

Хотелось бы знать, насколько такого рода информация формировала политическое сознание государя, которого уже нельзя было назвать молодым. Или она, что не исключено, в одно ухо входила, а из другого выходила.

Кем была в Париже княгиня Ливен? Ушло то время, когда её называли послом, женой посла. Внештатный агент влияния? Аналитик-информатор? Всегда ли её политические прогнозы были точны и сбывались? В феврале 1848 года в Париже начались волнения, которые закончились революцией. Княгиня выехала в Англию. Вернуться во Францию смогла спустя полтора года и... вернулась к привычному для неё образу жизни. На её воскресные приёмы съезжались знаменитые политики и дипломаты. Как и предполагала Ливен, век республики оказался недолог. Уже на исходе 1852 года принц-президент Бонапарт был объявлен императором Наполеоном III. С ним княгиня связывала надежды на сближение России и Франции. Но этим её надеждам не суждено было сбыться.

Получается, что на склоне лет проницательность изменила княгине Ливен: она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне Крымской войны и неверно ежедневно (!) информировала Николая I, что Франция не будет воевать против России? Была настроена излишне оптимистично и в итоге “проморгала” начало Крымской войны? Нет, она понимала всю сложность и серьёзность ситуации. Как свидетельствует Наталия Таньшина, Дарья Христофоровна сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. Весной 1853 года она писала, что “беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной”. Из её писем никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, не увидела франко-английского сближения и объединения против России. Но ситуация была действительно неопределённая, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и это всё очень точно было подмечено княгиней. Даже после занятия Россией Дунайских княжеств Наполеон III всё ещё колебался в принятии окончательного решения по вопросу о линии поведения в отношении северной империи.

Начавшаяся Крымская война вынудила княгиню на время покинуть Францию. французские власти опасались, что княгиня будет интриговать в пользу России. Действительно, английский политик лорд Холланд докладывал из Парижа за несколько дней до начала работы мирного конгресса, что тут ждут всевозможной интриги: посол России в Великобритании барон Бруннов, Морни (французский политический деятель и крупный финансист, единоутробный брат Наполеона III) и Ливен “совещаются часами”.

Дарья Христофоровна искренне надеялась, что войны удастся избежать. Именно эту надежду и только её видел в письмах от Ливен император Николай. Каждый, читая, обычно находит то, что хочет увидеть, услышать, найти. Сделать реальный прогноз оказались не в состоянии ни ведомство Нессельроде, ни сам Николай I, который талантом политического анализа не обладал.

В январе 1857 года сестра Бенкендорфа заболела бронхитом, который для одной из ключевых фигур европейской закулисной политики и дипломатии первой половины XIX века обернулся смертью. Сегодня мы вправе задать вопрос: почему отношения Николая I и княгини Ливен сложились так, а не иначе? Но историки что-то не вписывают её в ряд других фигур, избранных и не избранных государем в своё окружение, могущих способствовать его правлению.

Судьба — это результат, к которому приходит человек, несущий ответственность за содеянное — на первый взгляд, обычные, незначительные поступки, — когда подытоживает свою жизнь.

Получается: живёшь, тебе на блюдечке преподносят вишенку, черешенку, малинку и клубничку на выбор. Ты исходя из каких-то своих пристрастий отправляешь в рот вишенку, полагая, что она с кусочком торта будет самое оно. Но выясняется, что взятая тобой ягода кислит безмерно и лишает тебя удовольствия. За что виновной ты признаёшь не себя, свой выбор, а того, кто на блюдечко положил четыре ягоды, полагая, что за свой выбор ты и будешь отвечать, по простой причине — ты уже не мальчик, для которого раньше требовалось и ягодку сорвать, и разжевать её, и в рот положить, и помочь проглотить. Отвечать за принятое решение, ох, как не нравится. Даже если ты просто частный человек. А если не человек, а император? Тем более! К чему это я? К тому, что, подбирая кадры, ты не просто избираешь приятное тебе окружение, а выбираешь себе судьбу. А она оказывается завязанной на судьбу страны, для которой ты не частное лицо, а император.

Личная и всемирная судьба тогда ещё только будущего императора Николая I началась 6 июля — в тот день состоялось крещение. Почему младенца нарекли Николаем — сведений, насколько я знаю, нет. Исходя из того, что по церковному календарю имени “Николай”, среди отмечающих именины в день его рождения или близко от него, нет, имя было выбрано исключительно по желанию родителей. Поэтому именины императора Николая I отмечались 6 декабря (по старому стилю) без соотнесения с днём рождения.

Примечательно, Великий князь был наречён именем, которым до того не называли членов Императорского дома. По случаю крещения утром произведён троекратный (при дворцовой церкви) колокольный звон и сделан 101 пушечный выстрел с Царскосельской батареи. Днём был парадный обед на 174 особы, кончившийся в 2 часа пополудни. В продолжение стола в зале была итальянская вокальная и инструментальная музыка, с хором придворных певчих. Первый кубок пит Императрицей за здоровье Великого Князя Николая Павловича, причём играли туш на трубах и литаврах и сделан был 31 пушечный выстрел с Царскосельской батареи. Вечером был придворный бал, продолжавшийся до 10-го часу при обыкновенной камерной музыке.

По принятому при Высочайшем Дворе порядку, Великому князю Николаю Павловичу немедленно назначили свой особый штат, в который многие лица были избраны ещё до его рождения. Они были следующие (без оценки и характеристики каждого из них):

1) Статс-дама Шарлотта Карловна Ливен.

2) Три дамы, исполнявшие обязанности гувернанток: полковница Юлия Фёдоровна Адлерберг, подполковница Екатерина Синицына, надворная советница Екатерина Панаева.

3) Англичанка Евгения Васильевна Лайон (Jane Lyon) — нянька.

4) Кормилица Ефросинья Ершова, красносельская крестьянка.

5) Две камер-юнгферы: Ольга Никитина и Аграфена Черкасова.

6) Две камер-медхен: Пелагея Винокурова и Марья Пермякова.

7) Два камердинера: Андрей Валуев и Борис Томасон.

Сверх того, при Великом князе вскоре потом назначено было состоять: лейб-медику доктору Беку, аптекарю Ганеману и зубному врачу Эбелингу.

Согласно традиции, новый Великий князь получил все высшие ордена России и сразу же зачислен на военную службу. Уже 7 ноября 1796 года пятимесячный малютка получил чин полковника и был назначен шефом лейб-гвардии Конного полка, первому батальону коего присвоено его имя, и, в звании полковника, уже за сентябрьскую треть 1796 года получил первое своё жалованье (1105 руб.).

Это я всё к тому, чтоб читателю легче было представить себя на минутку, каково это быть членом царского, причём, правящего рода, и после этого браться рассуждать о нраве “Николая Палкина”. Между прочим, Лев Толстой, от кого пошло это прозвище, тоже ни минуты царём не был.

В 1814 году Николай, будучи в Пруссии, встретил и влюбился в юную дочь короля Фридриха Вильгельма III Шарлотту (полное имя: Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина), на которой через три года и женился. Венчание состоялось 1 июля 1817 года в церкви Зимнего дворца, а 17 апреля следующего года на свет появился их первенец Александр — будущий император Александр II (через 100 лет либералы окончательно сметут с русской земли царскую власть).

Прусская принцесса приняла православие и получила в России имя Александры Фёдоровны. Она приходилась родной сестрой первому императору (с 1871 года) Германской империи Вильгельму I.Мать Николая Павловича — императрица Мария Фёдоровна — тоже была немкой по рождению (принцесса Вюртембергская), и родственные узы связывали Николая I неразрывно с Германией. Однако особого расположения к немцам у него не было. В детские годы его няней была англичанка, привившая ему вкус и интерес к английским нормам, привычкам. Будущий царь с ранних пор выказывал интерес к Англии.

Самый примечательный эпизод из детства, говорящий о характере Николая, известный со слов фрейлины М.П.Фредерикс: ребёнком он больше всего любил мороженое. Однако когда его младшему брату Михаилу врачи мороженое есть запретили, Николай тоже от него отказался, из солидарности.

Императором, как помним, Великий князь Николай Павлович по прошествии лет повелел именовать себя с конца 1825 года. Попробуем с этого момента вычленить некоторые его дела и поступки, по которым и его современники, и потомки будут судить о нём как об императоре и о результатах его царствования.

В 1826 году был открыт Румянцевский музей в Санкт-Петербурге.

Николай Петрович Румянцев — это тот, кого называли “глаза и уши Екатерины II”, тот, кто при дворе Павла I был одним из директоров Вспомогательного дворянского банка, при Александре I являлся министром коммерции, а также министром иностранных дел, кто после заключения Фридрихсгамского мирного договора со Швецией стал государственным канцлером, кто всегда занимался собиранием памятников русской истории. В парадном доме на Английской набережной, особняке богача и аристократа, жилые покои графа занимали три комнаты с окнами на Неву. А во всех остальных помещениях располагались собранные им бесценные сокровища. В 1826 году граф скончался, завещав младшему брату Сергею Петровичу предоставить дом на Английской набережной со всеми находящимися в нём коллекциями под музей, “на благое просвещение”, и стать попечителем музея. Что тот и исполнил. Тогда же молодой государь повелел назвать музей “Румянцевским”, отдав должное не только уникальным собраниям Николая Петровича, но и хлопотам, денежным вложениям и пополнением коллекций произведениями искусства.

1828 год. Заключив мирный Туркманчайский договор, Николай I укрепляет позиции России в Закавказье. Что предшествовало договору? Император в марте 1827 года доверяет Паскевичу командовать армией и управлять на Кавказе. В результате армия овладевает первоклассными крепостями, укреплёнными по проектам британских инженеров: Аббас-Аббадом и Сардар-Аббадом. Затем занялись Эриванью, которую взяли быстро, потеряв во время осады убитыми и ранеными только 52 человека, в числе которых были 3 офицера. После чего стремительный бросок на Тавриз обеспечил взятие этой крепости без боя. Таким образом, Паскевич в течение 3 месяцев взял 4 крепости, захватил 112 пушек, кроме мортир и фальконетов; 3 тысячи пудов пороха, пополнил запасы хлеба, принудил 9 неприятельских батальонов сложить оружие, навёл страх на самого персидского шаха, оставившего Тегеран.

В плену генерала Паскевича, одержавшего блестящие победы, оказались беглербей Гассан-хан, командир гвардейского батальона Аббас-мирзы Касум-хан; два других батальонных начальника; начальник артиллерии Фет-Али-хан и Аслан-хан Араклинский. Победителям достались богатые трофеи, включая меч самого Тамерлана, как символа персидских шахов.

А дальше последовал ряд командировок-спецопераций: подавление восстания в Польше (1831), подавление мятежников-революционеров в Венгрии (1849).

В обоих случая донесения Паскевича императору были схожими и краткими: “Варшава у ног Вашего Императорского Величества” и “Венгрия у ног Вашего Императорского Величества”. В ответ имя полководца официально зазвучало как Иван Фёдорович Варшавский, граф Паскевич-Эриванский. А за исполнение предписания Николая I “не щадить каналий” силами экспедиционного корпуса на территории Венгрии Николай I повелел оказывать Паскевичу те же воинские почести, какие воздаются только особе Его Императорского Величества.

5 октября 1850 года в Варшаве был проведён торжественный парад войск в честь 50-летнего служебного юбилея Ивана Паскевича. Прибывший на церемонию Николай I вручил юбиляру новый образец фельдмаршальского жезла с надписью “За двадцатичетырехлетнее предводительство победоносными русскими войсками в Персии, Турции, Польше и Венгрии”.

Тем не менее блестящий военачальник и талантливый управленец сегодня не значится у нас в традиционном списке самых известных полководцев в русской истории. Почему? Похоже, те страны, чьи воинские контингенты Паскевич бил, упоминать всуе из дипломатических соображений не хотелось. Мы ведь люди мирные, и если когда кого по-соседски учили уму-разуму, так делали это исключительно для их же пользы.

В 1831 году, по желанию императора в Петербурге было открыто высшее техническое учебное заведение — Технологический институт, ставший крупнейшим центром подготовки технических специалистов в России.

В 1832 году в нашу северную столицу из Александрии прибыли египетские сфинксы из розового гранита. Не могу устоять, чтобы не сделать, надеюсь, последнее лирическое отступление. Опять, простите, не Москва, а Париж, и потому не Красная площадь, а площадь Согласия. В центре её 23-метровый обелиск из розового гранита, испещрённый с четырёх сторон иероглифами, — подарок египетского вице-короля Мехмета-Али. Надписи иероглифами прославляют фараонов Рамсеса II и Рамсеса III. Транспортировка подарка из Египта до Тулона продолжалась больше двух лет. А затем 3 года обелиск пролежал на берегу Сены. Так что сей памятник можно по праву назвать великим долгостроем. У этой достопримечательности есть ещё примечательная деталь. Ранее обелиск, если сравнивать с сегодняшним внешним видом, выглядел немного иначе. В 1999 году французы верхушку обелиска увенчали наконечником из золота (ушло 1,5 кг чистого золота). Жена моя, начавшая свои поездки во Францию задолго до меня, видела раньше обелиск без нынешнего блеска.

Но я, собственно, о другом. Подобные обелиски (их ещё называют Иглами Клеопатры) можно увидеть и на набережной Темзы в Лондоне, и в Центральном парке Нью-Йорка. Англичане установили свою Иглу Клеопатры раньше всех, в 1878 году, американцы — несколько позже, 1881 году. И та, и другая из красного гранита и расписаны египетскими пиктограммами. Но нью-йоркская потяжелей будет, в ней 244 тонны, тогда как лондонская весит всего около 180 тонн. Обеим около трёх с половиной тысяч лет. Обе появились у англосаксов в разгар египтомании в Европе.

Париж, прознав, что в Лондоне и Нью-Йорке пошла мода на египетские иглы а-ля Клеопатра, тоже захотел себе такую игрушку. Тогда-то и появился обелиск из Луксора, поставленный на Конкорде в память Рамсеса II. Говорят, что в ответ американцы с англичанами как истинные снобы посмеялись: какая ж это Игла Клеопатры; настоящие — только у нас.

Не избежала поветрия той моды и Россия. Петербург, как всегда, решил не отставать от увлечения других мировых столиц. Но решил не копировать их полностью. В 1832 году в Санкт-Петербург из Александрии были доставлены... тоже египетские, но сфинксы из розового гранита. Те самые, каких сегодня мы видим на Университетской набережной напротив Академии художеств. Тогда как раз проводились масштабные работы по благоустройству набережной. По проекту архитектора К.А.Тона на неё планировалось поставить бронзовые фигуры коней с укротителями. Но отливка скульптур из бронзы выходила за рамки утверждённой царём сметы (позже они всё же появились... на Аничковом мосту). А тут подвернулись сфинксы из асуанского гранита, найденные в 1820 году при раскопках в Фивах. Их “лицам” древние скульпторы XIV в. до н. э. придали облик фараона Аменхотепа III. Вообще-то приобрести их намеревалось французское правительство. Оно, собственно, даже заключило на сей счёт договор... на бумаге.

Но возникли непредвиденные финансовые проблемы — произошла очередная французская революция. Не случись она, сегодня изображения загадочных мифологических существ украшали бы набережную Сены или одну из площадей Парижа. Владелец сфинксов, англичанин, глядеть, чем обернётся для его бизнеса форс-мажор, чем там во Франции закончится, а главное, дожидаться не полученных вовремя денег не стал и перепродал пару сфинксов русскому путешественнику А.Н.Муравьёву, получившему разрешение на это приобретение у императора Николая I.В российском кошельке 64 тысячи рублей нашлись. Относительно дёшево, если сравнить с суммой в 450 тысяч рублей, потраченных позже на коней Клодта.

Два года по прибытии в Петербург сфинксы провели во дворе Академии художеств — шли подготовительные работы по установке. Своё место на Университетской набережной сфинксы заняли в 1834 году. Архитектор О.Монферран предлагал усилить египетский мотив сооружением здесь же огромной статуи бога Осириса. Но идею отклонили. Вместе с тем, рядом со сфинксами появились бронзовые светильники и грифоны. Четырёх грифонов разместили по сторонам гранитной пристани Университетской набережной почти у самой воды. Но в конце XIX века бронзовые существа шокировали культурную столицу, погнавшуюся за модой, — крылатые львы таинственно исчезли. Хотя своими размерами грифоны существенно отличались, например, от миниатюрного городского памятника Чижика-Пыжика, который уже раз 10 становился добычей воров. И только в 1960 году утраченные грифоны по литографии картины художника М.Н.Воробьёва были воссозданы.

1832 год считается датой основания Зоологического музея. 4 июля академик Ф.Ф.Брандт показал Конференции академии первые четыре зала нового музея, созданного путём отделения от коллекций Натурального кабинета Кунсткамеры. Подобные действия, что дробление Кунсткамеры, что открытие музея, в стране, где всё и вся вершит император, позволяют сегодня историкам с большой долей оснований среди  положительных деяний Николая I называть создание Зоологического музея. Тем более что вскоре последовали подарки музею от императора. Среди них: набитая молодая жирафа; скат и рог ископаемого носорога, череп которого был найден в устье реки Яны; два попугая из родов Eclectus и Palaeornis; пять обломков костей мамонта, две части скелета неизвестного животного, рыбий позвонок и три ископаемые морские раковины, выкопанные в 1837 году в Анапе; 12 черепов орангутанга, завещанных Его Величеству вместе с богатой коллекцией человеческих черепов полковником Пейчем; шкура белой речной выдры из Сибири; полный череп носорога, найденный на берегу Ледовитого океана у Чукотского Носа; труп ирбиса с китайской границы, содержавшегося некоторое время в Царскосельском зверинце; телёнок зубра, содержавшийся в Царском Селе. (Занимательно, что и в советское время, как, впрочем, и по сию пору официальная история Зоологического музея Академии наук о роли Петра I в рождении Кунсткамеры говорит без смущения, а про Николая I в связи с образованием Зоологического музея вспоминать стесняется. История, она даже когда молчит, очень красноречива.)

В 1834 году указом Николая I по представлению министра народного просвещения С.С.Уварова в Киеве был основан Императорский университет Святого Владимира на базе закрытых после Польского восстания 1830-1831 годов Виленского университета и Кременецкого лицея, перенесённого в Киев. Он стал вторым университетом на территории Украины после Харьковского университета, открытого в 1804 году. Здание главного корпуса университета было построено в стиле русского классицизма архитекторами В.И. и А.В.Беретти по заказу Николая I и имело окраску в цвета ордена Св. Владимира — красный и чёрный.

Император Николай I, говоря об открытии 27 июля 1834 года, в день равноапостольного Святого Владимира, Киевского университета, назвал его центром русского влияния в Юго-Западном крае. Нынешние националистические украинские идеологи видят в этом противодействие украинской культуре. Но в те далёкие годы у императора были совсем другие мысли и заботы — он боролся с польским влиянием. И борьба тогда и многие годы спустя была нешуточной. Дело доходило до увольнения ректора и закрытия университета на два года на “карантин”. В годы самостийной Украины Императорский Киевский университет Святого Владимира был переименован в Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко.

1835 год — Николай I ввёл единую систему мер веса и длины, просуществовавшую до 1927 года, единицей веса стал русский фунт (0,4095 кг), единицей длины — сажень (2,1336 м), что способствовало развитию торговли.

1836 год — 15 августа Николай Павлович осчастливил Высочайшим присутствием древнее отечественное торжище Европы и Азии, шумную, великолепную Нижегородскую ярмарку: царь-хозяин хотел сам, на месте, увидеть главное средоточие внутренней торговли.

Появление Великого Посетителя среди торговых лавок и укромных балаганов купеческих было зрелище прекрасное, притом истинно русское по своей самобытной местности, которой нет и не может быть в других странах Европы.

Совершенно особенную характеристику ярмарке придавали обширный каменный Гостиный двор, имеющий шестьдесят корпусов, с галереями длиною от 38 до 76 и шириною от шести до восьми сажен, как будто “громадный караван-сарай восточный” воздвигнут здесь, и кроме того построено множество отдельных зданий: православный храм прекрасного зодчества, богато украшенный благочестием съезжающихся сюда купцов, множество облегающих её временных балаганов, шалашей, навесов; бесчисленное множество лодок, судов, пароходов, плотов различных грузов, приходящих сюда водою по Волге и Оке из Москвы, Сибири, Астрахани.

На двух концах ярмарки символы веротерпимости в России: на одном церковь армянская, на другом мечеть, и потом табуны с кочевыми калмыками, вьюки с произведениями Востока, русское разгулье после дневных забот, когда вечером зажигаются всюду огни по берегу, — прибавьте к этому на горе старинный Кремль нижегородский с его древними храмами и стенами; вообразите беспрерывные обозы, груды товаров, лавки и магазины, и всё это, кипящее народом в непрерывном смешении европейцев с азиатами, русского купца вместе с калмыком, индийцем, немецким торговцем, ремесленниками, рабочими; вообразите, наконец, миллионы капиталов, передаваемых в тысяче произведений Европы, России, Персии, Бухарии, Индии, Китая.

17 августа удостоились представляться Государю находящиеся здесь на ярмарке астраханские, тифлисские и кизлярские армяне, казанские и касимовские татары, закавказцы, дербенские и ширванские жители, бухарцы, мордовцы, черемисы и чуваши. Все, все были удостоены Царским приветом в долговременном разговоре.

Государь останавливался в каждом ряду лавок, входил во все подробности. В Китайском ряду благоволил входить в амбар головы московского купечества Колесова и даже посетить его комнаты. Благодетельная веротерпимость православного Царя доставила татарам счастье видеть Его зашедшим в их мечеть.

Поразительны были чувства магометан: первое движение всех их было принести Всемогущему Богу по их обряду молитвы, потом все бросились к священным стопам Повелителя. Его Величество соизволил благодарить за их чувства, внушал им о сохранении доброй нравственности, Им ценимой в каждом подданном различных стран обширной империи.

По приезде сюда государя купечество тотчас собрало 30000 руб. в намерении всеподданнейше испросить позволения угостить Его Величество обеденным столом; благодетельный Царь повелел “обратить сию сумму, на какой они пожелают человеколюбивый подвиг” и, по назначении оной на устройство каменного госпиталя собственно для купцов и приказчиков, приобщил 10000 руб. от Имени Своего; дозволив продолжать подписку.

18 числа августа государь изволил смотреть гарнизонный батальон и пожарную команду, две градские больницы, мужскую богадельню, вновь строящийся богадельный дом, дом умалишённых, училище для детей канцелярских служителей, казармы арестантской роты, рабочий и смирительный дом и тюремный замок, где некоторым оказал милосердие.

Здесь, как и везде, каждый шаг Его был ознаменован мыслью Его о благе подданных и сознанием этой мысли подданными, доказанным чрез живой восторг, с каким встретили они Монарха своего, сопутствуемого всюду молитвами о нём народа и благоговейной благодарностью.

(По воспоминаниям Николая Андреевича Кашинцова)

1836 год — 25 августа карета, в которой следовали после инспекционной поездки Николай Павлович и сопровождавший его граф Бенкендорф, сломалась в дороге. Государь получил перелом левой ключицы. Последовало расследование дорожного происшествия около городка Чембар Пензенской губернии с первым лицом государства. Причиной объявлено ненадлежащее состояние дороги. Виновным признан Пётр Никифорович Беклемишев, отвечавший за транспортное обеспечение Императорского двора. Чиновник, приближенному к царю, тайный советник, шталмейстер, член Придворной Конюшенной конторы и Экипажного комитета, отец министра путей сообщения П.П.Мельникова от внебрачной связи, впал в немилость. Ему настоятельно рекомендовано подать в отставку, что он и исполнил. Показательное наказание не подействовало: дороги лучше не стали.

1836 год — 27 нoябpя (9 декабря) в Петербурге в Большом театре состоялась премьера оперы Глинки про подвиг Ивана Сусанина. По свидетельству композитора, тему ему подсказал В.Жуковский. Когда императору представили её, она называлась “Смерть за царя”. Николай I своей рукой исправил на “Жизнь за царя”. Очень грамотное и оправданное решение политически мудрого человека.

1836 (?) год. Случай из частной жизни императора Николая, записанный Марией Фёдоровной Ростовской со слов Петра Михайловича Волконского:

“Февраль месяц был очень тёплый; великим постом, в самую распутицу, Император Николай ехал в санях в одиночку по Невскому проспекту. Он ехал тихо, потому что снегу было мало, а воды и, особенно, грязи пропасть, — она стояла целыми лужами, несмотря на то, что множество народу с мётлами и лопатами расчищало улицу.

Государь заметил, что все, кто шёл ему навстречу, снимая шляпы, улыбались. “Не забрызгало ли меня грязью?” — спросил он у своего кучера. Кучер обернулся и видит, что за царскими санями прицепилась девочка лет десяти, в изношенном стареньком платье, мокрая и грязная. Кучер со смехом сказал Государю, в чём было дело. Когда Государь сам повернулся к девочке, она, не робея, сказала: “Дядюшка, не сердись... Видишь, какая мокрота, а я и то вся измокла”. Император приказал остановиться, посадил её рядом с собою и отвечал: “Если я тебе дядюшка, так следует тебе и тётушку показать. В Зимний дворец”, — продолжал он, обратившись к кучеру.

Во дворце он её сам привёл к Государыне Александре Фёдоровне и сказал: “Вот тебе ещё новая дочка”. Императрица с несравненною её добротою обласкала бедную девочку и, узнав, что она круглая сирота, поместила её в дом Трудолюбия и положила на её имя в Опекунский совет 600 руб. асс. на приданое”.

В 1839 году под Петербургом была открыта (“...желая споспешествовать успехам Астрономии в Империи Нашей, повелели Мы соорудить в окрестностях Санкт-Петербурга...”) крупнейшая в мире Николаевская (Пулковская) обсерватория. 26 сентября её посетил Николай I и остался доволен.

В 1839 году в Москве, на месте Алексеевского женского монастыря, имевшего историю, которой не позавидуешь (он дважды сгорал, дважды его переносили, в 1612 году он был разрушен поляками, и на руинах монастыря произошла кровопролитная битва войск князя Пожарского и польского гетмана Ходкевича), на Пречистенской набережной прошла торжественная закладка храма Христа Спасителя во славу победы русских войск над наполеоновской армией. Идея его строительства принадлежала императору Александру I.Он ещё в 1812 году выделил для этого рекордные 16 миллионов рублей. К тому же был запущен сбор дополнительных народных пожертвований на строительство храма. В церемонии принял участие Николай I.В основание будущего храма он заложил крестообразную бронзовую доску с надписью:

“В лето 1839, сентября 10 дня повелением Благочестивейшего и Самодержавнейшего Великого Государя императора Николая Павловича приступлено к исполнению священного обета, данного в Бозе почивающим императором Александром I, собственною Августейшей рукой императора Николая Павловича, за невозможностью воздвигнуть храм Христа Спасителя, по первому предположению, на Воробьёвых горах, положен камень основания на сем месте для сооружения оного храма”.

Однако добрые знаки времени, к великому сожалению, оказались соседствующими с чудовищными неурожаями хлебов в 1839 и 1840 годах. Во спасение от голода Николай I принял решение, которое обернулось на этот раз не дворянским, а крестьянским протестом. Император приказал во всех губерниях массово высаживать картошку. Причём сделать её как бы одним из основных продуктов питания. Царский указ гласил: “Завести во всех казённых селениях общественные посевы картофеля для снабжения семенами крестьян”, а также “поощрять премиями и другими наградами хозяев, отличившихся в разведении картофеля”.

Картошка начала появляться практически везде, перестав быть дворянским экзотическим плодом. Но крестьяне отказывались “заменять” хлеб картошкой и бурно возмущались принудительному распространению “заморского яблока”. Использовать как минимум десятину земли под посадку картофеля желающих не находилось. Начались самые что ни на есть антикартофельные бунты, которые во многих губерниях пришлось гасить с применением армии. Отсутствие культуры употребления в пищу картофеля требовало просвещения, а само даже слово для самодержца было невозможным. Он видел: даже такая форма европейской цивилизации с большим трудом прививалась на российской почве. Тут два знаковых момента, которые, понимал царь, надо учитывать. Первый: любое нововведение грозит бунтом. Его после декабрьских событий Николай I опасался больше всего. Второй: “заморское яблоко” показывало, насколько сложным будет решение крестьянского вопроса и как он будет непредсказуемо зависим от всякого рода “мелочей”.

Долгое время я считал, думаю, как очень многие, что появление в России картофеля связано с именем Петра I.Уж не помню, когда и где, но читал, что, пребывая за границей, Пётр I оценил вкус картофеля и прислал из Голландии графу Шереметьеву мешок картофельных клубней с наказом заняться их выращиванием. Но царская затея не увенчалась успехом: русский крестьянин её не оценил. Позже Екатерина II, стремясь выращиванием “заморского овоща” спасти народ от голода, повелела разослать по стране клубни и наставления по его разведению. И опять народ не пожелал допускать на свой стол иноземный продукт. Когда уже Николай I начал массовую кампанию по насильственной посадке картофеля, крестьяне ответили на это бунтами.

Такой была историческая правда. За исключением одного: вопреки распространённому мнению, картофель завёз в Россию всё же не Пётр I.Произошло это чуть позже. В России первое упоминание о картофеле относится к XVIII веку, ко времени царствования Анны Иоанновны. Тогда “земляные яблоки” стали появляться на столе придворной знати. Но простому народу барские кулинарные изыски были неизвестны, как и “трюфли”, “Страсбурга пирог нетленный” или лимбургский сыр с плесенью.

1840 год. В соответствии с договорённостью Франции и Великобритании о репатриации праха Наполеона 6 июля фрегат “Бель Пуль” и корвет “Фавори” отплыли из Тулона курсом на остров Святой Елены, куда они прибыли через три месяца. Эксгумация останков Наполеона началась 14 октября. Открыв гроб, увидели хорошо сохранившееся тело Наполеона с минимальными признаками разложения. На нём был военный мундир с орденами. В ногах лежала шляпа трикорн. Бросились в глаза лопнувшие швы его сапог.

Для транспортировки в Париж старый гроб поместили в новый из чёрного дерева, который уложили в дубовый гроб, привезённый из Франции. Затем эту “матрёшку” обтянули чёрным бархатом с императорскими вензелями и погрузили на “Бель Пуль”.

Доставленные в Париж останки Наполеона переложили ещё раз, на сей раз в “матрёшку” из 6 гробов, которые уложены друг в друга и выполнены из разных материалов: 1-й гроб — жестяной, 2-й сделан из красного дерева, 3-й и 4-й гробы — свинцовые, 5-й выполнен из эбенового дерева, 6-й — из дуба. После чего её предстояло поместить в саркофаг. И здесь вышла заминка. Российский император Николай I, брат победителя Наполеона Александра I, соизволил сделать французам подарок. Изготовление саркофага он взял на себя. С какой стати? Николай I, восхищавшийся Бонапартом, счёл, что покоиться прах Наполеона должен в саркофаге, изготовленном из русского камня.

Изготовление саркофага — дело затратное. Но если пойти навстречу желанию русского царя, то у французской стороны есть возможность сэкономить. Французы согласились. Ждать пришлось двадцать лет. А вы как думаете: нужно было найти камень требуемого размера — его отыскали в районе Онежского озера. Без разрешения царя серьёзные дела не делаются. Николай I разрешил перевезти этот камень из России. А потом была долгая работа мастеров камнерезов, которые создавали произведение искусства. И это не фигура речи. Я его видел своими глазами.

Сегодня гробница Наполеона выставлена на самом видном месте в стеклянной крипте прямо под куполом собора Дома Инвалидов. Сам прах Бонапарта помещён в специальный склеп и покоится в тёмно-красном саркофаге (шокшинский малиновый кварцит, ещё одно название — шоханский порфир) на пьедестале из зелёного гранита. Покидая грандиозный архитектурный ансамбль Дома Инвалидов, подумал: получается, русские Бонапарта и досыта накормили, и спать уложили. А что, Николай, как и его брат Александр, хотел французам понравиться. Как человек или как император — поди разбери.

1842 год заставляет меня вспомнить дни, когда мы с женой жили в городке Сен-Клу, который находится с парижской стороны Сены, рядом с Булонским лесом. Почему опять Франция пересекается в моём повествовании с Николаем I, читатель сейчас поймёт. Во всяком случае, красные корты “Ролан Гаррос”, самого старинного (с грустью можно даже сказать, старенького) и самого маленького стадиона, по сравнению с другими турнирами “Большого шлема”, которые расположены в левой части Сен-Клу, к этому отношения не имеют.

Есть во Франции такие места, названия которых вроде бы и на слуху чуть ли не с детства, а найти их в большинстве справочников и путеводителей, тем не менее, затруднительно. В этом нет ничего удивительного. Ведь заочное знакомство с Францией почти у каждого из нас начинается с романа Александра Дюма “Три мушкетёра”. Если вечером, когда сумерки прячут современные приметы города, взглянуть на Сен-Клу с берега Сены, со стороны, что ближе к Парижу, послушать, как напротив колокол на башне церкви Св. Клодоальда мерно отсчитывает часы, дни, недели, то можно представить себя во времена д’Артаньяна.

В ту пору, в XVII веке, Сен-Клу благодаря близости к столице и очаровательной атмосфере пользовался особой популярностью среди женщин, которые ещё не состоялись как кокотки, но стремились ими стать, и замужних парижских кокеток, желающих скрыть свои любовные похождения. Так что Дюма исторически точен, прописывая эпизод о том, что в Сен-Клу возле павильона, примыкающего к дому г-на д’Эстре, должно было состояться свидание д’Артаньяна с Констанцией. Увы, приехав в уютный домик, где всё готово для романтического ужина, д’Артаньян обнаруживает, что его возлюбленную похитили.

Было бы несправедливо не упомянуть ещё об одной достопримечательности Сен-Клу, пользующейся известностью далеко за пределами Франции, — это расположенный близ Севра Бретейский павильон, где обосновался первый в мире международный метрологический институт — Международное бюро мер и весов. История этого павильона любопытна сама по себе. Началась она во времена царствования Людовика XIV, то есть знакомые нам по романам Дюма-отца. Тогда королевский инженер-архитектор Томас Гобер построил в южной оконечности аллеи дю Май парка Сен-Клу “Трианон Сен-Клу”. Сам павильон не раз перестраивался и расширялся, менял своих хозяев: тут и герцог Орлеанский, и барон де Бретей, и великая княгиня Мария Романова, и княгиня Матильда Бонапарт (жена князя Анатолия Демидова).

В начале XVIII века павильон назывался “Павильоном дю Май”, в годы правления Наполеона Бонапарта — “Итальянским павильоном”. Позже Наполеон III передал павильон для устройства в нём астрофизической обсерватории, а в 1875 году французское правительство разместило там Международное бюро мер и весов.

К слову, после этого ведущие промышленные державы мира начали организацию своих национальных метрологических учреждений. В 1887 году появился Физико-технический институт Германии. В 1899 году — Национальная физическая лаборатория Англии. В 1901 году — Национальное бюро стандартов (эталонов) США. Теперь о России. У нас специализированное метрологическое учреждение, называемое “Депо образцовых мер и весов”, появилось куда раньше, указом Николая I ещё 16 июня 1842 года. Наша страна была не на словах, а на деле впереди планеты всей. Находилось Депо на территории Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге. В конце XIX века оно было преобразовано в Главную палату мер и весов. Позже получило новое здание на Московском проспекте. Сегодня это один из корпусов Всероссийского научно-исследовательского института метрологии им. Д.И.Менделеева. Так что запишем в актив Николая I этот не такой уж несущественный, как кому-то может показаться, факт нашей истории. Хотя французам больше нравится своё Международное бюро мер и весов считать первым в мире — звучит как-то представительнее.

Летом 1844 года юная красавица Александра Николаевна (звали её в семье Адини) угасала на глазах у мужа и своей семьи. Император-отец ежедневно по несколько часов стоял на коленях и держал руку угасающей от чахотки беременной младшей дочери.

Ребёнок появился на свет шестимесячным. Дедушка-император сам покрестил внука, потому что не было времени ждать священника-протестанта. Малыш прожил всего пару часов, а через несколько часов не стало и его матери. Гроб с ребёнком отправили на родину его отца (Фридриха Вильгельма Гессен-Кассельского), Александра Николаевна упокоилась в России. Смерть младшей дочери Николай I счёл наказанием свыше за кровь, пролитую в год её рождения — год подавления декабрьского восстания.

1844 год. 6 августа Николай Павлович, осуществляя свою мысль двухлетней давности — в дни 25-летнего юбилея свадьбы создать для жены в Петергофе “маленькую Италию”,— реализует свою задумку и “преподносит” Александре Фёдоровне готовые к этому времени павильон и сады с фонтанами, великолепными цветниками, живописными руинами. “Вручение” подарка совпало с днём рождения великой княжны Марии Николаевны — старшей дочери императорской четы, и с праздником Преображения Господня. К тому же в этот день был снят траур по безвременно ушедшей младшей дочери Александре Николаевне. Таким образом подарок явился своеобразной формой утешения от необратимой утраты, знаком желания отвлечь мать от горя.

1849 год. 3 апреля на Пасху состоялось освящение возведённого по инициативе императора Большого Кремлёвского дворца. Строительство шло с 1838 года.

Дворцовый комплекс, помимо новопостроенного здания, включил в себя часть сохранившихся сооружений конца XV–XVII веков, входивших ранее в состав древней великокняжеской, а впоследствии царской резиденции. Это Грановитая палата, Золотая Царицына палата, Теремной дворец и дворцовые церкви. Церемония проходила в присутствии императора Николая I и членов его семьи.

1849 год. В данном случае этот год будет интересен в сочетании с другим, 1832 годом. Связаны обе даты одной очень известной петербургской красавицей, среди портретов которой есть два, уверен, тоже общеизвестных. Более ранний написан в 1832-м, другой — как раз в 1849 году.

Первая акварель — это “Портрет Натальи Николаевны Пушкиной”. Написана непосредственно по заказу мужа, Александра Сергеевича.

Вторая акварель — “Н.Н.Ланская”. Выполнена для альбома Конногвардейского полка. К ней имеет прямое отношение император Николай I.

Обзавестись портретом юной Натали, к тому времени уже ставшей женой, Пушкин счёл возможным, когда из-за границы на родину вернулся брат Карла Брюллова, Александр — архитектор, рисовальщик, портретист. Почему выбор поэта пал на него? Хороший живописец стоил хороших денег. А их у Пушкина не было. Приходилось подыскивать кого-то подешевле.

Александр Брюллов подошёл как нельзя лучше. Тогда его имя петербуржцы связывали прежде всего с именем обворожительной графини Юлии Павловны Самойловой (урождённая Пален /фон дер Пален/, следуя официальной линии). Это была во всех смыслах необыкновенная женщина: невероятно богатая и знаменитая своим вольномыслием, экстравагантностью и скандальным беспутством. Что, конечно, шокировало светское общество. Имя графини имело прямое отношение к Николаю I.Про эту историю мне доводилось писать, поэтому нынче обойду её стороной, хотя была она более чем занимательная и показательная для императора.

Когда сегодня доводится слышать, что “модный тогда архитектор А.П.Брюллов возвёл” для графини Самойловой “чертог в неоготическом стиле с великолепным интерьером”, надо сказанное, как говорится, делить на десять. Прежде всего потому, что никаким “модным” только что приехавший в Петербург 33-летний Александр Брюллов не был. Он известным-то станет лишь в середине четвёртого десятилетия XIX века. Да и то во многом благодаря брату Карлу — фамилия окажется у многих на слуху.

Неудивительно, что поэт заказал портрет своей милой “жёнки” именно ему. Наталья Николаевна уже представлена в свете, пользуется ослепительным успехом в обществе, и не иметь приличного портрета совсем pas comilfo. Договориться с Брюлловым Пушкин смог лишь к декабрю. А тот приступил к работе только в январе 1832 года.

Наталье Николаевне в те дни 19 лет. И она на пятом месяце беременности. Нынешние знатоки по этому поводу непременно добавляют: “...пока незаметной”. Правда, забывают два существенных момента. Женский корсет для того и существует, чтобы силуэт казался изящным, а талия выглядела тонкой. Вспомним письмо Пушкина Нащокину как раз 8 января про жену, которая “на балах пляшет, с государем любезничает, с крыльца прыгает”. Но позировать художнику вовсе не обязательно в корсете, можно просто условиться с живописцем, что на портрете располневшая талия должна быть скрыта. Никакой проблемы для художника даже во времена, когда про Photoshop никто слыхом не слыхивал, нет.

Вообще-то грациозная талия Натали, о которой осведомлены буквально все, обнаружится если хоть одним глазком взглянуть на известные женские портреты красавиц той поры: императрицы Александры Фёдоровны, княжны Софьи Урусовой, Марии Бек (урождённая Столыпина), Эмилии Тимм, Авроры Демидовой (урождённая бар. Шернваль), Софьи Потоцкой, графинь Елены Завадовской, Александры Виельгорской, Надежды Соллогуб, Н.Н.Строгановой, сестёр Шишмарёвых…— не только у “жёнки” Пушкина. Причём без труда.

Даже у младшего Брюллова появляются портреты, на которых женщины похожи не на Самойлову с её округлёнными формами, а на Тимм: “Портрет. У Смирнова” (работа, долгое время фигурировавшая под таким названием, на самом деле является портретом дочери императора Николая I великой княжны Александры Николаевны), “Портрет великой княжны Ольги Николаевны”, овальный “Портрет С.А.Шуваловой” и портрет С.А.Шуваловой (в замужестве Бобринской), овальный “Портрет княгини А.А.Багратион”.

Глядишь и любуешься: очень узкая талия, которой можно добиться только корсетом, переходит в пышную юбку. Может, в реальной жизни не столь же тонкая, как у Натальи Николаевны, но приукрасить внешность своих моделей, польстить им был готов не один Вольдемар Гау.

Карл Брюллов, как известно, тоже не считал зазорным, как в таких случаях сказали бы сегодня, идти на поводу богатых заказчиц, желавших: “Сделайте мне красиво!” (Что происходит, если работа художника вдруг “не глянулась” заказчику, известно из истории с портретом императрицы Александры Фёдоровны в горностаевой мантии (1840-1841), выполненным придворным художником Кристиной Робертсон, которая рисовала всю семью Николая I на протяжении многих лет.) Этот грех в известной мере можно заметить не только в портрете “Всадница”. Как к нему относиться? Историки моды того времени, например, по одежде, в какую Брюллов облачил старшую воспитанницу Самойловой, прослеживают модные тенденции начала XIX века. В результате сегодня мы можем не вообразить, а реально увидеть, как выглядела молодая аристократка. А заодно, рассматривая на картине прелестных Джованнину и Амацилию, вместе запечатлённых в антураже миланской виллы русской графини, могут легко представить ту пышущую роскошью жизнь, которую Юлия Павловна создала для своих обретённых девочек. Брюллов как художник был очень даже восприимчив к тому, что диктовала мода.

Тем не менее осиная талия Пушкиной вошла в историю. Надо признать, отнюдь не благодаря портрету Александра Брюллова. 7 декабря 1836 года А.И.Тургенев, недавно возвратившийся из-за границы, писал А.Я.Булгакову из Петербурга в Москву. Делясь впечатлениями о петербургских обедах и балах, мимоходом воспроизвёл услышанную чью-то остроту в адрес Натальи Николаевны: “Кстати об обедах: кто-то, увидев прелестную талию Пушкиной, утончённую до того, что её можно обнять филаретовскою поручью, спросил в изумлении: “Куда же она положит обед свой?”

А пушкинская “жёнка”, наделённая от природы изящной фигурой, как у китайской фарфоровой статуэтки, рожавшая, как известно, каждый год, к тому времени была матерью четырёх детей! И, будучи, по выражению мужа, “брюхатой”, всё равно затягивалась в корсет, хотя поэт и гневался на сей счёт.

Если кому-то сравнение пропорций Натальи Николаевны с китайской фарфоровой статуэткой покажется чрезмерным, его можно заменить. Осенью 1833 года судьба забросила в Россию немца Ф.Ленца, которому в один из дней довелось пересечься с Пушкиной: “Вдруг, никогда этого не забуду, входит женщина — стройная как пальма. Такого роста, такой осанки я никогда не видывал. Она напомнила мне Эвтерпу Луврского музея...”

Портрет “Н.Н.Ланская” был написан художником Вольдемаром Гау и предназначался для альбома, который Конногвардейцы поднесли императору в честь 50-летия его шефства над их полком. По крайней мере, формального. Потому что Николай Павлович, напомню, с пяти месяцев считался шефом лейб-гвардии Конного полка. Просто так такие подарки не делаются. Этот, разумеется, прошёл все согласования. Альбом создавался на протяжении трёх лет (1846–1849) и первоначально была идея, что в альбоме вместе с господами офицерами желательно поместить и портреты их спутниц жизни.

Но император Николай I соизволил разрешить включить в юбилейный альбом только портрет жены командира полка. Им был генерал Пётр Петрович Ланской, жена которого — Наталья Николаевна (урождённая Гончарова) в первом замужестве в течение 6 лет была Пушкина. Потом семь лет — вдова, после которых стала Ланской. Только её портрет император захотел видеть в альбоме любимого полка. Возможно, вспомнил в тот момент данное им слово поэту, что всегда будет помогать его семье.

Однако не только этим интересна акварель, на которой В.Гау изобразил Наталью Николаевну. Её портрет запоминается дорогой брошью: она скрепляет голубую ленту на её шее. Брошь меж тем — подарок Николая I Наталье Николаевне на свадьбу. Вообще-то император хотел непременно стать посажёным отцом на свадьбе Петра Ланского и Натальи Николаевны. Но Наталья Николаевна смогла отклонить столь лестное предложение, которое, конечно, высокая честь, но стало бы надолго темой для перемывания косточек во всех петербургских гостиных. И без того хватало досужих разговоров, с какой стати Ланскому вдруг лейб-гвардии Конный полк доверили?! Так что, увернувшись от высокой чести, она устроила скромное, тихое венчание.

Демонстрируя, что он не в обиде, всё понимающий Николай I и прислал в подарок новобрачной эту брошь, которую Наталья Николаевна надела, когда позировала Гау для альбома. Кстати, в каком платье позировать — с открытыми или закрытыми плечами, для портрета император разрешил ей выбирать самой. Но выставил условие: наряду надлежало быть полковых цветов. Поэтому платье белое. А на голове — венок из красных роз и на груди — тоже красные розы. К вопросу формы Николай I подходил серьёзно.

В итоге альбом получился прекрасный: в нём 93 мужских портрета и один женский. Исключительно потому, что реальная натурщица была красавицей с талией даже тоньше, чем на портрете семнадцатью годами раньше.

1850 год. Капитан 1-го ранга Геннадий Иванович Невельской, мореплаватель с изрядной долей авантюризма, обратился к Николаю I с просьбой разрешить экспедицию на Дальний Восток в район реки Амур. Император добро дал, но чиновники, как без них, присовокупили к нему предписание “не касаться устья Амура”. Руководствовались принципом: как бы чего не вышло — вдруг китайские или японские соседи осерчают. И всё же военный исследователь после того, как ему удалось открыть ряд новых, неизвестных прежде территорий и обнаружить пролив между материком и Сахалином (тем самым доказав, что он остров), осмелился нарушить предписание и войти в низовья Амура. Больше того, именно в устье Амура он, заботясь об интересах Российского государства, основал военно-административное поселение Николаевский пост, названное в честь здравствующего императора (ныне город Николаевск-на-Амуре). поднял там российский флаг и объявил о суверенитете России над землями Амурского края.

“Дерзкие и самоуправные” действия незамедлительно были рассмотрены на заседании Особого комитета. Последовало предложение разжаловать злостного нарушителя в матросы. Глава министерства иностранных дел Карл Нессельроде предлагал отказаться от амурского бассейна и навсегда передать его Китаю. Соответствующая бумага пошла на подпись императору. Государь вник в суть дела и назвал поступок Невельского “молодецким, благородным и патриотическим”, наградил его орденом Владимира 4-й степени, а на доклад Особого комитета наложил знаменитую резолюцию: “Где раз поднят русский флаг, там он спускаться не должен”.

1855 год — русский воздухоплаватель И.М.Мацнев для бомбардировки англо-французских кораблей, блокировавших Кронштадт в ходе Крымской войны, предложил использовать аэростаты. Однако Николай I признал предложение “нерыцарским способом ведения войны” и запретил его осуществление.

“Крылову 1855 год” — последним событием, связанным с императором, было торжественное открытие памятника Ивану Андреевичу. Пройдёт всего три месяца после смерти Николая I, по воле которого 12 мая (24 мая по нов. стилю) в Летнем саду Санкт-Петербурга появится бронзовая фигура сидящего на камне баснописца с пером и тетрадью в руках.

10 лет собирались по подписке частные пожертвования, чтобы литературные заслуги поэта увековечить памятником, который стал первым в России монументом литератору в столице и последней крупной работой выдающегося скульптора Петра Клодта. Основой (иконографическим прототипом при изображении писателя) для скульптурного образа Ивана Андреевича стал его портрет кисти Карла Брюллова. Общий эскиз памятника и рисунки горельефов для пьедестала выполнил художник А.Агин, прославленный иллюстратор “Мёртвых душ” Гоголя. На постаменте памятника представлены бронзовые изображения персонажей тридцати шести крыловских басен. Выбор пал на следующих представителей живности: лев, медведь, волк, лисица, обезьяна, слон, осёл, козёл, барс, вол, овцы, кот и птицы — орёл, кукушка, ворона, соловей, журавль. Кроме того, к ним добавили лягушек, змей и мышей.

Было предложение разместить памятник на Невском проспекте, однако против высказался Николай I, — счёл, что для писателя будет слишком много чести. Император лично выбрал местом размещения скульптуры Летний сад — самый старый сад в городе, место для которого было определено самим Петром Великим.

“Слишком” много чести — определение очень характерное для императора в отношении деятелей культуры времени царствования Николая I.Как-то не сложились у него отношения с творцами первого ряда: не только с Пушкиным, но и с Карлом Брюлловым, Иваном Крыловым, Михаилом Лермонтовым, Тарасом Шевченко и даже Николаем Гоголем. Как это, слышу уже недоумённо-возмущённые голоса. Ведь царь не только дважды присутствовал, причём, оба раза вместе с наследником, Великим князем Александром Николаевичем, на постановке комедии “Ревизор” (1836) в Александринском театре в Петербурге, а даже отозвался после премьерного показа репликой, получившей широкие хождение как высокая оценка произведения. Ведь до этого пьеса была запрещена, а, прознав про реакцию царя, цензура сделалась к ней благосклонной. Известно, что позже упоминания о “Ревизоре” несколько раз возникали в переписке отца и сына, признававших реалистичность увиденных ими сценических образов. Так-то оно так. Но при этом вопрос ставится некорректно. Известный московский литературовед Владимир Алексеевич Воропаев формулирует его так: “Почему царю понравился “Ревизор”?” При этом он перебирает варианты существующих ответов:

В.В.Гиппиус видел в этом “известный расчёт” — стремление избежать судьбы “Горя от ума”, “разошедшегося по всей России в списках; разрешённый и истолкованный как весёлая комедия <...> “Ревизор” был бы отчасти обезврежен”;

по другой версии, царь “не понял огромной разоблачающей силы “Ревизора”, как не поняли этого ни театральная дирекция, ни актёры. Скорее всего, Николай I полагал, что Гоголь смеялся над его провинциальными чиновниками, над заштатными городишками, их жизнью, которую сам он со своей высоты презирал. Подлинного смысла “Ревизора” царь не понял”;

“Конечно, глубины “смысла” “Ревизора” император, скорее всего, “не понял”, — полагает Ю.В.Манн. — Но в то же время свой смысл в его действиях очевидно был. Едва ли всё сводилось к притворству и расчёту нейтрализовать влияние комедии”. Критическое умонастроение императора, по мнению учёного, “до некоторой степени могло совпадать с устремлениями Гоголя...”;

И.П.Золотусский, как и другие, не благоволит царю и замечает: “Эта реплика (“Ну, пьеска! Всем досталось, а мне — более всех!” в записи П.П.Каратыгина со слов своего отца, актёра П.А.Каратыгина. — А.Р.) говорит об его умении держаться в невыгодных для себя обстоятельствах. Николай, впрочем, был не так умён, чтоб понять, что вмешательство жандарма в события и прибывшая свыше власть (то есть посланная им, царём) есть чистый призрак в пьесе, да к тому же страшный призрак, ибо все мертвеют при его появлении”.

Как истинный последователь линии “Православие, Самодержавие и народность” В.А.Воропаев убеждён, что “Ревизор” был любимой русской пьесой царя, уже хотя бы из факта, что “все отличившиеся в спектакле получили от дворца подарки, иные от дирекции прибавку к жалованию”.

Каков ответ самого Воропаева на поставленный им вопрос: почему царю понравился “Ревизор”?

“Почувствовал ли он личную ответственность за те беззакония и несправедливости, которые совершаются в России? Наверное, так это и было. Но главное, он применил к себе всё то, что происходило на сцене. И вслух, публично объявил об этом. Как говорил Гоголь, “примененье к самому себе есть непременная вещь, которую должен сделать всяк зритель изо всего, даже и не “Ревизора”, но которое приличней ему сделать <по> поводу “Ревизора” (из письма к М.С.Щепкину в 1847 году из Франкфурта.

Государь Император увидел себя в героях пьесы, что как раз и соответствовало замыслу Гоголя: вовлечь зрителя в спектакль, дать почувствовать, что страсти и пороки чиновников, выведенных на сцене, есть в душе каждого из нас. Гоголь обращается ко всем и к каждому. В этом и заключается громадное общественное значение “Ревизора”. В этом и смысл знаменитой реплики Городничего: “Чему смеетесь? Над собой смеётесь!” — обращённой к залу (именно к залу, так как на сцене в это время никто не смеётся). На это указывает и эпиграф: “На зеркало неча пенять, коли рожа крива”.

“И потом, Государь Николай Павлович, без сомнения, узнал себя в фантазиях Хлестакова”.

Если слова, будто император увидел себя в героях пьесы, признать истиной, то этот филологический финт потребует перейти к анализу текста в жанре фэнтези, оставим это для другого раза. И оспаривать тезис, что в данном случае царь проявил беспонятливость, не стану, так как чем-чем, а чувством тонкого и острого социального восприятия он обделён не был.

Зато я проведу параллель. Пушкин в 30-е годы занят “Историей Пугачёва” и “Капитанской дочкой”. Основной их пафос актуален и вполне приемлем государем: обе являются предупреждением высшему сословию: это может повториться, если не будете относиться к крепостным мужикам по-людски. Тогда царская цензура потребовала от Пушкина, по существу, лишь одного принципиального изменения: смутьян Пугачёв не достоин истории, поэтому должна быть “История пугачёвского бунта”.

С тем же критерием воспринял Николай I и гоголевского “Ревизора”. Комедия не понравилась ему (отсюда и некорректность вопроса), он нашёл её полезной в определённой мере и при определённых ситуациях. Подтверждение такого “прочтения” пьесы государем нахожу в его письме, где Николай Павлович наставлял сына: “Не одного, а многих увидишь подобных лицам “Ревизора”, но остерегись и не показывай при людях, что смешными тебе кажутся, иной смешон по наружности, но зато хорош по другим важнейшим достоинствам...”

Надо ли пояснять, насколько написанное сыну соотносимо с его собственным “подбором кадров”, какой он проводил в годы своего царствования. Принцип, который много позже будет озвучен другим историческим персонажем и в другой ситуации, но стал расхожей фразой, которую используют довольно часто: “Он, конечно, мерзавец, но это — наш мерзавец”. На протяжении многих десятилетий для разнообразия в ней лишь заменяют характеристику: вместо “мерзавец” в выражении фигурирует “сукин сын”, “подлец”, “негодяй” и даже “ублюдок класса А”.

Всё-то государь понял, и не только сам присутствовал на премьере, во время представления хлопал и много смеялся, но велел и министрам смотреть “Ревизора”. Не будем забывать, актёрство в нём было неискоренимо.

И Гоголь его прекрасно понял, характеры людей он постигал распрекрасно. Поэтому в статье “О преподавании всеобщей истории”, опубликованной в “Арабесках” (1835), император Николай Павлович назван “Великим Государем”. Здесь же Гоголь писал о себе, что цель его — образовать сердца юных слушателей, чтобы “не изменили они своему долгу, своей вере, своей благородной чести и своей клятве — быть верными своему Отечеству и Государю”. Бальзам на сердце императору.

Каждый замечательно исполнил свою роль. Один — любящего покровителя искусств. Другой — подданного, любящего Великого Государя, любить которого предпочитал удалённо, из Италии.

1855 год. В день Крещения Господня, роковой для Дома Романовых (Пётр I тоже смертельно заболел именно в этот день), Николай Павлович нанёс визит графу П.А.Клейнмихелю. Тот отдавал замуж старшую дочь. По воспоминаниям, на свадьбе император был в конногвардейском мундире с лосинами, не согревавшими достаточно ноги. По ходу торжества возникло ощущение простуды. Лёгкой, а потому не заслуживающей внимания.

По возвращении к себе во дворец по установившейся привычке пил чай, отказавшись на этот раз от солёного огурца, и лёг спать в кабинете на походной кровати с тюфяком из соломы, укрывшись, как обычно, шинелью. Хотя справедливей было бы сказать: слёг, испытывая жар и озноб. На следующий день появился сухой кашель. Утром лейб-медики М.Мандт и Ф.Я.Карелль диагностировали грипп. Что было вполне объяснимо: в столице в то время разгуливал грипп. Рекомендации врачей самые обычные: во избежание осложнений выходить на улицу императору нежелательно. Как-никак холодный январь. Постельный режим, запрет вставать — это советы не для императора, по глубокому убеждению которого “железное здоровье” хозяина огромной империи являлось свидетельством “железной” стабильности государства и власти.

Освещению развития дальнейших событий поспособствуют записи графа П.Д.Киселёва, которые содержат его рассказ о последних днях Николая I:

“Государь на другой день, т.е. во вторник 1-го февраля почувствовал усиление гриппа, не выходил из своего кабинета и спал в течение дня. В среду пошёл к Императрице и выехал в санях к Великим княгиням и к больному военному министру. В четверг наперекор докторов своих Манда и Карелля поехал в Михайловский Манеж — дабы, как отзывался, проститься с маршевым гвардейским батальоном — при сём случае, когда медики упрашивали Государя не выезжать и посвятить этот день на аккуратное лечение — он (как утверждают) отвечал им — советуя мне не выезжать, вы исполняете свою обязанность — позвольте же и мне исполнить ту, которая лежит на мне — это был обычный Его ответ на подобные приглашения, — покуда на ногах, каждый должен выполнять свою обязанность — а я более других. По возвращении Государь почувствовал лихорадочной припадок — в ночь или на другой день, т.е. в пятницу он жаловался на тупую боль в боку. Доктора должны обратить внимание на печень, говорил Государь — тут мой недуг — и затем кашлял и с трудом освобождался от мокрот. — Орлов (Алексей Федорович, начальник главной императорской квартиры. — А.Р.), к которому Карелль приезжал ежедневно — говорил мне 10-го числа, что у Государя грипп очень сильный, — но что опасности нет”.

Имеет широкое хождение, со ссылкой на Карелля, рассказ о том, что между ним и Николаем I состоялся такой диалог:

“— Если бы я был простым солдатом, обратили бы вы внимание на мою болезнь? — спросил Николай

— Ваше Величество, — ответил Карелль, — в нашей армии нет ни одного медика, который бы позволил солдату выписаться из госпиталя в таком положении и при таком морозе. Мой долг требует, чтобы вы не выходили из комнаты.

— Ты исполнил свой долг, позволь же мне теперь исполнить мой долг, — ответил император”.

И уже 9 февраля Е.И.В. поехал напутствовать маршевые батальоны Измайловского и Егерского полков, отбывающие на театр военных действий, “в большом аванзале изволил смотреть и назначать в полки рекрут”. Государь уехал в лёгком плаще...

А на следующий день он отправился на проводы гвардейских сапёров, Преображенского и Семёновского полков. Несмотря на прямой запрет лечащих врачей, Николай I не просто вышел на улицу, будучи тяжело простуженным, но как будто специально одевался не по погоде — в 23-градусный мороз он вышел на улицу даже без шинели!

17 февраля 1855 года состояние ухудшилось. Император не смог встать с постели. Но болезнь ещё никому не представлялась смертельной. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что император отложил приобщение Святых Тайн до того момента, когда сможет встать с постели. Причастие перед смертью для верующего человека означает очень многое, и если бы государь осознавал смертельную опасность, скорее всего, не откладывал бы таинство. Но, как мы знаем, этого не произошло.

В тот же день лечащий врач М.М.Мандт при обследовании выслушал в нижней части правого лёгкого пневмонию. Медики тех времён, не обладая возможностью сделать рентгеновский снимок, мастерски проводили аускультации (выслушивания) и перкуссии (выстукивания). Диагнозы были настолько точны, что у современных врачей это вызывает даже недоверие. По воспоминаниям доктора Мандта, услышанный звук был такой:

“В нижней части правого лёгкого я услышал шум, который сделался для меня таким зловещим... Я не в состоянии описать ни этого звука, ни этого шума, они не подчинялись моему умственному анализу, как будто проникали во всю мою внутренность и действовали на мои чувствительные нервы. Они произвели на меня такое впечатление, как фальшивая нота на слух опытного музыканта. Но этот звук уничтожил все мои сомнения и дал мне смелость приступить к решительному объяснению. Этот особый шум свидетельствовал о начале паралича (сейчас так называют отёк лёгких. — А.Р.) в этом важном органе, и вместе с ним для меня угас луч последней надежды”.

При этом трудно совместить появившийся диагноз с тем, что пишут очевидцы: Николай I находился “в маленькой неопрятной спальне, дурно освещённой и прохладной... Со всех сторон слышалось завывание холодного северного ветра”.

Как происходящее выглядело со стороны? Фрейлина А.Ф.Тютчева (дочь поэта и дипломата Ф.И.Тютчева) вспоминала:

“Наступил паралич лёгких, и дыхание становилось всё более частым и хриплым. Император в тяжёлых страданиях, но полной ясности ума боролся с надвигавшейся на него смертью. “Если это начало конца, это очень тяжело. Я не думал, что так трудно умирать”.

Оказывалась ли Николаю I медицинская помощь? Да, но в соответствии с уровнем того времени назначения были настолько наивными, что император был обречён. Была ли смерть Николая I самоубийством? Этот вопрос возник сразу же и у многих. Как сказал бы следователь, был мотив. Он нередко звучит и сегодня. Мол, в феврале 1855 года наша армия терпела поражение за поражением на Крымском полуострове. Именно тогда было проиграно сражение под Евпаторией, на проведении которого Николай I настаивал лично. Фрейлина Тютчева вспоминала, что по прибытии курьера с новостями о поражении у Евпатории император заплакал, как ребёнок. Действительно, известие из-под Евпатории Николай получил 12 февраля. Оно, по свидетельству Мандта, “положительно убило его... тут ему был нанесён последний удар”. — “Сколько жизней пожертвовано даром” — эти слова и эта мысль постоянно возвращались к нему — “бедные мои солдаты”.

Императору ясно, что после неудачи неприятель прочно закрепился в Крыму, война, по сути, проиграна, а вместе с ней рушилась вся внешняя и внутренняя политика, основы его миропонимания. Было от чего впасть в отчаяние. Надо ли удивляться, что оно породило депрессию, которая вызвала желание умереть, и он сделал всё, чтобы уйти из жизни. Ведь предупреждал же его М.Мандт: “Государь, это хуже, чем смерть — это самоубийство!” Но нет — Николай I раз за разом выходил на мороз в лёгкой одежде, как будто специально желая смертельно простудиться, что, собственно, и произошло. Абстрактно логика в таком восприятии ухода из жизни есть. Но психологически согласиться с ней никак нельзя. Поэтому для начала хочу согласиться с выводом историка А.Труайя, утверждавшего, что для самоубийства Николай I был “слишком набожен”. А далее у меня нет оснований спорить с медиками, точный диагноз которых убедительно свидетельствуют о том, что причиной смерти императора явилась двусторонняя пневмония, осложнившаяся тяжёлой дыхательной недостаточностью.

Так уж вышло, Николай I стал жертвой эксперимента при проведении “операции” бальзамирования прозекторами Медико-хирургической академии В.Грубером и Г.Шульцем. Всё происходило по протоколу: в присутствии министра Императорского двора В.Ф.Адлерберга протокол подписали доктор Ф.Карелль, лейб-хирург И.Енохин, лейб-медик М.Мандт, лейб-медик Э.Рейнгольд, лейб-медик М.Маркус. У консилиума врачей (из них 4 профессора), осматривавших тело государя, не было никаких сомнений в причине смерти — воспаление лёгких. Обоснование — типичность развития постгриппозной пневмонии с классической клинической симптоматикой и проведённый подробный наружный осмотр тела государя после смерти. В чём заключался эксперимент? Изменение технологии бальзамирования позволило не проводить вскрытия тела государя. Хотели, как лучше, получилось... Попытка применения неопробованного прежде метода обернулась тем, что тело императора покрылось пятнами. После консилиума, с санкции Александра II, было проведено повторное бальзамирование под руководством профессора П.А.Нарановича по традиционной методике (с вскрытием тела). Оно состоялось через неделю после первого.

Вскрытие позволило решить проблему, а заодно прояснить ряд важных деталей. Был подтверждён клинический диагноз болезни, приведшей к смерти императора России:

— основной: крупозная пневмония;

— осложнения: эмпиема плевры, абсцесс лёгкого, отёк лёгкого;

— сопутствующие: мозговые нарушения микроциркуляции крови и ликвора врождённого характера (мигрень); подагра; артериальная гипертония; гипоплазия почки, подагрическая нефропатия, почечная недостаточность I-II ст.; хронический холецистит; остехондроз.

Прокомметирую лишь одну позицию: гипоплазия почки. Речь идёт о врождённом заболевании — гипоплазии (недоразвитии) почки. Если по-простому, у Николая I была всего одна почка. Отсутствие одной из почек обычно не отражается на состоянии пациента, но оставшаяся почка увеличивается в размерах, потому что ей приходится выполнять двойную нагрузку. Причиной смерти она не была, но позволила объяснить повышенную утомляемость, головные боли, частые рвоты и носовые кровотечения, “свинцовый цвет лица” (подмеченный А.Ф.Тютчевой), то есть признаки почечной недостаточности.

Перечисление букета “болячек” не входит в тему повествования, но когда их симптомы давали о себе знать, вспоминала дочка, он ложился в кабинете на походную кровать, все шторы опускались, и “никто не смел тогда войти к нему, пока он не позволит. Это длилось обычно двенадцать часов подряд. Когда он появлялся, только по его бледности видно было, как он мучился”.

Бледность, неоднократно упоминаемая и мемуаристами, сопровождала также частую смену настроения и соответственно смену поведенческих установок, которым сопутствовал синдром дефицита внимания с гиперактивностью. Объяснялась она тем, что у страдавшего неравномерным кровообращением Николая Павловича кровь часто отливала от лица. Сами симптомы объясняли тогда следующим образом: “С молодого возраста страдал приступами мигрени, в основе которой лежали наследственной природы нарушения циркуляции крови и мозговой жидкости в сосудах мозга”.

Император, производивший у окружающих впечатление человека с отменным здоровьем, в действительности прилагал немало усилий, чтобы сознательно поддерживать впечатление крепости своего здоровья. Хотя в его жизни на протяжении царствования были два критических эпизода, когда он находился на грани жизни и смерти: в 1829 году и в 1836-м.

Первый случился в ночь с 9 на 10 ноября, когда император находился в Зимнем дворце. Выйдя из покоев на звук, вызванный падением вазы, он поскользнулся на паркете. Упал, ударился головой о стоявший рядом шкаф и долгое время пролежал никем не замеченный на холодном полу. Прислуга, обнаружившая Николая I, перенесла его в постель, в которой он провёл две недели. Судя по всему, тогда у государя была тяжёлая форма сотрясения головного мозга (в медицине на этот счёт существует мудрёный термин “контузионно-коммоционный синдром”). Медики сочли, что Николай I “заболел воспалительного свойства нервической горячкой. В три дня болезнь ослабила царя физически и морально настолько, что врачи не исключали летального исхода”.

Второй случился в конце августа, когда Николай Павлович выпал из перевернувшейся коляски вместе с сопровождавшим его графом Бенкендорфом. “Оба дремали ночью, когда вдруг были разбужены криком кучера и форейтора: лошади понесли и остановились только когда коляска была опрокинута о кучу камня на дороге”.

Бенкендорф, выброшенный из экипажа и отделавшийся ушибами, подошёл к государю, который лежал без чувств. Придя в себя, тот приказал графу помочь ему перебраться в ров подле дороги, сел здесь, обернувшись в шинель. Случайно у места происшествия оказался проходивший мимо унтер-офицер. Известна даже его фамилия — Байгузов. Представьте картину: стоя на коленях, он поддерживает голову императора, сидящего на земле, и даёт ему напиться из своей походной фляжки. Если хотите, можете сопоставить с описанием этой сцены автором журнала “Русская старина”, конечно, с верноподданническим восторгом:

“Какая ночная сцена, бьющая в глаза своим поразительным контрастом: в глухую полночь, среди большой дороги, на сырой земле, сидит в изнеможении могущественнейший в мире государь, властелин половины Европы, и ему прислуживает на коленях простой солдат в лаптях и с котомкой за плечами. Картина, достойная кисти художника”.

Граф Бенкендорф оставил его сторожить государя и послал рейткнехта, ехавшего за коляской в телеге, привезти из ближайшего города Чембара доктора и новый экипаж. Кучер лежал без признаков жизни, а камердинер в крови. Николай I в сопровождении ветерана подошёл к лежащему камердинеру; однако сам упал опять без чувств на землю. Через час вернулся рейткнехт с экипажем и доктором, которому государь велел оказать помощь кучеру и камердинеру, поскольку они, сидевшие вместе на козлах, пострадали больше всех.

Сам же поехал в Чембар, но вскоре почувствовал в руке такую боль, что предпочёл идти семь вёрст пешком. У ворот города его ждал городничий, которому довелось тогда впервые в жизни видеть императора. В городе не нашлось лучшего места для государя, как помещение уездного училища. Там государь прежде всего написал карандашом длинное не без юмора письмо обо всем случившемся жене, приказал доставить его императрице генерал-адъютанту Адлербергу, подоспевшему в это время. И потом уже обратился к доктору Арндту: “Ну, теперь твоя очередь; возьми мою руку и делай с ней что нужно”.

Рукой дело не ограничилось. В результате падения, оказалось, он сломал себе левую ключицу и опять получил тяжёлое сотрясение мозга. Впрочем, позже доктора заметили, что повреждено и одно ребро. Во время перевязки государь шутил и смеялся, называл дом в Чембаре, где его уложили, своей новой резиденцией. Читал газеты, выслушивал доклады вызванных корпусных командиров, всем своим видом показывал, что ему скучно. Но скоро состояние его ухудшилось. На седьмой день после падения император был при смерти и даже принимал причастие. Медики, видя медленное выздоровление, решились объявить государю, что он может выехать из Чембара не ранее как через три недели.

“Я уезжаю завтра в девять часов утра, — отвечал Николай Павлович, — и если доктора будут этому противиться, то я уйду пешком”. Остаток дня он провёл за раздачей наград всем окружавшим его в Чембаре. Вернувшись в Царское Село, государь отдыхал там двадцать дней и только 8 октября выехал в Петербург. Однако с того времени “здоровье стало изменять Николаю Павловичу, и, главное, появилась нервная раздражительность”. Вероятно, именно поэтому впоследствии эта травма фигурировала среди причин смерти государя.

Следует ли ответственность за смерть Николая I возлагать на лекаря М.М.Мандта, который блестяще охарактеризовал дыхательные шумы в лёгких Николая I, дав при этом совершенно точный и при этом неутешительный прогноз (эта оценка Мандта принадлежит Е.И.Чазову)? Тем не менее он сразу после смерти своего венценосного пациента вынужден был бежать из России.

Подводя итоги медицинской теме, надо сказать, что, во-первых, скрытность в отношении состояния своего здоровья была присуща самодержцу на протяжении всей жизни. Во-вторых, роковым для Николая I стало его равнодушие к собственному здоровью. Что касается отношения императора к себе, правомерно употребить не столько медицинский термин диагноз, сколько выражение психологического наполнения: Николай Павлович был человек упёртый. Перед лицом болезни он оказался просто человеком.

Сегодня, благодаря многолетним исследованиям, опираясь на архивные документы, можно с полной уверенностью сказать, что ни отравления, ни суицида не было. Тогда как версия самоубийства императора получила наибольшее и целенаправленное распространение, факт обращающий на себя внимание, прежде всего именно в либеральных кругах. Её излагали А.И.Герцен, Н.А.Добролюбов, Н.В.Шелгунов и другие публицисты либерально-демократических убеждений. Самоубийство Николая Павловича для “прогрессивной общественности” преподносилось как “доказательство” порочности политической системы, которой он придерживался 30 лет.

В ночь на 18 февраля врач сказал государю, что жить ему осталось несколько часов. Началось прощание с близкими...

Характер Николая сформировало воспитание, соответствующее армейскому уставу.

Особенности царствования предопределили события на Петровской (Сенатской). Даже двойное название площади выразило своеобразие николаевской эпохи.

Философия правления императором, подсказанная Уваровым, транслировала подданным простую, но ёмкую жизненную формулу “Православие, Самодержавие и народность”. Многих она раздражала. И хотя социологические опросы ещё не практиковались, складывается впечатление, что большинство она устраивала.

Основной принцип личного управления страной в авторском исполнении звучал не менее афористично: “Мне не нужно учёных голов, мне нужно верноподданных!” Как это постоянное непостоянство выглядело в повседневной жизни? В качестве комментария предлагаю взглянуть на воспоминания А.В.Эвальда, воспитанника сиротского института в Гатчине, о посещении императором их заведения. О государе он отзывается как о “замечательном правителе” и говорит, что на тот момент (1896) ещё не настало время объективно оценить деятельность Николая I.Причина же его суждения, высказанного позже, которое родилось в ходе императорского визита, заключалась в следующем: воспитанники старших классов были наказаны розгами за некое хулиганство. Каждому по 2-3 розги, но поскольку были уже не дети, то обиделись не на шутку и отомстили преподавателю, причём тот пострадал весьма. Директор был вынужден доложить императору (опасаясь, что донесут другие), после чего последний велел главных виновников определить в солдаты. Директор пытался защищать их и стал говорить, что у них отличные учебные показатели, на что и получил в ответ ставшую широко известной фразу. Справедливости ради нужно отметить, что через некоторое время император смягчился, и никого в солдаты не отправили. Но, вникнув в ситуацию, можно понять государя, всем сердцем не приемлющего нападений на учителя и рубанувшего сгоряча. А слово не воробей, изречение пошло в народ и до сих пор добавляет образу Николая Павловича черты унтера Пришибеева.

Однако нельзя не заметить, ситуаций, к которым словесный оборот “император передумал”, наберётся немалое количество. Похоже, заполучив царствование беспроигрышным козырем — защитой как бы не собственных интересов в борьбе за власть, а исключительно идеи самодержавия, Николай Павлович решил, что на этом коньке можно и дальше двигаться, уже пребывая во власти. Счёл, что опыт борьбы с заговорщиками позволит ему быть не менее успешным и с другими противниками уже в качестве законного правителя. Поэтому принятие решений часто сопровождалось ошибками.

Развитие России, в том числе и экономическое, можно было спасти при Николае, как минимум, двумя способами-путями.

Способ первый: продолжить практически консервативную политику Александра, удерживая уровень жизни населения на грани физического выживания, а в неурожайные годы проваливаясь ниже этой грани.

Способ второй: отдать предпочтение либеральному пути развития, распахнуть двери для полноценного капитализма, как это сделала Западная Европа.

Николай выбрал третий путь: не отказываться от либеральных реформ и пробовать сохранить ориентацию на консерватизм, чтобы и помещики не восставали, и народ не бунтовал. Этот путь, который вслед за ним продолжил его сын Александр, в итоге к краху Российской империи и привёл.

Здесь возникает вопрос: он отказался стать новатором и потому отказался от реформ, которым не обязательно следовало быть либеральными, но которые повели бы Россию в будущее, или же он отказался от реформ, которые стали бы насилием над народом, не готовым к таким переменам?

Но оказалось, человек, стремившийся всё продумывать до мелочей, был лишён таланта стратегического гроссмейстера. Увы, у него не нашлось способностей предвидеть повороты политических событий и вписываться в них.

Он видел себя государем, который не правит Отечеством, а служит ему. Тогда как, будучи главой империи, ему надлежало управлять ею. Сегодня приходится констатировать: император Николай I был не плохой политик, а никудышный управленец. Политикой, то есть движением в сторону исполнения на деле заявленной цели, он заниматься не стал, управлять, лавируя между разными политическими течениями, не смог.

Не выигранная им война лишь усилила позиции либеральной общественности, в среде которой тут как тут возникло активное стремление результаты “поражения” России на внешнем фронте трансформировать в реальное поражение на фронте внутреннем не только самодержавия, но страны в целом. XIX век ограничился реформами 60-х годов. Реформы в империи назрели давно. Однако итоги Крымской войны определили их либеральный вектор. Проиграна была прежде всего война не с Англией, Францией и “другой” Европой, а война гражданская. В итоге Николай I, получилось, заложил фундамент для Февральской революции. Такая прослеживается дальнейшая цепь исторических событий, у истоков которой оказался тот, кого сегодня немало людей возводит в ранг хорошего человека.

Вы о чём? Хороший человек в “кресле под балдахином”, как выразилась Анна Дисборо, — разве это требовалось России?

Собственно, этот более чем серьёзный вопрос, завершающий интригу жизни Николая I, стал последней, если хотите, вехой его царской карьеры. Жизнь в истории требует предельного напряжения сил. Их Николаю I, следует признать, не хватило. Или он не готов был жить в предельном напряжении сил. К тому же надо было обладать умением толково распоряжаться теми силами, какими он был наделён. А этим природа его не наградила. Смутного влеченья желаний оказалось недостаточно. Но есть вещи, которые для политика непростительны.