“Я верю в человека”
АЛЕКСАНДР РЯЗАНЦЕВ
В УГЛУ, С КНИГОЮ
Подборка рецензий на книги отечественных авторов 2021-2026
Свобода жить так, как хочется
Иван Шипнигов. «Стрим». – М.: Лайвбук, 2021. 480 с.
Каждый раз, когда мы произносим какую-то фразу – «Вам до «Пятёрочки» и налево», «Чек нужен?», «В смысле??», «А можно, пожалуйста, два эспрессо» и проч. – кажется, будто слова прозвучали, смысл, заключённый в них, передался собеседнику в сознание, тот как-то отреагировал – и всё. Слова родились, выполнили своё предназначение и умерли.
Но так ли это?
Американский фантаст Нил Гейман в своей книге о писательском ремесле «Вид с дешёвых мест» пишет следующее: «Я верю, что идею трудно убить, потому идеи невидимы, очень заразны и очень проворны». Что же им позволяет быть такими заразными и проворными? Как раз-таки слова, которые, отзвучав, не умирают, а передаются вместе со смыслами в чью-то чужую голову, такие же невидимые, заразные и проворные. И открытые для того, чтобы их перенесли на бумагу, сбросив мантию-невидимку, помогли обрести плоть.
Иван Шипнигов, финалист премии «Национальный бестселлер» и автор сборника рассказов «Нефть, метель и другие весёлые боги», в своём дебютном романе использует слова, услышанные им в метро, в кафе, на лекциях, на работе, везде, где можно встретить людей, для того, чтобы показать срез современного московского общества, нарисовать портрет современного прекариата – людей, которые работают не по профессии.
Это московский роман, однако он не столько о нашей столице, сколько о людях, которые в ней живут, – потомственных москвичах, которых с каждым годом становится всё меньше и меньше, приезжих, которых с каждым годом становится всё больше и больше, молодых людях, пенсионерах, мигрантах. Концепция невольно напоминает книгу прозы Романа Сенчина «Московские тени», в которой в хронологическом порядке собрано несколько рассказов, написанных автором в разное время, о людях из умирающего среднего класса, что пытаются справиться с вечными, непрекращающимися проблемами. Собственно, «Московские тени» и «Стрим» можно поставить на одну полку, однако в них есть существенные различия: если героев Сенчина объединяет концепция, то героев Шипнигова – ещё и сюжет.
Роман Ивана Шипнигова разбит на шестьдесят шесть глав, каждая из которых представляет собой либо диалоги между основными действующими лицами «Стрима», либо своеобразные дневниковые записи того или иного персонажа. То есть в романе используются две формы: если одна призвана добавить роману динамики, особенно в те моменты, когда несколько героев собираются вместе, то вторая призвана раскрыть персонажей, показав читателю, как они говорят, пишут – и, по итогу, думают. Каждый это делает в силу своего образования и начитанности: так, мелкий офисный служака Алексей, скопидом до мозга костей, пишет в интернет-стиле – без заглавных букв, с массой ошибок, которые попадаются в такие удачные моменты, что сразу становится ясным, что текст его записей намеренно сконструирован и написан очень образованным филологом. Наташа, работающая в обувном бутике и девушка красивая, простая, с набором типичных достоинств и недостатков, тем не менее очаровывает своей прямолинейностью и здравым взглядом на жизнь. Её самостоятельность и искренность чувствуются особенно ярко, когда читатель прорывается сквозь массу орфографических, пунктуационных и смысловых ошибок, которые героиня совершает в своих текстах. А вот поклонница Достоевского Настя, филолог и книгочей, пишет поначалу вычурно, правильно, но шаблонно, что демонстрирует полное отсутствие у неё воображения. Впоследствии она станет писать совсем по-другому – когда жизнь нехило побьёт её, и та наконец-то откроет глаза и увидит реальность такой, какая она есть, а не какой хочет показаться.
Героев-рассказчиков будет ещё много: пенсионер Владимир Георгиевич, который несмотря на возраст сохранил свою чувственность и сочувствие к окружающим, охранник Витя, который за глупыми неприличными шутками скрывает внутреннюю порядочность, феминистка Катя, за своей убеждённостью в конкретные идеи прячущая абсолютную неуверенность и неподготовленность к жизни, – все особенности их характеров раскрываются исключительно через монологи и диалоги. В «Стриме» не встречается ни одной авторской ремарки – можно сказать, что эта книга состоит из распечатанных версий заметок, набросанных в смартфоне, страниц из дневников, постов в интернете, расшифровок интернет-стримов и подкастов, а также диалогов из находящегося в работе сценария телесериала. И читается эта книга, несмотря на кажущуюся сложность и бессистемность, очень увлекательно, так как она продумана от самого первого и до последнего слова.
Стоит отметить, что Иван Шипнигов не только прозаик, но и сценарист, – так, он выступает в качестве одного из сценаристов сериала «Руммейт» про нескольких молодых людей, снимающих большую квартиру в центре Москвы. Собственно, «Стрим» можно назвать если не новеллизацией сериала, то, безусловно, его творческим продолжением, потому что материал, ставший основой для кино и книги, достаточно схож. Автор внимательно слушает, как разговаривают люди, записывая их речь на внутренний диктофон и используя её в последующей работе, чтобы добавить тексту убедительности. Это, вкупе с набором довольно типических для своего социального статуса характеристик всех действующих в романе персонажей, создаёт эффект уникальности и достоверности – перелистывая страницу за страницей, невольно пытаешься вспомнить, а с кем же из таких вот Алексеев ты знаком лично, сколько таких Наташ ловко обвели тебя вокруг пальца, сколько Вить не пускали тебя в ночной клуб или рассказывали неприличные анекдоты за кружкой тёмного пива. Обращаясь к собственному читательскому опыту, могу сказать, что похожие впечатления у меня вызывала ещё только одна книга – «Мёртвые души», после которой невозможно не задуматься, сколько тебя окружает Маниловых, Коробочек и Собакевичей.
Однако если у Николая Васильевича Гоголя присутствует множество давно ставших классическими описаний и лирических отступлений, то роман Ивана Шипнигова ограничен прямой речью героев и диалогами, за которыми, однако, кроется вполне увлекательная сюжетность. Сюжет, кстати, вполне напоминает сериал, вернее, довольно длинный фильм, разбитый на четыре серии: первая нас знакомит с героями и собирает их вместе, во второй герои начинают меняться, равно как и их карьера, взаимоотношения, третья повествует о новой жизни персонажей, внутреннем росте многих из них, душевных переменах (хочется верить, что к лучшему – всё-таки многие уже начинают писать гораздо грамотнее, так как понимают, что без этого карьеру не построишь – то есть взрослеют, растут) и их новых проблемах, тогда как четвёртая – это стрим. Персонажи отказываются от жизни реальной, скучной, пресной, полной неуверенности и предательства, и постепенно переходят в интернет-пространство, где ведут блоги на YouTube, проводят мастер-классы и тренинги, участвуют в стендапах, – иными словами, находят в воображаемом пространстве новые заработки, возможности, так как понимают, что реальность им уже не по зубам. Важную роль здесь играет пандемия коронавируса, зародившая в людях страх вечного заточения.
Лучший способ побороть этот страх – посмотреть ему в лицо. И понять, что мир стал совсем другим, а виртуальность подменяет не только реальный мир, но и убеждает отказываться от прежних источников сохранения и распространения информации – романов, письменных блогов, дневников. Иными словами, письменного текста. На смену письменному тексту приходит стрим – конечно, тоже текст, но создаваемый не буквами, а словами. Да, теми самыми словами, которые мы произносим каждый день, как на улице, так и в интернет-пространстве. И смыслы, которые мы этими словами передаём, приносят героям, может, и временную, иллюзорную, но свободу. Свободу жить так, как хочется.
Там, где факты молчат
Вера Чайковская. «Орест Кипренский. Дитя Киприды». –
СПб: Лимбус-пресс, 2022. 224 с.
Чужая душа – потёмки. Это касается не только анонимов в социальных сетях, уличных прохожих или недавно приобретённых приятелей, но и друзей, родных, которых порой совсем не узнать – во время глобальных социально-политических конфликтов реальность, становясь новой, так сильно давит, что кто-то теряет прежний облик. Остаётся искать утешение в искусстве, изучая облики, запечатлённые на холсте. Времена меняются, а изображённые на холсте герои остаются прежними. Это дарит веру в преемственность.
Имя Ореста Кипренского, одного из художников, подаривших нам такую веру, знакомо каждому, кто учился в школе. Сразу вспоминается знаменитый портрет Александра Сергеевича Пушкина в клетчатом шотландском пледе, позади которого стоит, отвернувшись, Муза с лирой. Вроде бы очень известный портрет. Культовый. Но как же его писали? С натуры. То есть, Пушкину нужно было лично встретиться с Орестом Кипренским, позировать, разговаривать, улыбаться… Тут перед глазами появляется уже не застывший во вневременьи портрет, а живой человек. Прошлое, таящееся за красками, проникает в душу и пробуждает воображение. Невольно задаёшься вопросом: как же создаются картины?
Ответ можно найти в новой книге искусствоведа и новеллиста Веры Чайковской «Орест Кипренский. Дитя Киприды». Это не художественный роман, а исследование, в котором автор, опираясь на обнаруженные в ходе своих изысканий факты, пишет собственное, масштабное полотно, на котором изображён творческий путь одного из лучших русских художников: начиная с рождения, тайны его происхождения и имени, юной влюблённости в зазнавшуюся особу, ради которой тот пробился во время военного парада к государю Павлу I и попросился в солдаты в наивной надежде стать рыцарем и добыть любовь, до его последних лет жизни и неожиданной смерти в тёплой сердцу Италии, куда он стремился всю жизнь. Кипренский прожил в Риме несколько лет, но был вызван обратно, в Россию, чтобы послужить стране – в том числе написать знаменитый портрет Пушкина. Тем не менее, его волшебная связь с Италией не прервалась; она скучала по нему, звала, и так искренне, что жизнь помогла Кипренскому вернуться на любимую землю – и найти в ней свою могилу.
Стиль Веры Чайковской удивляет своей естественностью, благодаря которой анализ и художественное повествование смешиваются в крепкий, придающий сил коктейль, после которого самому хочется написать что-нибудь хорошее. Книга, разбитая на восемнадцать неравномерных по объёму глав и украшенная небольшим альбомом с картинами Ореста Кипренского, несколько неоднородна: автор вступает на зыбкую почву, работая в документальном жанре, но не брезгуя заполнять тёмные лакуны неизвестности (а таких лакун в биографии Ореста Кипренского, вокруг которых вот уже несколько столетий ведутся дискуссии, предостаточно) небольшими художественными зарисовками. Мало кто сумел бы сделать это так, чтобы текст ощущался как лёгкое дыхание, свободно, сбалансированно; у Веры Чайковской это получилось – она пишет просто, но выбирает очень точные, соответствующие эпохе и внутреннему мироощущению художника слова, которым веришь, хоть ты и не жил в XIX веке и Ореста Кипренского лично не знал:
«Кипренский тихо рассмеялся и выхватил из рук Ваньки лопату. Луна осветила двор, невдалеке засияла Волга, а на деревьях в саду вспыхнули ветки. Он обязательно нарисует пейзаж – с луной, рекой и деревьями в отсветах и бликах, когда тоскливая тишина ночи наполняется предчувствием грядущих блаженных преображений».
«Орест Кипренский. Дитя Киприды» хоть и представляет собой исследование жизни художника, но читается как роман, чьи строки порой звучат словно чудесная поэзия. Такой несколько вольный подход на самом деле не просто положителен, но необходим для создания убедительного портрета художника, чья биография полна тёмных пятен, будто бы сошедших с обеденного стола Бальзака. Кстати, классику французской литературы, как и многим другим писателям и художникам эпохи Кипренского, автор уделяет место в книге, тем самым расширяя контекст и распахивая дверь, ведущую в прошлое:
«Его спутником по дилижансу станет сам Оноре де Бальзак, возвращающийся из Петербурга в Париж… Оказывается, тот не только неумеренно пил кофе (о чём мы давно прочли), но и любил проветренные комнаты в отелях, хорошее вино и качественную еду, не терпел курения в дилижансе, то есть по современным меркам был человеком «экологического сознания».
«Орест Кипренский. Дитя Киприды» Веры Чайковской – это своего рода приглашение прокатиться на призрачной карете в компании с творческими людьми. Они постепенно оживают; замершие в прошлом образы обрастают плотью. И пусть не всё, что они говорят на страницах книги, звучало когда-либо в действительности – всё-таки в тексте присутствует много авторских допущений. Однако эти фантазии, основанные на фактах, понимании автором исторического контекста, его потрясающей эрудиции и чувстве языка былой эпохи, дают Вере Чайковской возможность пройти сквозь тьму неизвестности – к свету. Там, где факты молчат, отчётливо заметны лёгкие, уверенные штрихи Веры Чайковской, рисующей словами настоящие портреты тех, кого мы, оказывается, совсем не знаем – и чьим примером после знакомства можем смело руководствоваться по жизни. Ведь жизнь, как и прошлое, полна тайных мест и умолчаний.
Ненастоящий детектив
Вера Богданова, «Семь способов засолки душ». – М.: АСТ,
Редакция Елены Шубиной, 2024. 316 с.
С каждым годом становится всё заметнее: границы между литературой и медиапродуктами размываются. Так, новая книга Веры Богдановой «Семь способов засолки душ» создавалась сразу в формате аудиосериала – по сути, аудиокниги с редкими музыкальными вставками. Каждая глава – отдельный часовой эпизод. Печатная же версия появилась позже и воспринимается скорее как сопровождающий текст, чем оригинал. Отсюда – специфика повествования: неспешное развитие действия, преобладание описаний, медитативный темп, ощутимая зависимость от мастерства чтеца.
И это не формальный момент: роман выстроен так, чтобы «звучать в ухе», а не со страниц. Из-за этого читатель, привыкший к бумажным книгам, может почувствовать разочарование. История будто бы всё время собирается начаться, но остаётся в застывшем состоянии, в повторяющемся цикле действий персонажей, их диалогов, воспоминаний, видений главной героини – Ники, дочери маньяка-шамана, основавшего крупнейшую секту на Алтае, фрагментов воспоминаний и внутренней речи главной героини.
Авторы XXI века всё чаще пытаются писать так, чтобы «было как в кино». Здесь этот принцип доведён до максимума. Богданова предлагает не столько текст, сколько раскадровку: камера следует за действием, описания скрупулёзны, детали – визуально точны. Чего стоит одно такое описание: «Кустарник расчерчивает предгорье, как прожилки жира – мраморное мясо. Местность лишь кажется ровной, но на деле это полоса препятствий из кочек и тёмных участков льда в низине – похоже, весной здесь разливается болото». Очень точное и красивое описание. Но сюжет романа выстраивается не только как драматическая структура, но и как поток. Интрига как таковая быстро исчезает, поскольку фабула подчинена описательности, а не действию.
Это создаёт специфический эффект: вроде бы перед нами триллер, но триллера нет. Саспенс есть, а напряжения нет, вместо него перед читателем предстаёт повторяющаяся хроника однотонных, не сильно примечательных образов и ситуаций, часто взятых из западных образцов. Например, бурлящая алая вода, которую в ужасе видит Ника в одной из сцен, явно взята из кубриковской экранизации романа Стивена Кинга «Сияние».
Перейдём к аудиокниге. Текст попеременно читают прославленный артист дубляжа Дмитрий Полонский и (ему помогает как напарник) известная криминальная журналистка Саша Сулим. Такой выбор чтецов сделан явно неспроста – предполагается, что роман должен вызвать аллюзии на первый сезон «Настоящего детектива», почему, как верно отметил критик Андрей Мягков, и был выбран Полонский, официальный голос Вуди Харрельсона, сыгравшего Марти Харта. Саша Сулим явно уступает ему в мастерстве, она непрофессиональный чтец, но это и не так важно – газетные хроники и монологи в её исполнении звучат только убедительнее. И отмечу, что ближе к концу романа она раскрылась. Кстати, в нацеленности на фанатов «Настоящего детектива» можно убедиться, просто посмотрев на обложку – она выполнена в том же стиле, что и заставка сериала.
Отмечу, что в российской прессе это подаётся как достижение, хотя на самом деле такие решения только вредят роману – он попадает в подчинённое отношение к оригиналу, стараясь быть на него похожим, и при этом соответствовать российским реалиям. Но проблема в том, что подобное ориентирование не становится интертекстуальностью в продуктивном смысле. Оно скорее демонстрирует, что текст стремится встроиться в чужой канон, не имея при этом собственной плотности. В результате роман оказывается, повторюсь, в подчинённой позиции: он вторичен по отношению к западным источникам, но и остаётся вне российской литературной традиции.
В результате получается странный гибрид – жанровое произведение, в котором жанр подавлен. Формально «Семь способов засолки душ» – это триллер, по факту – социальная драма с элементами мистики, не вполне доверяющая собственным средствам и потому постоянно перескакивающая с одного регистра на другой.
Важно отметить внимание Веры Богдановой к описываемым фактам – ритуальным убийствам на территории Новосибирска в девяностых и начале нулевых. Через описание «Сияния» автор доносит важную мысль – преступные организации на то и организации, что даже если их закроешь, посадишь в тюрьму верхушку, то оставшиеся члены, адаптировавшись к новым условиям, будут продолжать заниматься тем же самым. Потому секты и продолжают существовать – просто о них мало говорят. Мы как-то привыкли за последние годы, что секты – давно в прошлом и где-то далеко. Роман Веры Богдановой доходчиво и убедительно напоминает – нет, не далеко. Секты есть. Они рядом. И надо быть осторожным. Пожалуй, эта мысль – самое важное достижение Веры Богдановой в «Семи способах засолки душ», за что мы должны её поблагодарить.
«Семь способов засолки душ» – не массовая литература как текст, а массовая литература как медиапроект. Свою задачу он решает частично: атмосфера создаётся, голоса звучат, звучат хорошо, убедительно, саспенс обозначен. Но структурная слабость, зависимость от внешних образцов и неуверенность в жанре не позволяют роману состояться ни как художественное высказывание, ни как сильный жанровый образец. Он удерживает внимание, но не вызывает внутреннего отклика. Причём формально интересен, но в содержательном смысле – поверхностен. Тем не менее именно в такой дихотомии – его историческая точность: это литература, которая ищет себя не в языке, а в медиа.
Сносит башню
Алексей Иванов, «Невьянская башня». –
М.: Альпина.Проза, 2026. – 430 с.
Есть такая хорошая поговорка: коли деньги есть, можно и чёрта заставить муку молоть. Рискну предположить, что она вдохновила Алексея Иванова написать новый роман – с тою лишь разницей, что чёрт поселился не на мельнице, а на заводе прославленного Акинфия Никитича Демидова, основателя горнозаводской промышленности на Урале и в Сибири. Приятно, что писатель, ранее выпустивший фантастический боевик «Вегетация», верен себе и не ограничивается каким-то одним жанром, и на сей раз возвращается к своим основаниям – истории и культуре Урала, его мистике и суровости, прекрасным, полным сложных деталей и языковых оборотов описаниям, которые уже с большим трудом встретишь в современной прозе. Вот, например: «Речка Нейва, запертая плотиной, разливалась необъятным прудом — сейчас он был ровным ледяным полем, — а затем в узком бревенчатом ущелье вешняка, сквозного прореза в плотине, она словно бы рождалась заново и с шумом катилась вниз по огромному деревянному спуску. Кипя чёрной взбаламученной водой, клубясь на холоде белым паром, Нейва огибала завод просторным полукругом и устремлялась дальше по своему прежнему руслу».
Речка кажется живой, сложной, как и характер одного из главных героев книги, Акинфия Демидова. Настоящий управленец, богатейший человек не просто своей эпохи, а за всю историю существования российского государства, он как будто чувствует будущее и ведёт дела абсолютно по-современному – опираясь на труд вольнонаёмных рабочих, а не крестьян, и выплачивая пенсию до самой их смерти, когда те состарятся и отойдут от дел. Очень нетипичный подход для XVIII века – можно сказать, что Демидов опередил своё время. Но, увы, продиктовано это не гуманизмом, а гордыней: «Завод для Акинфия Никитича — да и не только для него — был живым. Был огромным и сложным зверем, созданным из брёвен, кирпича и железа. Вода была его кровью, лари — его жилами, машины — его мускулами. Зверь дышал в глубине фабрик воздуходувными мехами. Огонь печей и горнов был его душой. Он, Акинфий Демидов, сотворил этот завод из мёртвой материи и оживил его, как бог сотворил из мёртвой глины человека и даровал ему жизнь. И Акинфий Никитич любил свой завод — все свои заводы, — как бог любил человека, всех людей, и ничто с ними не происходило без его воли».
С таким подходом к делу тяжело пережить момент, когда начинают происходить вещи, на которые ты повлиять не можешь, как бы ни хотел – Невьянский завод, «столица» промышленной империи Демидова, останавливается. Но причина не в бунте, не в поломке и не в царских чиновниках. На завод напал демон – впоследствии выясняется, что это древний вогульский (то есть мансийский) огненный дух, который сжигает работников одного за другим, и никакие деньги, никакая власть не могут его остановить.
Дух оказывается метафорой того самого индустриального будущего, которое Демидов так старательно приближал. Ведь Россия XVIII века — страна аграрная, патриархальная, живущая по церковному календарю и крестьянскому циклу, тогда как на демидовских заводах уже вызревает иной менталитет: машинный, безжалостный, где человек — лишь придаток механизма, а огонь в печи важнее огня в душе. Акинфий Демидов опередил своё время — и это время обернулось против него самого.
При этом Иванов умело запутывает следы: религиозный аспект романа выходит на первый план благодаря развёрнутой старообрядческой линии. Читатель ждёт, что ответы будут найдены в вере, в расколе, в противостоянии старого и нового благочестия. Тем более что именно раскольники — главная рабочая сила на заводах Демидова, и именно на них ополчается горный начальник Татищев. Но эта линия оказывается искусным отвлекающим манёвром, призванным усилить интригу и заставить нас искать нечистого там, где его нет.
Дьяволом оказывается не только вогульский дух, но и сам Акинфий Демидов, решивший взять его себе на службу. На протяжении всего романа в нём борются совесть и гордыня, и последняя по итогу побеждает. И кто знает, может быть, Урал стал бы полноценным Адом, не появись Матвей Лычагин, подлинный главный герой «Невьянской башни» и, пожалуй, один из самых положительных и приятных персонажей, вышедших из-под пера Алексея Иванова, – заводской мастер, который один за другим теряет друзей и коллег, погубленных демоном. С Демидовым его связывает одна и та же женщина – Невьяна, былая любовь, которая ушла в наложницы и домоправительницы к Акинфию Демидову: «Красивая?.. За свой век он подмял немало красивых баб. Не в красе дело. Порой в человечьем роде встречается порода, как среди простого железняка встречаются магниты. Магниты будто бы хранят божий замысел на железо — так что порода и есть отсвет божьего замысла».
Очень точная и любопытная мысль, хотя сложно понять, чем именно она смогла пленить такого человека, как Акинфий Демидов – быть может, своей хитростью и склонностью к предательству, с чем столкнулся бедный Лычагин в ходе развязки романа. Вообще роман очень богат на колоритных персонажей вроде тех же Лычагина и Демидова, или старовера Родиона Набатова, или весельчака Кирши, или подвижницы Лепестиньи… Они проникают под кожу, начинают жить в твоей душе. И на их фоне красавица и классическая «сильная женщина» в суровом мужском мире Невьяна кажется очень cлабой, однобокой. Думаю, автор мог бы сделать её характер более запоминающимся – тем более что ему прекрасно это удаётся с другими персонажами. Слабость центрального женского образа, вкупе с небольшими стилистическими ошибками вроде неточного обозначения столицы Урала – герои, да и сам автор, называют его то «Екатеринбургом», то «Екатеринбурхом», несколько смазывают общее впечатления от «Невьянской башни», которая, тем не менее, остаётся образцом настоящей, профессионально написанной литературы. Хотя бы за такие строки: «Окна, обращённые к закату, прощально и густо багровели, а на синих стёклах с другой стороны лунный свет уже обрисовал завитки изморози. В непрочной тишине башни звучно цокали куранты, отсчитывая время». Это настоящий русский язык, от которого сносит башню – и хочется съездить в Невьянск, чтобы увидеть её вживую. Если книга вызывает уже одно такое желание – увидеть места, где не был, или если ты узнаёшь много новых, старинных слов, понимая богатство нашего языка, – то она уже написана не зря.