АЛЕКСАНДР РУДЕНКО НАШ СОВРЕМЕННИК № 4 2026

ПОЭЗИЯ

АЛЕКСАНДР РУДЕНКО

ПОЛЫННОЕ ПРИЧАСТЬЕ


*   *   *
Бог – заботится о грешнике,
подает увидеть, как
серна пробежит в орешнике
и уйдет через овраг;
и под лиственными арками
в дебрях дикой бузины
из-под ног свечами яркими
вдруг взовьются фазаны…
Бог – о грешнике печалится,
ибо, мрак земли тая,
за спиной его качается
вороненый ствол ружья;
и под облачною трещиной,
льющей в сердце благодать,
временем своим, как женщиной,
тщится грешник обладать…
Бог о грешнике тревожится,
ибо видит наперед:
новым знанием умножится
боль, – а жажда не пройдет…
И, склонясь к ручью звенящему – 
ледяной воды испить,
тот глаза свои горящие
в ней не сможет остудить.

*   *   *
За светом дня, за мраком ночи
наедине с самим собой
ты видишь пристальные очи
сестры, зовущейся Судьбой.
В них тлеет вековая древность,
и молодость заблещет вдруг;
в них – то ирония, то ревность,
то ожиданье, то испуг…
И ты не скажешь ей: «Спасибо»,
в ее молчанье вовлечен,
за радости земные, ибо
внезапно
«Я-то здесь при чем?!» – 
читаешь в этом долгом взгляде…
Не станешь обвинять ее,
когда – как будто бы в разладе
с тобой – 
впадает в забытье
и безучастна в горький час твой:
«Сам – оплати свои долги,
сам – над своей дорогой властвуй,
мне – сам хоть чем-то помоги.
Чтоб, дни твои вперед листая,
где все еще клубится мгла,
надолго ли – пока не знаю – 
я пережить тебя смогла…»


ВАВИЛОН
(Воспоминанье)

Утром, резким, как табак матросский, – 
у одной и у другой щеки
гомонят торговые киоски.
строятся в ряды зеленщики.

И, как будто на ветру полова,
шелестят бумажные рубли
в сфере притяжения земного,
в пестром круге суетной земли, – 
где солений запах, звон гитарный,
острых языков крутой помол,
где плывет над пылью тротуарной
твой веселый шелковый подол…
И – с уступкой взятые пеоны,
впитывая тайну наших рук,
раскрывают сжатые бутоны
вспышками пурпуровыми вдруг.
Веет пухом с тополиной ветки…
И друг к другу нас – без хитрецы – 
жмут плотнее площадные девки,
пьяницы, менялы,
мудрецы…

А над всем, что есть вокруг и было,
темные могучие бугры
катит нам невидимая сила,
все вокруг неся в тартарары…
Но, покуда в ней не задохнулись,
может, правы, что без всяких прав
выплываем мы из бездны улиц,
с губ друг друга воздуха набрав…
Только б видеть, как не умирает
у тебя над лепестками рта,
светится, дрожит, в глазах играет
эта – с тонкой искрой – доброта.
И пока я не хочу иного, – 
только б ночью
вновь прорвать посмел
сферу притяжения земного
жадный сгусток наших слитых тел…


«ОХОТНИЧЬЯ ВСТРЕЧА»

Метельным порывом ворвется зима
в предгорья под вечер.
К речному обрыву прижмется корчма
«Охотничья встреча».
От снега густого себя отряхнешь
у этого крова,
войдешь, на лесного страшилу похож,
и скажешь:
«Здорово!»
Ты будешь привечен очажным теплом
и пламенем ярким,
и тут же навстречу тебе над столом
поднимутся чарки...
Увидишь и ружья у стен, и друзей,
забывших печали, – 
небритые рожи не хуже твоей,
страшнее – едва ли...
Пусть смех наполняет отвязно корчму,
как просит обычай,
и – толки витают в табачном дыму
о бабах и дичи.
А ты будешь верить, пригревшись, отпив
от крепкого зелья,
что выстоит берег и всех за обрыв
не сдует метелью.
Ведь надо за что-то держаться, пока
на первом морозе
бушует и воды вздымает река,
и годы уносит...

*   *   *
В плохую ночь, в метель предзимнюю
беглянка память, сделав круг,
прокралась волчьею низиною
и мне навстречу вышла вдруг.
И я – сквозь времена пропащие,
сквозь снега липкие клочки – 
в упор ей заглянул в горящие
желто-зеленые зрачки.

И в далях одного пожарища
обрушились и стерлись в прах
мои убежища-пристанища
в семидесяти городах.

Но высветил средь птиц непуганых
предзимний слюдяной закат
нору из мшистых бревен буковых,
над нею земляной накат.
И тонкий острый дым – как лезвие,
направленное в облака 
сквозь глинобитное отверстие
распаленного очага, – 
где, занят печенью лосиною,
огонь вышептывает зов
для духа,
волчьею низиною
крадущегося из лесов.

А рядом у ковша с водицею
лежит пустая волчья кость
и нож, обвязанный тряпицею, – 
чтоб лапы не поранил гость.

Пусть он придет, железом меченный,
оставив чащи позади,
на запах обгорелой печени – 
не опасаясь западни.
Пусть в глубине норы бревенчатой,
чуть пригасив зрачки свои,
увидит он мужчину с женщиной,
соединившихся в любви.
И думой о себе – несытою,
неукротимой, как леса,
войдет он в их полуприкрытые
желто-зеленые глаза.
И – лишь к утру
по следу темному
уйдет, передохнув в тепле,
но им – и сыну нерождённому
поможет выжить на земле.

И угли пеплом не покроются,
отбушевав в ночной игре
на праздник Волчьей Богородицы
в дохристианском ноябре.

*   *   *
Снег могучий с неба черного…
Не засыплет как-нибудь!
Звёздка-блёстка, кукла чертова.
укажи цыгану путь.

Пусть он головой чубатою
меньше шапки дорожит – 
выглянь, старая, щербатая…
Он тебе поворожит.

Выглянь, ложная – не ложная, – 
на замотанной тропе
в зубы, как дареной лошади,
не заглянет он тебе…

Заблестишь почти как новая,
над плечом его скользя.
Звёздка-блёстка непутевая.
друг без дружки вам нельзя.

Покажись в морозной замети,
растопи на сердце лед.
Для тебя цыган по памяти
имя женское найдет.

*   *   *
Стремясь под небо – к облачному крену,
впивая ширью низовой сквозняк,
великая река швыряет пену
в береговой щербатый известняк.

И сам себя от стаи отлучая,
уходит к солнцу запредельных стран
в молчанье
полуутка-получайка – 
с волны взлетевший черный корморан.

И жизнь былую на ветру листая,
читаешь в ней, что душу не смогла
связать законом
никакая стая,
а пену можешь сам стряхнуть с крыла…

*   *   *
Старый друг,
крепкий дом твой – в родном городке.
Молодое вино у тебя в погребке.
Плющ веселый на стенах. Контора – в порту.
Жесть – во взвешенном слове…
И трубка во рту.
Солнце крутится, как золотая праща…
Но когда засыпают в объятьях плюща
молодая подруга и ваш паренек,
утомленно спускаешься ты в погребок.
И сидишь, одинокую трубку куря,
в самых первых ночах своего октября.
Вспоминаешь о ветре порывистом с гор,
уносившем бумажки из пыльных контор,
о чужих городах
и о птичьих правах,
о широких пожарах у нас в головах.
И тебя настигают средь каменных стен
голоса смуглокожих прибрежных сирен…
И все кажется: плющ твое тело сосет…
Старый друг,
скоро ветер меня принесет.
Я дорожную сумку на пол положу,
обниму… И, как врач, убежденно скажу:
«Старый друг,
крепкий дом твой – в родном городке.
Молодое вино у тебя в погребке.
Плющ веселый на стенах. Контора в порту.
Жесть – во взвешенном слове…
И трубка во рту.
Спят спокойно подруга и ваш паренек…»

И тогда – вместе спустимся мы в погребок,
тихо сядем, вина молодого хлебнем…
Жди меня в октябре:
легок я на подъем.

*   *   *
Как пробивается строка,
зажата мутной немотою,
рассветный луч сквозь облака
пробился резко над рекою.
Он по воде перебежал
на остров и, над мысом рея,
вдруг острие свое прижал
к твоей груди… Чтоб ты острее,
больнее ощутил в себе
простор земной, порыв небесный
и вспомнил сон… И в этом сне
ты по мосту идешь над бездной…
Вот-вот и оборвется мост,
а ни вернуться, ни проснуться;
и небо в звездах… И до звезд
рукой тебе не дотянуться.
И не тянуться к ним нельзя – 
сквозь притяженье их как будто
твои ушедшие друзья
внимательно глядят оттуда.
От них ли принимаешь весть
с порывистым налетом ветра:
за то, что все еще ты здесь, – 
обязан расплатиться щедро.
И сердцу лишь одно сулит
в грядущем дне расплата эта, – 
что не уснет, не отболит,
пронзенное лучом рассвета.


ПОЛЫНЬ

Полынь, полынь шумит,
 прильнув к блестящим рельсам.
В полыни облаков
 пылает полынья.
Полынь, полынь поет
 мне голосом нетрезвым,
что трезвым забытьем
 был долго болен я…
Железный путь в степи
 попал в полон полыни:
подкатится к ногам
 полынная волна,
и с нею – как любовь
 забытая – прихлынет
тяжелый аромат
полынного вина…
Отстав от скоростей
своей судьбы повинной,
один стою – полынь
вдыхая глубоко:
мой поезд убежал
 по колее полынной
и в полынье исчез – 
 в полыни облаков…
Душе, принявшей вдруг
 полынное причастье,
не защитить своих
 построенных твердынь:
полынь, полынь поет,
 что нет больнее счастья – 
сойти с блестящих рельс
 в вечернюю полынь…

*   *   *
В безмолвье лунный свет пророс
пространству – в очи…
Умолк и желтоклювый дрозд
на ветке ночи.
И плотно обжимая дом,
до выси горней
стоит такая тишь – комком,
как слезы в горле.
Душою, кожей ощути
земные путы…
Текут по Млечному Пути
твои минуты,
в безмолвье, как вода, текут…
Но в нем – широком – 
откуда чуешь этот гуд
и слышишь рокот?
Теряя силу, изнутри
земля рокочет.
Почувствуй крылья. Посмотри
пространству – в очи.
Безмолвно – к слову – поднимись
в свои просторы
за лунный свет, откуда мысль
сдвигает горы.


ФИЛИН

Когда полоска горнего багрянца
останется, как ниточка, тонка,
над колдовским болотцем загорятся
два глаза – желтоватых огонька.
Вблизи от вырубок и лесопилен,
от пасек и обхоженных полян – 
сорвется с темной лиственницы филин,
мохнатобровый птичий великан.
Расправит крылья, хрипло захохочет
и полетит неторопливо он,
куда глаза глядят – куда захочет,
лавируя между древесных крон.
Скользя в прохладном ветровом потоке,
то опускаясь, то взмывая вдруг,
он будет плыть – владетель одинокий – 
последний филин 
на сто верст вокруг…
И, слыша уханье его над бором – 
из-под тяжелых низких облаков,
лисицы будут зябко жаться к норам
и рябчики – к развилинам суков.
А филин, зная древний свой обычай,
внезапно вынырнет из-за ветвей.
но, может, вновь над верною добычей
он не распустит острия когтей…
Он облетит от края и до края
все крепи, все глухие уголки,
придирчиво и скупо озирая
свои скудеющие тайники.
Напьется вволю темноты прозрачной…
И снова – остроклюв, неотвратим, – 
раскинув крылья, будет месяц мрачный
сопутствовать ему, как побратим…
И ты, охотник,
с тяги вальдшнепиной
идя к печи – в уютное жилье,
заметив тень над зыбкою осиной,
с плеча поспешно не срывай ружье.
Течения естественного ночи
не нарушай – побереги патрон:
пусть эта тень летит куда захочет,
лавируя между древесных крон…

*   *   *
Николаю Никишину 

Дождь не размоет и крот не подроет…
Кроет осина листвой рубероид,
веткою гладит по крыше хибары…
Сумки охотничьи сбросим на нары.
Вспыхнет с весны заготовленный ворох
стружек сосновых в печурке, как порох, – 
дымом протянет трубу жестяную,
свечка проглянет сквозь мглу шерстяную.
Хлеба отрежем, по чарке пропустим,
репчатым луком разборчиво хрустнем.
Выпьем вторую за наше наследство – 
землю сырую и лес по соседству.
Скажем спасибо за ласку осине,
как говорить мы привыкли в России.
Сладко – по-русски – душой занедужим:
мало нам нужно… да многое сдюжим.
След наш осины листвою укроют – 
дождь не размоет и крот не подроет…

*   *   *
Только солнечный луч над тобою – 
выше нет ничего, никого.
Лишь земля под твоею стопою,
человеческое существо.
Проживи – хоть светло, хоть угрюмо – 
честным перед природой своей:
никому поклоняться не вздумай
и топтать никого не посмей.


--
РУДЕНКО Александр Анатольевич родился в 1953 году в Москве. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Автор ряда книг стихотворений и прозы, а также переводов поэзии. Стихи переводились на болгарский, английский, испанский, французский, немецкий и другие языки. Член Союза писателей России. Почётный член Союза писателей Болгарии. Лауреат болгарской Международной Ботевской премии. Живёт в России и в Болгарии.