АЛЕКСАНДР СЕВАСТЬЯНОВ НАШ СОВРЕМЕННИК № 7 2026

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

АЛЕКСАНДР СЕВАСТЬЯНОВ

Н. Я. ДАНИЛЕВСКИЙ КАК ПРОРОК  И КАК ЛЖЕПРОРОК

По мере того как время развёртывает наглядную картину новейшей истории1, в сознании историософов возникают, касательно нашей страны России, довольно ясные картины не только исторической ретроспективы, но и перспективы. Которые ещё каких-то 150 лет тому назад представали лишь в гадательном варианте и во многом скрывались в “грядущей тьме времён”.

Первым, кто предпринял серьёзную попытку увидеть будущее России сквозь оную “тьму”, был Николай Данилевский, представивший публике капитальную историософскую контроверзу одиозному “Философическому письму” Чаадаева. В сущности, эти два имени знаменуют собой две хронологически первые попытки глубоко осмыслить судьбу России в настоящем и будущем, а также её роль и место в мире (если, конечно, не считать наивную эсхатологию в духе клерикального концепта “Москва — третий Рим” или не менее наивную полемику славянофилов и западников и т.п.).

В XXI веке, отчасти в связи со 150-летним юбилеем выхода книги “Россия и Европа”, фигура Данилевского стала необыкновенно привлекательной для обсуждения и даже “медийной”. Ему посвящаются статьи2 и монографии3, о нём пишут диссертации4, его творчество становится объектом дискуссий5 и служит предметом изучения в рамках теории цивилизаций6. 27 февраля 2019 года в Петербурге прошло заседание регионального отделения Изборского клуба на тему “Россия и Европа”— книга о прошлом или о будущем? К 150-летию издания произведения Н.Я.Данилевского”. Также этой знаменательной дате было посвящено 138-е заседание семинара “Русская мысль” в Русской христианской гуманитарной академии имени Ф.М.Достоевского 22 ноября 2019 года.

Особое значение фигуре Данилевского придается в Крыму, с которым тесно связан жизненный путь учёного. К 200-летию Н.Я.Данилевского Крымским киномедиацентром снят документальный фильм “Данилевский. Путь России”. В Институте общественных наук и международных отношений Севастопольского государственного университета открыта аудитория имени Николая Данилевского и действует дискуссионный студенческий клуб “Студенческая евразийская ассамблея имени Н.Я.Данилевского”, созданный специально для обсуждения вопросов, связанных с идеями учёного. Мероприятия, проходящие в рамках изучения дисциплины “Основы российской государственности”, включают в себя круглые столы и семинары.

Более того, новая актуальность Данилевского как автора упомянутой книги ярко проявилась и в том, что “без малого полтора столетия спустя Данилевского начал цитировать и Владимир Путин. А потому есть надежда, что и для него “Россия и Европа” стала настольной”. В частности, наш президент сослался на историософа в Валдайской речи в октябре 2022 года7.

Такой интерес к Данилевскому во многом объясняется тем, что сегодня впервые со времён свержения татаро-монгольского ига в повестку дня встало не сближение России с Европой, не “возвращение” России в европейский дом народов, а, напротив, разминовение с Европой. Наш казус сегодня в том, что Европа очевидно предала самоё себя, извратила свою былую программу, превратилась в Анти-Европу, недостойную подражания. В неё теперь уже нельзя стремиться, как в XIX и даже ХХ веке, это было бы смешно и жутко. И в этих новых условиях некоторые положения знаменитой книги “Россия и Европа” вполне справедливо рассматриваются как пророческие, предуказавшие нашей стране траекторию исторического движения.

Вместе с тем, суровая реальность наших дней позволяет выделить и подчеркнуть в учении Данилевского моменты не только справедливые, оправдавшиеся ходом времени, но и явно ошибочные, не подтвержденные развитием событий в мире. Так сказать, макрополитические ошибки историософа, продолжать поддерживать которые попросту опасно, хотя многим отечественным кадрам это свойственно.

В связи со сказанным мне захотелось провести своего рода инвентаризацию наследия выдающегося мыслителя, отделив для публики те его тезисы, которые могут быть названы пророчествами, от тех, что представляются мне лжепророчествами, поскольку не только не сбылись, но и не имеют шансов сбыться. Сам Данилевский такую работу сделать не мог, поскольку будущее не было открыто ему в должной степени, но также и потому, что он с одинаковой верой и энтузиазмом отстаивал все свои идеи.

Итак —

ПРОРОЧЕСТВА

Прежде всего надо отдать должное широкой эрудиции Данилевского, охватывающей историю науки и религии, а также области отдельных наук — астрономии, химии, ботаники, зоологии, антропологии. Не говоря о всемирной истории и других важных предметах. Биолог (уточню: ихтиолог) по образованию и первоначальному роду деятельности, он обладал систематическим умом и всю свою жизнь продолжал напитывать его фактами и смыслами, помогающими постичь общие закономерности истории и политики как областей знания, стоящих в сфере постижения жизни на втором месте после биологии. Следует признать, что историческая подготовленность Данилевского — на уровне науки своего времени. Но... сама эта наука была далеко не на уровне наших дней. Разумеется, Данилевский в том не виноват, но по указанной причине доверять ему можно далеко не во всём.

Но, как говорится, что хорошо — то хорошо. Ниже я перечислю идеи Данилевского, чью истинность верифицировал ход исторических событий. Ссылки все даются в конце цитат в скобках с указанием страниц по изданию: Н.Я.Данилевский. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. — СПб., Глаголъ, 1995.

Главная идея (и главная заслуга) книги Данилевского в том, что он впервые с такой непреклонностью и принципиальностью заявил тезис об экзистенциальной неевропейскости русских и происходящей отсюда необходимости освобождения России от еврозависимости, даже о необходимости открытого противостояния с Европой. Сегодня, когда эта идея всерьёз осуществляется на наших глазах, имея чёткую перспективу лишь на эскалацию, тексты Данилевского нельзя назвать иначе как пророчеством.

Для того чтобы подойти к указанному тезису, Данилевскому вначале пришлось констатировать со всей определённостью то, что и до него прозревали порой некоторые мыслители (например, Пушкин), но не формулировали так жёстко и однозначно. Я имею в виду вечную враждебность Европы к России, нашу обоюдную некомплиментарность, если использовать удачный термин Льва Гумилёва.

Вечная враждебность Европы к России

Данилевский сразу берёт быка за рога, давая важнейшей главе своей книги название: “Почему Европа враждебна России?” В дальнейшем он предлагает тому различные объяснения, вплоть до биологических, но вначале однозначная констатация: мы — враги. Он пишет более чем определённо: “Европа не случайно, а существенно нам враждебна; следовательно, только тогда, когда она враждует сама с собою, может быть она для нас безопасною” (с. 376).

Основное доказательство тезиса Данилевский видит в извечно несправедливом отношении европейцев к России и русским. Причем любых европейцев как таковых, независимо от их политических или религиозных взглядов. Он очень убедительно и наглядно приводит в пример ситуацию, возникшую в связи с Крымской войной, которая “показала нам, что ненавидела нас не какая-либо европейская партия, а, напротив того, что каковы бы ни были разделяющие Европу интересы, все они сливаются в общем враждебном чувстве к России. В этом клерикалы подают руку либералам, католики — протестантам, консерваторы — прогрессистам, аристократы — демократам, монархисты — анархистам, красные — белым, легитимисты и орлеанисты — бонапартистам” (с. 251).

Данилевский подчёркивает предвзятость европейского взгляда на Россию, который всегда исходит из презумпции некоей её вины, хотя для такого подхода никаких причин объективно не существует. Он правомерно указывает на то, что Россия не раз “вмешивалась в судьбы Европы; но каков был повод к этим вмешательствам? В 1799, в 1805, в 1807 годах сражалась русская армия, с разным успехом, не за русские, а за европейские интересы. Из-за этих же интересов, для неё собственно чуждых, навлекла она на себя грозу Двенадцатого года; когда же смела с лица земли полумиллионную армию и этим одним, казалось бы, уже довольно послужила свободе Европы, она не остановилась на этом, а вопреки своим выгодам, — таково было в 1813 году мнение Кутузова и вообще всей, так называемой, русской партии, — два года боролась за Германию и Европу и, окончив борьбу низвержением Наполеона, точно так же спасла Францию от мщения Европы, как спасла Европу от угнетения Франции. Спустя тридцать пять лет она опять, едва ли не вопреки своим интересам, спасла от конечного распадения Австрию, считаемую, справедливо или нет, краеугольным камнем политической системы европейских государств. Какую благодарность за всё это получала она, как у правительств, так и у народов Европы, — всем хорошо известно” (имеется в виду Крымская война). И, несмотря на то, что Россия принесла огромные жертвы на алтарь европейских интересов, в её адрес продолжали раздаваться несправедливые упреки и инвективы: “Россия, — не устают кричать на все лады, — колоссальное завоевательное государство, беспрестанно расширяющее свои пределы, и, следовательно, угрожает спокойствию и независимости Европы. Это — одно обвинение. Другое состоит в том, что Россия будто бы представляет собой нечто вроде политического Аримана, какую-то мрачную силу, враждебную прогрессу и свободе” (с. 18-19).

Нетрудно видеть, что со времён Данилевского ничего не изменилось в отношении к России со стороны Европы, в глазах которой мы по-прежнему агрессоры и узурпаторы, с той только разницей, что в те годы нас попрекали Прибалтикой и Польшей, а сегодня — Украиной. Не вдаваясь при этом в реалии русско-украинских отношений (как не вдавались европейцы в отношения русско-польские или русско-прибалтийские) и даже не оглядываясь на то, что Украина не сделала для Европы ничего хорошего, а Россия — ничего плохого.

Исходя из ясного понимания такого экзистенциального противостояния Европы и России, Данилевский строит предположение, которое сегодня представляется совершенно оправданным: “Пусть бы соседи ополчились на Россию и, победив, стали бы распоряжаться с нею по произволу. Пусть отняли бы шведы Финляндию и даже Лапландию до Белого моря, пруссаки — якобы немецкий Прибалтийский край и часть Ковенской губернии, для сохранения связи; пусть восстановленной Польше с Западною Галициею отдали бы весь Северо-Западный край, Австрии в соответствии с теорией особой русинской народности — Волынь, Подолию и Киев, а Румынским княжествам — Бессарабию, Турции — Крым и Закавказье, последнее хоть пополам с Персией. Услышался бы в Европе хотя бы один голос в пользу России, во имя принципа нарушенного равновесия? Конечно, ни одного! Все бы нашли, напротив, что этим-то и утверждено равновесие настоящим образом” (с. 377).

Подобное предположение решительно отсекает какую-либо возможность русско-европейского взаимопонимания и мало-мальски доброжелательных взаимоотношений, и сегодня мы видим этому вполне недвусмысленное подтверждение в политической практике. Ведь всё осталось, как было, ничего не меняется, и Данилевский прозорливо разглядел это еще тогда. А.А.Галактионов, чья статья предваряет книгу “Россия и Европа” в издании 1995 года8, подчёркивает, что тезис “Европа враждебна России” находит в изложении Данилевского подтверждение всей историей нашей страны, и также подтверждается современностью вплоть до наших дней:

“Русское государство пережило нашествие с Востока, долго отражало агрессивно-разбойничьи нападения с Юга, но основная опасность, как показывает Данилевский, постоянно угрожала с Запада. Лозунг Drang nach Оsten стал, по существу, общим для всей Европы. Он начал осуществляться еще германскими племенами, вытеснившими славян из Померании, Пруссии, долин Одера и Эльбы, Дуная. Затем на Русь шли ливонцы, шведы, литовцы, поляки, немцы, французы, опять немцы. В 1854-1855 годах Россия подверглась агрессии со стороны коалиции европейских государств (Англия, Франция, Неаполитанское королевство, при выжидательной позиции Австрии), поддержавших Турцию в Крымской войне. Сейчас к этому перечню можно добавить захват русских земель в Первую мировую войну, вторжение германских армий в 1918 году, интервенцию Антанты, Великую Отечественную войну 1941–1945 годов...

В середине XIX века, конечно, никто не мог бы представить и поверить, что достигнутое, наконец, в наши дни вхождение России в “Европейский дом” совершилось на условиях ухода из Восточной Европы, одностороннего разоружения и — в нарушение Хельсинкских соглашений — перенесения границ на Севере к Ивангороду, Пскову, Смоленску, на Юге — к Ростову.

Как известно, критерием истины является практика, а в истории — осуществление предвидения или последствия забытого предостережения. И значит, в данном случае правота Данилевского неоспорима” (с. IX).

С этим нельзя не согласиться.

Мы для Европы “чужие”, мы взаимно некомплиментарны

Предвзятость, предубеждение европейцев (причем тотальные) по отношению к русским представляли для Данилевского своего рода научную загадку, вызов его интеллекту. Он ставил проблему так:

“Всё показывает, что Россия не честолюбивая, не завоевательная держава, что в новейший период своей истории она большей частью жертвовала своими очевиднейшими выгодами, самыми справедливыми и законными, европейским интересам, — часто даже считала своей обязанностью действовать не как самобытный организм (имеющий своё самостоятельное назначение, находящий в себе самом достаточное оправдание всем своим стремлениями и действиям), а как служебная сила. Откуда же и за что же, спрашиваю, недоверие, несправедливость, ненависть к России со стороны правительств и общественного мнения Европы?..

Обращаюсь к другому капитальному обвинению против России. Россия — гасительница света и свободы, тёмная, мрачная сила, политический Ариман, как выразился я выше. У знаменитого Роттека высказана мысль, — которую, не имея под рукой его Истории, не могу, к сожалению, буквально цитировать, — что всякое преуспеяние России, всякое развитие её внутренних сил, увеличение её благоденствия и могущества есть общественное бедствие, несчастие для всего человечества. Это мнение Роттека есть только выражение общественного мнения Европы. И это опять основано на таком же песке, как и честолюбие, и завоевательность России” (с. 35-36).

Указанные предвзятость и предубеждение проявляются не только на уровне большой политики, но и, что очень неприятно, но очевидно, на уровне повседневных, бытовых даже отношений. Данилевский наблюдательно отмечает:

“Вешатели, кинжальщики и поджигатели становятся героями, коль скоро их гнусные поступки обращены против России. Защитники национальностей умолкают, коль скоро дело идёт о русской народности...

Прочтите отзывы путешественников, пользующихся очень большой популярностью за границей, вы увидите в них симпатию к самоедам, корякам, якутам, татарам, к кому угодно, только не к русскому народу; посмотрите, как ведут себя иностранные управляющие с русскими крестьянами; обратите внимание на отношение приезжающих в Россию матросов к артельщикам и вообще биржевым работникам; прочтите статьи о России в европейских газетах, в которых выражаются мнения и страсти просвещённой части публики; наконец, проследите отношение иностранных правительств к России. Вы увидите, что во всех этих разнообразных сферах господствует один и тот же дух неприязни, принимающий, смотря по обстоятельствам, форму недоверчивости, злорадства, ненависти или презрения. Явление, касающееся всех сфер жизни — от политических до обыкновенных житейских отношений, — распространённое во всех слоях общества, притом не имеющее никакого фактического основания, может внедриться только в общем инстинктивном сознании той коренной розни, которая лежит в исторических началах и в исторических задачах племён” (с. 40–43).

Между тем, этот факт имеет свою политическую проекцию, которая также со всей очевидностью проявилась в ХХ-XXI вв.: “Европа не признает нас своими. Она видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, а вместе с тем такое, что не может служить для нее простым материалом, из которого она могла бы извлекать свои выгоды, как извлекает из Китая, Индии, Африки, большей части Америки и т.д.” (с. 40-41).

Как настоящий учёный, Данилевский не мог не задаться вопросом о причинах такого явно предвзятого, несправедливого отношения Европы к России. Основную причину он видел в том, что сегодня мы бы назвали этнической “некомплиментарностью” между европейскими народами и народом русским: “Одним словом, удовлетворительное объяснение как этой политической несправедливости, так и этой общественной неприязненности можно найти только в том, что Европа признаёт Россию и Славянство чем-то для себя чуждым, и не только чуждым, но и враждебным. Для беспристрастного наблюдателя это неопровержимый факт” (с. 43).

Вот где разгадка! Наш пример показывает и доказывает: быть европеоидом в биологическом смысле — еще не значит быть европейцем в смысле социальном, культурном и политическом. Мы — этнически (“этнографически”) разные, притом настолько, что внутренне плохо совместимы, то есть именно некомплиментарны.

Данилевский делает из данного факта единственно верный вывод и формулирует его первым в истории с такой чёткостью, определённостью и неопровержимостью: России “ничего не остаётся, как войти в свою настоящую, этнографическими и историческими условиями предназначенную роль и служить противовесом не тому или другому европейскому государству, а Европе вообще, в ее целости и общности” (с. 340).

Что ж, наша заветная цель, как видно, была уже тогда чётко определена и обозначена на всю перспективу. Осталось только её осуществить.

Экзистенциальная неевропейскость русских,
необходимость открытого противостояния с Европой
и освобождения от еврозависимости

Как известно, дьявол сидит в деталях, и Данилевский не был бы собой, если не попытался бы детально разобраться: почему пути русских и европейцев настолько непоправимо и далеко разошлись между собой? Что привело нас к неизбывной конфронтации? Название очередной главы его книги — “Европа ли Россия?” — ставит проблему ребром, максимально прицельно, что для него обычно. Задаваясь вопросом, принадлежит ли Россия к Европе, он обращается к европейским духовным истокам и отвечает так:

“К сожалению или к удовольствию, к счастию или несчастию — нет, не принадлежит. Она не питалась ни одним из тех корней, которыми всасывала Европа как благотворные, так и вредоносные соки непосредственно из почвы ею же разрушенного древнего мира, — не питалась и теми корнями, которые почерпали пищу из глубины германского духа. Не составляла она части возобновлённой Римской империи Карла Великого, которая составляет как бы общий ствол, через разделение которого образовалось все многоветвистое европейское дерево, — не входила в состав той феократической федерации, которая заменила Карлову монархию, — не связывалась в одно общее тело феодально-аристократическою сетью, которая (как во времена Карла, так и во время своего рыцарского цвета) не имела в себе почти ничего национального, а представляла собой учреждение общеевропейское в полном смысле этого слова...

Не знала Россия и гнёта, а также и воспитательного действия схоластики и не вырабатывала той свободы мысли, которая создала новую науку; не жила теми идеалами, которые воплотились в германо-романской форме искусства. Одним словом, она не причастна ни к европейскому добру, ни к европейскому злу; как же может она принадлежать к Европе? Ни истинная скромность, ни истинная гордость не позволяют России считаться Европой” (с. 48-49).

С тех пор, как Данилевским были написаны эти строки, прошло много лет. Они принесли с собой некое новое понимание, позволяющее подкорректировать идеи нашего историософа.

Во-первых, надо заметить, что фундамент европейской и русской ментальности действительно имеет под собой разные основания. Но этот тезис следует расширить и углубить. Задаваясь вопросом, что есть Европа в культурно-историческом смысле, Данилевский указывал вполне однозначно: “Ответ на это — самый определённый и положительный. Европа есть поприще германо-романской цивилизации — ни более, ни менее; или, по употребительному метафорическому способу выражения, Европа есть сама германо-романская цивилизация” (с. 48). Но ведь дело тут вовсе не только в “глубинах германского духа”, к которым Россия не причастна, и не только в школе философской и эстетической мысли, которую она не проходила. А дело в том, что у нас никогда не было с европейцами по-настоящему общей матрицы, наши духовные основы всегда были иными.

Данилевский упирает на германский фактор, но это — явное оценочное преувеличение, ведь на деле вся Европа, включая Германию, стоит на Греции и Риме. Это сделалось особенно заметно именно в те столетия, что мы, русские, провели в изоляции, обусловленной как татаро-монгольским игом, так и взаимоотношениями с пограничными западными соседями. Между тем как для Европы эти столетия были отмечены Ренессансом, Возрождением. Но что же именно возрождали европейцы? Собственную греко-римскую античность, соответствующий пантеон богов и мифологию, запечатленную у Гомера, Аполлодора, Овидия идр., — словом, своё законное и кровное наследие, доставшееся главным народам Западной Европы от Римской империи, под властью которой побывали все они без исключения. Вот какова глубинная матрица всей европейской культуры, основа её основ. Этим она отличается, в частности, от былой ойкумены эллинизма или Византии, поскольку из Азии и Африки эту былую базу вытеснила цивилизация Ислама.

Данилевский не хотел признавать данную зависимость, и в том была, на мой взгляд, его серьёзная промашка. Он вопрошал риторически: “Разве история Европы есть дальнейшее развитие начал исчезнувшего Римского мира?” (с. 72). Но разве нет? Именно от Рима — все главные европейские основы ментальности: право, религия, словесность, а начиная с Ренессанса — и искусство, которое германский мир восторженно признал-таки своим. Сомневаться не приходится: Европа — бывшая римская колония, подчеркну, существовавшая под именами Галлии, Германии, Альбиона, Иберии, Каледонии и проч. — стоит на плечах греко-римской цивилизации, питается её соками. Мифология, философия, историософия — всё оттуда.

Однако надо решительно заявить: вся эта европейская античность и, соответственно, идентичность — не наша, не русская античность и идентичность. Греко-римская мифология никогда не имела к нам никакого отношения, и под властью Рима мы не были. Герои и боги Гомера и Овидия — не наши герои и боги. А наша античность — это богатыри былинного цикла, это Владимир Красно Солнышко и Соловей-разбойник, Змей Горыныч и Тугарин Змеевич, Кощей Бессмертный и Баба Яга и проч.; они, в свою очередь, ничего не значат для типового европейца. Пройдя через Ренессанс, вспомнив с восторгом собственное культурное прошлое, высоко подняв его на щит, народы Европы сразу тем самым резко отдалились от нас, русских.

Средневековье, которое русские, начиная с 1240 года, проживали врозь с основными народами Запада, развело нас с ними еще по одному важному водоразделу: традиции иудейской схоластики и аристотелевско-латинской учёности миновали Русь. Собственно, это разминовение началось ещё раньше, с началом развития в Европе школы, особенно высшей (с XI века), и с образования там единой “учёной республики”, общавшейся на латыни. Русские в эту “республику” никогда не входили, а латынь — “наречие ересиархов” — в свой духовный мир не впускали.

Ещё одна незыблемая основа европейской ментальности, глубоко чуждая русскому народу, никогда не лежала в основе “мышления по-русски”: это римское право со всеми его производными, включая магдебургское право, Хартию вольностей и мн. др. вплоть до идеологии Просвещения, конституционализма и современной нам “религии человекопоклонства” (Патриарх Кирилл). Идея верховенства права — константа европейского типового массового сознания, устоявшаяся вполне уже в Средние века9, но нам, русским — это надо подчеркнуть! — она всегда была и есть чужда абсолютно, фронтально и фатально.

Наконец, христианство, которое, казалось бы, могло предложить русским и европейцам некую общую основу, на самом деле в описываемое время, да и позже, вплоть до наших дней, служило скорее поводом для разделения и противостояния, как мы видим на примере отношения русской церкви к “латинской ереси” и к “немцам некрещёным” — то есть к всевозможным католикам и протестантам, которых она вообще отказывалась признавать за христиан. И это не было случайностью или прихотью русских иерархов, а лишь отражало фундаментальное отличие православия от инославия, закреплённое в теории и на практике.

По названным причинам выход России из-под татаро-монгольского ига и византийского влияния вновь на европейскую арену не привёл её к возвращению в “семью европейских народов”, в “общеевропейский дом”, не сделал её полноправной участницей “европейского концерта”. Ведь нам, русским, в сущности, некуда было “возвращаться”, нечего “возрождать”. Напротив, 250 лет — четверть тысячелетия! — внешней изоляции от Европы обеспечили в духовной жизни эффект дивергенции, расхождения признаков, не столько сблизивший, сколько ещё сильнее отдаливший русских от Запада.

Не случайно современная западная историография упорно и категорически отказывает русским в европейскости. И говорит о том, что Россия — извините, никогда Европой не была, не является и никогда ею не будет. Например, известный историк Мариотт так прямо и утверждал: “Россия не является и никогда не являлась членом европейской семьи. Ещё со времен падения Римской империи и миграций вследствие завоеваний викингов и тевтонцев, между скандинавами, англичанами, немцами, французами, иберами и итальянцами сложилась определенная степень родства, несмотря на всё значительное различие в их развитии. Даже Польша, благодаря своей приверженности западной форме христианства, имела некоторое родовое сходство с Европой. Россия же нет”10.

Эта точка зрения сейчас достаточно часто выражается и европейской, и американской историографией. Но с нею солидарны и многие русские мыслители; можно вспомнить слова историка Василия Ключевского: “Россия никогда не была “чисто европейской” державой, да и в будущем вряд ли ею станет”11.

Итак, Данилевский был совершенно прав, манифестируя экзистенциальную разницу в ментальных основах Европы и России. Время позволило дополнительно аргументировать его позицию, но подтвердило её в принципе.

Во-вторых, приходится признать, что Россия, начиная со второй половины XVII века, была вынуждена встать на путь форсированной модернизации, которая не могла быть ничем иным, кроме как вестернизацией. И тем самым наша страна была обречена стать фронтменом цивилизации Запада по отношению к странам Востока. Таким образом, вот уже четыреста лет Россия прилежит западноевропейской цивилизации, не принадлежа ей по своей внутренней сути. Надо понимать, почему сложилась такая парадоксальная ситуация.

Начать с того, что так называемый “Запад” — цивилизация белых европеоидов — представляет собой, несомненно, нечто единое в своем многообразии. Еще Монтескье, знаменитый философ XVIII века, заключил: “Европа — единая нация, состоящая из многих”, а его коллега ХХ века Ортега-и-Гассет уточнил: “Для всех этих народов, именуемых европейскими, жить означало всегда... — двигаться и действовать в общем пространстве. Другими словами, для каждого из них существовать означало сосуществовать с остальными... У этого единства все признаки общества: существуют европейские нравы, европейские обычаи, европейское общественное мнение, европейское право, европейская политическая власть”.

Всё это “общеевропейское” как было, так и остается внеположным по отношению к России. Одна из причин обрисована выше: глубоко различный ментальный бэкграунд, разное духовное наследие, способное актуализироваться в нужный момент. Но есть и ещё одна причина: это поверхностный характер российской вестернизации. Русская известная поговорка гласит: корень учения горек, но плоды его сладки. Однако суть дела-то в том, что русские попытались сразу присвоить себе сладкие плоды, не переварив горькие корни. У нас просто не было для этого базы. Ни той системы образования, в том числе высшего, которое развивалось в Европе по меньшей мере с XI века, постепенно пропитывая городские массы и готовя их к цивилизационному рывку. Ни той системы книгопечатания, что возникла благодаря титану Гутенбергу в середине XV столетия и мгновенно стала сверхвостребованной в уже вызревшем мощном пласте образованной аудитории. Цивилизационный рывок Европы произошел лишь её собственными усилиями, без участия в нём России.

Присвоив себе вершки европейской цивилизации без корешков, Россия в дальнейшем транслировала европейскую цивилизацию в ее “вершковом” виде — в Азию. Мы играли, по словам Данилевского, “возвышенную роль”, состоящую в том, чтобы быть “носителем и распространителем европейской цивилизации на Востоке”. Играли её в Туркестане и будущем Казахстане, в Монголии и Китае, на Кавказе и в Закавказье.

Данилевского этот факт отнюдь не преисполнял гордостью и не восхищал. Более того, в нём он видел своего рода ущербность роли России в мире, неполноценность её участия в его историческом развитии. Ведь мы, как правило, несли менее развитым народам не свой оригинальный продукт (материальный и духовный, если не считать православия), а лишь служили передаточным звеном для продукта, произведённого в “передовой Европе”, что, согласимся, несколько унизительно для великой страны. И Данилевский писал об этом с великолепным сарказмом, обращённым одновременно сразу по трём адресам: к Европе, к Азии и к России:

“Тысячу лет строиться, обливаясь потом и кровью, и составить государство в восемьдесят миллионов (из которых шестьдесят — одного роду и племени, чему, кроме Китая, мир не представлял и не представляет другого примера) для того, чтобы потчевать европейской цивилизацией пять или шесть миллионов кокандских, бухарских или хивинских оборванцев, да пожалуй ещё два или три миллиона монгольских кочевников, — ибо таков настоящий смысл громкой фразы о распространении цивилизации в глубь Азиатского материка. Вот то великое назначение, та всемирно-историческая роль, которая предстоит России как носительнице европейского просвещения. Нечего сказать — завидная роль, стоило из-за этого жить, царство строить, государственную тяготу нести...” (с. 51).

Таким образом, Данилевский отлично понимал и видел это судьбоносное противоречие: не будучи внутренне Европой, Россия, тем не менее, выступала перед Азией именно как европейская страна, как агент европейской цивилизации, как её передовой отряд. Притом, добавлю, порой в буквальном — военном — смысле, разделяя с Европой её завоевательную политику в отношении стран Юга и Востока.

Учёный не только формулировал это наблюдение, но и пытался выделить в нём нечто позитивное: “Но если Россия, скажут нам, не принадлежит Европе по праву рождения, она принадлежит к ней по праву усыновления; она усвоила себе (или должна стараться усвоить) то, что выработала Европа; она сделалась (или, по крайней мере, должна сделаться) участницею в ее трудах, в ее триумфах” (с. 40). Да, именно так и получилось, притом уже начиная с XVIII века, когда Россия нанесла ряд сокрушительных военных поражений Турции, отобрав у неё Северное Причерноморье с Крымом и Кубанью, а также часть Молдавии. Тенденция получила мощное развитие в XIX веке, проявившись в присоединении Грузии, покорении Кавказа, завоевании Армении и Азербайджана, а в конце концов и Туркестана. И этот факт позволяет отчасти мириться с вторичностью нашей исторической миссии на Востоке.

Но спрашивается в таком случае: кто же в Европе усыновил Россию? Кто сделал ее участницей победного марша европейцев? Немцы, голландцы, англичане? Это вряд ли, поскольку что-то решительно не видно никаких родительских чувств Европы в её отношениях к России... И понятно, почему: ведь вестернизация — это был выбор не Европы, а только наш, мы сами набились ей в пасынки, а её не спросили. С конца XVII века Россия делает всё, чтобы встроиться в европейскую модель развития. Однако, поскольку корни у неё изначально другие, ей это удаётся разве что формально, поверхностно. Именно в этом я усматриваю залог её конечного значения как европейской контркультуры. А также радикального неприятия её со стороны Европы. Данилевский же крайне скептически, но справедливо полагал, что “всякое старание связать историческую жизнь России внутреннею органическою связью с жизнию Европы постоянно вело лишь к пожертвованию самыми существенными интересами России” (с. 89).

*   *   *

Что из всего этого следует?

Данилевский с горечью констатировал, что в России имеет место быть феномен всеобщего чрезмерного увлечения (лучше сказать: обольщения) Европой, её достижениями. Притом даже те народы и индивиды, “которые, собственно, не могут претендовать на честь принадлежать к Европе, так ослеплены блеском её, что не понимают возможности прогресса вне проложенного ею пути; хотя сколько-нибудь пристальным взглядом нельзя не видеть, что европейская цивилизация так же одностороння, как и все на свете” (с. 57).

Сегодня, пожалуй, исчерпанность европейской модели наконец-то стала более или менее очевидной. Но в те далёкие времена нужна была необыкновенная прозорливость — и Данилевский ею обладал, чтобы увидеть ущербность для нас такого положения вещей и провозгласить необходимость от него избавиться. Историософ широко пользуется термином “европейничанье”, обличая соответствующий феномен русской общественной жизни, в котором он не видел ничего хорошего. Вот что писал он о нём.

“Все формы европейничанья, которыми так богата русская жизнь, могут быть подведены под следующие три разряда:

1) Искажение народного быта и замена форм его — формами чуждыми, иностранными, искажение и замена, которые, начавшись с внешности, не могли не проникнуть в самый внутренний строй понятий и жизни высших слоев общества — и не проникать все глубже и глубже.

2) Заимствование разных иностранных учреждений и пересадка их на русскую почву с мыслию, что хорошее в одном месте должно быть и везде хорошо.

3) Взгляд как на внутренние, так и на внешние отношения и вопросы русской жизни с иностранной, европейской, точки зрения; рассматривание их в европейские очки, так сказать, в стекла, поляризованные под европейским углом наклонения; причем нередко то, что должно бы нам казаться окружённым лучами самого блистательного света, является совершенным мраком и темнотою, и наоборот” (с. 226).

Как видим, все три формы европейничанья оценены Данилевским сугубо отрицательно, и это вполне бескомпромиссно. В этой связи обращает на себя особое внимание та причина указанного феномена, которую выделяет Данилевский в качестве основной: “Все перечисленные здесь и пояснённые примерами виды европейничанья суть, конечно, только симптомы болезни, которую можно назвать слабостью и немощью народного духа в высших образованных слоях русского общества” (с. 253). Таким образом, всю основную вину он возлагает на, говоря словами Александра Грибоедова, русский “повреждённый класс полуевропейцев”. И обрушивается на “так называемое западничество, во всех его разнообразных оттенках”, о котором пишет следующее:

“У всех этих направлений один идеал — Европа. Этот идеал одни видят, правда, в отживших уже или отживающих её формах: в английской аристократии или даже в мекленбургском юнкерстве. Другие, так сказать, нормальные либералы и западники, — в том, что составляет современную жизнь Европы, в ее конституционализме, промышленном движении, крайнем развитии личности и т.д. Третьи, наконец, видят этот идеал в явлениях, продуктах и деятелях начавшегося разложения европейской жизни: в разных социальных системах или в революционной организации и пропаганде. Как ни различны эти три категории предметов поклонения, они всё-таки явления одной и той же цивилизации, одного и того же культурного типа, который всеми ими принимается за единственно возможный, общечеловеческий, и потому все эти несамостоятельные направления мысли и жизни в России одинаково подводятся под общее родовое определение — западничества, или европейничанья” (с. 334-335).

Освободиться от этого гнетущего бремени еврозависимости, слепого преклонения перед западной цивилизацией в настоящем времени Данилевский возможности не видел. Но он считал, что “необходима борьба, которая, сорвав все личины, поставила бы врагов лицом к лицу и заставила бы возненавидеть идолослужение и поклонение своим открыто объявленным врагам и противникам” (с. 253). Я склонен видеть в этом резком заявлении также своего рода пророчество, ибо именно в наши дни пришло как раз такое время, когда мы вновь, как во времена Крымской войны, вступили в войну со всем Западом — и мечта Данилевского таким образом сбылась.

Но и в свою эпоху Данилевский не питал и малейших иллюзий в отношении Европы и ее помыслов и планов насчёт России. И не позволял их питать своим читателям. “Не надо себя обманывать, — писал он. — Враждебность Европы слишком очевидна: она лежит не в случайных комбинациях европейской политики, не в честолюбии того или и иного государственного мужа, а в самых основных её интересах. Внутренние счёты её не покончены... с улажением их или даже с несколько продолжительным умиротворением их, Европа опять обратится всеми своими силами и помыслами против России, почитаемой ею своим естественным, прирождённым врагом” (с. 340).

Итак, Европа — извечный и вечный враг, противник, борьба (война) с нею неизбежна экзистенциально, уклоняться от этого бессмысленно, да и не нужно, ибо по-иному разрешить данное противоречие невозможно. Так можно подытожить тему предвидений историософа. Все эти идеи Данилевского со столь полной очевидностью проявились сегодня в жизни, что это позволяет воскликнуть: да, пророк!

Правда, Данилевский напрасно уповал на объединение всего славянского мира вокруг России с целью данной борьбы. Но его панславизм проходит у меня по разряду лжепророчеств, поэтому рассматривать его буду ниже.

А есть ли “человечество”?

К безусловным достижениям мысли Данилевского, разительно обогнавшего своё время, относится его провидческий скептицизм в отношении такой универсалии — и вместе с тем фикции, какой является так называемое человечество. Сегодня сама идея “человечества” подвергается со всех сторон критике, но в то время кто только не эксплуатировал всячески оную идею, считая её чем-то само собой разумеющимся.

Идея единого человечества — религиозного, точнее библейского происхождения, это безусловно. Она базируется на представлении всех авраамических религий о том, что все люди на Земле — потомки Ноя и его сыновей, выживших после Всемирного потопа. Со временем её, как ни покажется странным, закрепил марксизм с его теорией “неравномерности развития”, согласно которой все народы проходят одни и те же стадии исторического развития, общественно-экономические формации, только одни раньше, другие позже. При таком взгляде на историю возникала определённая иерархия народов в общем контексте некоего единого “человечества”, идущего одним путём, в которой лидером выглядела европейская цивилизация, а остальные цивилизации (и соответственно, народы мира) представляли собой лишь различные модели догоняющего развития.

Первое русское издание “Капитала” Карла Маркса вышло в Петербурге только в 1872 году, а Данилевский издал свою книгу в 1868-м, явно не ради полемики с ним. Однако он наносил “превентивный” удар именно по марксистской идеологии, не соглашаясь видеть в Европе всемирного лидера, шагающего по пути прогресса впереди всего человечества и ведущего за собой все его прочие фракции. Он вполне однозначно формулировал: “Судьбы Европы, или германо-романского племени, были отождествлены с судьбами всего человечества. Немудрено, что из этого нарушения правил естественной системы вышло совершенное искажение пропорций исторического здания, — что линии его потеряли всякую соразмерность и гармонию” (с. 69).

Возражения Данилевского фундаментальны: “Несправедливо было бы, однако же, думать, что Европа составляет поприще человеческой цивилизации вообще или, по крайней мере, всей лучшей части её; она есть только поприще великой германо-романской цивилизации, ее синоним” (с. 48). Как сказали бы сегодня, никто не давал Европе мандата на то, чтобы представлять некое “человечество”, она на мировой арене представляет только самоё себя.

Этот антиевропейский пафос продвигает Данилевского к главной мысли о том, что никакого “человечества”, собственно, и нет в природе. Он не даёт на этот счёт какой-либо стройной теории, но постоянно вбрасывает в свои тексты идеи, которые прямо или косвенно, но вполне однозначно утверждают именно это. Например, он заявляет: “Человечество не представляет собой чего-либо действительно конституированного, сознательно идущего к какой-либо определенной цели” (с. 87). Он задает риторические вопросы: “Но что же такое интерес человечества? Кем сознаваем он, кроме одного Бога, которому, следовательно, только и принадлежит ведение его дел?” (с. 88), чтобы подтолкнуть читателя к очевидному: единого человечества с единым целеполаганием и общей историей попросту не существует. Его никогда не было, нет и не будет, это бессмысленная, пустая абстракция. Ибо “нет такого события, которое могло бы разделить судьбу всего человечества на какие бы то ни было отделы; ибо до сих пор, собственно говоря, не было ни одного одновременного общечеловеческого события, да, вероятно, никогда и не будет” (с. 67).

А что же существует реально как максимальное объединение людей, как субъект мировой истории? Он отвечает на этот вопрос дважды:

— “Если та группа, которой мы придаём название культурно-исторического типа, и не есть абсолютно высшая, то она, во всяком случае, высшая из всех тех, интересы которых могут быть сознательными для человека, и составляет, следовательно, последний предел, до которого может и должно простираться подчинение низших интересов высшим, пожертвование частных целей общим” (с. 88);

— “Общечеловеческой цивилизации не существует и не может существовать, потому что это была бы только невозможная и вовсе нежелательная неполнота. Всечеловеческой цивилизации, к которой можно было бы примкнуть, также не существует и не может существовать, потому что это недостижимый идеал, или, лучше сказать, идеал, достижимый последовательным или совместным развитием всех культурно-исторических типов, своеобразною деятельностью которых проявляется историческая жизнь человечества в прошедшем, настоящем и будущем” (с. 104).

Таким образом, для Данилевского субъектами истории являются “культурно-исторические типы” (мы привычно, но неточно именуем их “цивилизациями”): именно это, а вовсе не человечество, суть высшая форма единения людей12.

Данилевский не останавливается перед логическим выводом из данной посылки: “Всё-таки понятие об общечеловеческом не только не имеет в себе ничего реального и действительного, но оно ’уже, теснее, ниже понятия о племенном или народном; ибо это последнее, по необходимости, включает в себя первое и, сверх того, присоединяет к нему нечто особое, дополнительное, которое именно и должно быть сохраняемо и развиваемо, дабы родовое понятие о человечестве во втором (реальном) значении его получило всё то разнообразие и богатство в осуществлении, к какому оно способно. Следовательно, общечеловеческого не только нет в действительности, но и желать быть им — значит желать довольствоваться общим местом, бесцветностью, отсутствием оригинальности — одним словом, довольствоваться невозможною полнотою” (с. 103).

Для современной России, для её политического целеполагания из приведённых суждений Данилевского с неизбежностью вытекает одна главная необходимость: не увлекаться целями в политике, которые непосредственно не связаны с интересами нашей страны, нашего народа. И свято помнить, что никакого “человечества” не существует, равно как и его гипотетических благ, прав и интересов. Нам не нужно ни самих этих фантомов, ни каких-либо задач, связанных с их удовлетворением.

Более ста лет русские философы и писатели имперского периода внушали нам прямо противоположные идеи, призывая жертвовать собой именно ради фантомного “человечества”. На том же стояла и вся коммунистическая идеология советского периода. Но вот из глубины позапрошлого столетия к нам пробился пророческий голос Данилевского, разрушающий эту ложную установку. Он звучит куда более убедительно.

Биологические основания разделения народов

Выше я перечислил те идеи Данилевского, которые, по моему мнению, носят характер пророческих — по большому счёту. Но мне встретились у него также мысли, которые показались экстремально верными и обогнавшими своё время, предвосхитившими некоторые наиболее актуальные взгляды нашего времени.

В частности, мне близок биологизаторский подход Данилевского в определении духовной сущности разных народов. Всё-таки он изначально был биологом и лишь потом заделался историософом, а нельзя не признать, что нет других наук, кроме этих двух — биологии и истории, которые так близко и непосредственно изучали бы самую жизнь как таковую. Конечно, во времена Данилевского обе эти науки были ещё довольно скудны и приблизительны в своих постулатах и суждениях, чтобы можно было им безоговорочно доверять. В частности, рассуждая о преимуществах и недостатках этносов, Данилевский ссылается на учение Ретциуса о долихокефалах и брахикефалах, которое сегодня ученый антрополог вряд ли даже и вспомнит. Но главное — в принципе: Данилевский признает зависимость социокультурного развития племён от их биологии, а это вполне здравый тезис. Он, например, пишет: “Приступая к определению некоторых существенных черт этнографического различия народов славянских от германских, мы встречаем прежде всего на нашем пути физиологическое различие, которое, по мнению некоторых антропологов, проводит резкую, глубокую черту между племенем славянским и племенем германо-романским” (с. 146). И отвечая себе на важный вопрос о причинах неизбывной неприязни европейцев к нам, русским, он пишет так:

“Тут даже нет ничего сознательного, в чем бы Европа могла дать себе самой беспристрастный отчёт. Причина явления лежит глубже. Она лежит в неизведанных глубинах тех племенных симпатий и антипатий, которые составляют как бы исторический инстинкт народов, ведущий их (помимо, хотя и не против их воли и сознания) к неведомой для них цели; ибо в общих, главных очертаниях история слагается не по произволу человеческому, хотя и ему предоставлено разводить по ним узоры...

Это-то бессознательное чувство, этот-то исторический инстинкт и заставляет Европу не любить Россию. Куда девается тут беспристрастие взгляда, — которым не обделена, однако же, Европа и особливо Германия, — когда дело идет о чуждых народностях? Все самобытно русское и славянское кажется ей достойным презрения, и искоренение его составляет священнейшую обязанность и истинную задачу цивилизации” (с. 41).

Что тут возразить? Чем больше вдумываешься в историю русско-европейских отношений, тем больше ощущаешь внутреннюю правоту данной точки зрения Данилевского. Да, у нашей с Европой взаимной некомплиментарности есть незримая, но прочная биологическая основа. Есть нечто совершенно иррациональное, именно животно-биологическое в той ненависти к России, которая вдохновляет европейскую политику, — это особенно заметно стало сегодня в условиях той прокси-войны, которую объединённая в этом чёрном деле Европа ведёт против России на территории Украины.

Федеративность противопоказана России

Данилевский отличался остротой и верностью мысли не только в своих рассуждениях на тему Европы и русско-европейских отношений, но и на поприще чисто русской истории и политики. В частности, я считаю нужным остановиться на анализе его воззрений на государственное устройство России. Речь пойдёт не о самодержавии, горячим сторонником которого был Николай Яковлевич, — тут он не был ни одинок, ни оригинален. А об отношении русского народа к другим народам и племенам, населяющим нашу страну. Эта тема — одна из наиболее злободневных в наши дни, когда Россия зримо дрейфует от экзистенции империи к экзистенции русского национального государства13. На ней стоит остановиться.

Прежде всего Данилевский постулирует три различные ипостаси этноса, которые могут выпасть ему как субъекту истории в зависимости от скрытого в нём потенциала: “Итак, или положительная деятельность культурно-исторического типа, или разрушительная деятельность так называемых бичей Божьих, предающих смерти дряхлые (томящиеся в агонии) цивилизации, или служение чужим целям в качестве этнографического материала — вот три роли, которые могут выпасть на долю народа” (с. 75).

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что русскому народу в России выпала главным образом именно первая роль, а вторая и третья хоть и проявляются порой эпизодически, но не могут характеризовать наш исторический путь в целом. Мы отметились в истории в большей степени именно как созидатели жизни. И в гораздо меньшей степени как разрушители других народов или как удобрение для их произрастания.

Спору нет, нам приходилось сокрушать другие народы в их горделивом шествии к вершинам мирового господства (монголо-татар, поляков, шведов, пруссаков, французов, немцев), но не в порядке собственной инициативы или миссии, а в порядке реагирования на инициативы могущественных претендентов. Спору нет также, что отчасти и до революции нам приходилось брать на себя роль защитника, покровителя и донора по отношению ко многим другим народам (башкирам, казахам, калмыкам, грузинам, армянам идр., которым грозил геноцид, этноцид или просто захирение), а уж после 1917 года большевики силой навязали русским унизительную и иссушающую роль принудительного донора по отношению ко всем иным народам СССР (отчасти она сохраняется и сегодня). Но ни то, ни другое не было сознательным выбором русских, а возникало лишь волею обстоятельств. Внутреннее же предназначение нашего народа всегда оставалось в рамках первого из исторических заданий, отмеченных Данилевским — то есть “положительной деятельности культурно-исторического типа”. Это очень существенно.

Вместе с тем, уже во времена Данилевского в обществе постепенно назревала полемика насчет взаимоотношения русского народа и многочисленных нерусских народов и племён, совокупно представлявших российское подданство. В XIX веке границы России стремительно и заметно менялись, национальный состав населения, его пропорции — также, но при этом удельный вес русских в этом составе падал.

Это тревожило и заставляло задуматься о будущем страны и её государствообразующего народа — главной скрепы России. Проблема его долга и ответственности, с одной стороны, а с другой — его прав и привилегий, преимуществ, обусловленных долгом и ответственностью, волей-неволей вставала в повестку дня. Напомню, что в течение названного столетия Россия приросла Грузией, Арменией и Азербайджаном, Северным Кавказом, Бессарабией, Царством Польским, Финляндией и целым огромным Туркестаном, населённым множеством народов. Шло активное освоение Сибири, Севера и Дальнего Востока с их автохтонами. Высокая рождаемость у русских позволяла им успешно решать задачу колонизации новоприобретенных земель, но и ставила на осмысление проблему российских инородцев, в том числе новообретённых. Империя — это всегда клубок сложных этнополитических проблем, и далеко не всё равно, за чей счет они решаются. Соотношение бремени и льгот для разных её насельников — не пустой, а очень насущный вопрос, едва ли не самый насущный из всех.

Что думал Данилевский по этому поводу, и почему его мысли имеют сегодня для нас значение? Он своевременно и чутко отреагировал на вышеуказанные изменения и пришёл к соображениям, актуальным и посейчас.

Самое главное здесь состоит в том, что Данилевский экстраполировал в область этнополитики великий гегельянский тезис о разумной действительности. В соответствии с ним он полностью морально-политически оправдывал завоевательный характер русской колонизации, как и сам тот факт, что история России есть история присоединения и колонизации земель. Исходил он при этом из принципа неравенства народов и неравномерности их развития. Он писал твёрдо и определённо: “Если племя, находящееся на такой ещё несознательной ступени развития, обхватывается другим, уже начавшим свой политический рост, то первое поглощается последним; ибо не может же племя более могучее и зрелое остановить свой рост потому, что ему на пути встречаются эти племенные недоростки” (с. 188). Сильно сказано! Понятно, впрочем, что за этими строками зримо видится вся гигантская Россия, созданная и подчинённая себе русским племенем, порой в содружестве с другими народами, а порой и вопреки их сопротивлению.

Данилевский пишет далее, кратко, но ярко очерчивая судьбу и, я бы сказал, предназначение российских инородцев: “Если бы этим поглощаемым племенам предоставлена была возможность долее продолжать своё независимое существование, или если бы влияние на них племён, далее продвинувшихся в своем развитии, было отдалённее, то, может быть, и они достигли бы исторического момента своей жизни и образовали бы самобытные государства. Но, не имея этого счастия или не будучи к тому способны, они входят в состав какого-либо преобладающего (предназначенного к исторической судьбе) племени” (там же).

На первый взгляд перед нами — отвлечённые досужие теоретически рассуждения, не имеющие практической проекции. Но на деле они были реально апробированы трагической судьбой СССР. Поясню этот тезис.

В чём суть сказанного Данилевским? Автор как бы задаёт нам здесь оптимальный вектор имперской этнополитики, который состоит в недопущении для многочисленных народов-подданных такого хода развития, при котором они могли бы двигаться к созданию собственных государств, пусть даже квазигосударств. Образование внутри империи национально-территориальных структур со своим суверенитетом абсолютно противопоказано имперской парадигме.

История жёстко (и даже жестоко) подтвердила правоту Данилевского. Увы, Россия — не важно, царская или советская — всегда была “неправильной империей”, “империей наизнанку”, где не метрополия выжимала соки из колоний, а всё происходило строго наоборот. Крах СССР наглядно показал, чем кончилась эта недальновидная и даже преступная квазиимперская этнополитика, выстроенная вопреки мысли Данилевского. Заполучив свои государства (республики), населявшие Советский Союз нации устремились ко всей полноте суверенитета, и дело кончилось распадом великой страны, да ещё по несправедливым границам, оставившим 25 миллионов русских людей на съедение местным этнократам.

В связи с тем, однако, что “конец истории”, по всей видимости, оказался отсрочен, есть смысл задуматься о нашей судьбе и сделать выводы относительно будущего России — с учётом былых ошибок правительства и осознанием пророческой правоты Данилевского. Мы не должны допустить повторения советского опыта и обязаны предотвратить угрозу распада страны по национальным границам, как то случилось в 1991 году.

В этой связи ценными являются раздумья Данилевского относительно опасности роста национального сознания различных народов империи, за исключением государствообразующего. Учёный предупреждает нас: “Хотя бы народы были и очень близки между собой, но если они сознают себя особыми политическими целыми, они в одно государство безнасильственно сложиться не могут; но для взаимной защиты, для возвеличения каждой отдельной народности и для укрепления их естественной связи должны составлять федерацию, которая в свою очередь (смотря по величине опасностей, среди которых предназначено ей жить и действовать) может представлять связь различной силы и крепости: может принять форму союзного государства, союза государств или просто политической системы” (с. 191).

Иными словами (Данилевский говорит это почти открыто), федеративное устройство страны противоречит её интересам как единого государства. И оно вынуждено поддерживать своё единство, не останавливаясь даже перед насилием. Это более чем верно. Но что из этого следует? Данилевский отвечает на этот вопрос: “Если существеннейшая цель государства есть охрана народности, то очевидно, что сила и крепость этой народной брони должна сообразовываться с силою опасностей, против которых ей приходилось и приходится ещё бороться. Поэтому государство должно принять форму одного централизованного политического целого там, где опасность еще велика; но может принять форму более или менее слабо соединённых федеративной связью отдельных частей, где опасность мала” (там же).

История показала, однако, что отличить, велика ли опасность или мала, не всегда возможно, притом именно потому, что на самом деле опасность для государства, проистекающая от его федерализации, велика всегда, хотя может казаться малой. И России она в любом случае резко противопоказана. Ведь федерализация является благом только там, где она является результатом объединения многих земель в одно целое, как это было в США или в Германии (во Втором рейхе и в ФРГ). Но когда федерализация является результатом дробления единого целого на части — а именно так произошло при большевиках с Россией, которая до того всегда была единой, — это великое зло и преступление. А кроме того, как метко указывал и подчеркивал Данилевский: “Не могут составлять постоянной федерации народы, не связанные племенным сродством” (с. 362).

Какие выводы следуют отсюда для современной этнополитики Российского государства? Их по меньшей мере три:

Во-первых, следует самым решительным образом покончить с ролью бесправного донора, предписанной русскому народу в отношении как бывших республик Советского Союза, так и в отношении всех народов, племён и национально-территориальных образований в самой России.

Во-вторых, государству следует всячески блокировать рост национального самосознания всех других народов России, кроме русского. Поскольку, как показал опыт СССР, это не может кончиться ничем иным, как диссимиляцией этих народов (вместо ассимиляции) на первом этапе, сепаратизмом — на втором и распадом страны — на третьем, финальном.

В-третьих, любые поползновения региональных сепаратистов должны немедленно пресекаться всеми способами, включая полицейские и даже военные.

Вот что мы можем извлечь из идейного наследия Н.Я.Данилевского.

*   *   *

На этом я заканчиваю перечисление пророческих идей автора книги “Россия и Европа”.

Все они достойны внимательного рассмотрения и усвоения обществом, а правительством — принятия в качестве руководства к действию.

Рассмотрев в предыдущей статье тезисы и концепты Данилевского, по справедливости заслужившие ему репутацию историософа-пророка, можно перейти к рассмотрению тех его тезисов и концептов, которые он сам считал пророческими, но которые, однако, были опрокинуты ходом истории. И тем самым попали в разряд лжепророчеств.

Итак —

ЛЖЕПРОРОЧЕСТВА

Великие ошибки великих мыслителей достойны самого внимательного изучения в силу их большого познавательного значения. Это касается и Данилевского, на ошибках которого учиться важно и необходимо. Поскольку для нас, русских, это входит в стратегию выживания на всю историческую перспективу.

Основные ошибки Данилевского как историософа и политолога, на мой взгляд, — это в первую очередь славянофильские мечты и панславистские иллюзии.

О славянофильских мечтах

Славянофильство Данилевского — хорошо известный и в общем исследованный феномен14. Сам по себе он не вызывает ни осуждения, ни отторжения. Почему бы, в самом деле, славянину не любить свое племя деятельной любовью?

Другое дело — панславизм Данилевского, который, особенно если глядеть из наших дней, кажется наивным и вызывает раздражение. Что он писал на тот и этот счёт?

В своём отношении к славянству Данилевский был мотивирован прежде всего поиском “русской идеи”, стремлением осмыслить роль и предназначение русского народа в истории. При этом первостепенной по значению очевидностью, из которой он исходил, была экзистенциальная противопоставленность России и Запада.

Как уже отмечалось выше, Данилевский не хотел признавать западную цивилизацию раз навсегда данной высшей формой прогресса, к которой должны устремляться все народы и государства. Его выпады против такого убеждения отличались тонкой, но сугубой иронией, например: “Разве Европою не выработано окончательной формы человеческой культуры, которую остаётся только распространять по лицу земли, чтоб осчастливить все племена и народы?” (с. 56).

Мыслитель полагал, что необходимо уже наличествующему идеалу прогресса, запечатлённому в западном образе жизни, противопоставить новый идеал, исходя из внутреннего потенциала именно русского народа. И так отвечал на вопрос насчёт обретения оного идеала: “Где же искать примирения между русским народным чувством и признаваемыми разумом требованиями человеческого преуспеяния или прогресса? Неужели в славянофильской мечте, в так называемом учении об особой русской или всеславянской цивилизации, над которым все так долго глумились, над которым продолжают глумиться и теперь, хотя уже не все?” (там же).

Нетрудно понять, что этими риторическими вопросами Данилевский прикрывал свои глубинные убеждения о невозможности для России осуществлять какие-либо свершения в рамках сотрудничества с Европой. В другом месте он выражал свои сомнения вполне открыто. Например: “Мы видели выше, что, с общей культурно-исторической точки зрения, Россия не может считаться составною частью Европы ни по происхождению, ни по усыновлению, что ей предстоят только две возможности: или вместе с прочими славянами образовать особую, самостоятельную культурную единицу, или лишиться всякого культурно-исторического значения — быть ничем. Не мудрено усмотреть, что это применяется и к политической сфере, в тесном смысле этого слова. Можно ли быть и оставаться членом союза или общества, во всех отношениях нам враждебного, терпящего нас единственно ради извлечения из нас выгод, без соответственного вознаграждения?” (с. 337).

К цитированной мысли стоит присмотреться повнимательней, она носит характер основополагающий. В ней одновременно можно разглядеть и абсолютную правоту Данилевского (в том, что касается наших отношений с Европой), и его абсолютную же неправоту (в том, что касается отношений со славянством). Ведь очевидно со всей определённостью, что мы, русские, ровным счетом ничего, никакой “самостоятельной культурной единицы” не создали “с прочими славянами”, хотя и не превратились от того “в ничто”. Это позволяет предположить, что Данилевский своими руками выстроил такую историософскую ловушку, первой жертвой которой сам же и оказался.

Ловушка эта выстроена логически безупречно, хотя покоится на ложном основании, многократно опровергнутом историей. Перед нами своего рода детально законченная и отшлифованная утопия — славянофильская мечта, отлившаяся в забронзовелую конструкцию в виде Всеславянской федерации во главе с Российской Империей и с общей столицей в Константинополе, отобранном у захвативших его некогда турок. Утопия, впрочем, предполагала раздел не только Турции, но и Австрии, поскольку в федерацию планировалось включить и неславян: православных греков и румын, а также мадьяр-венгров. Но это ещё не логический порок. Ведь даже золото не бывает химически чистым, стоит ли этого требовать от суперэтнической утопии?

Следует, однако, рассмотреть поочередно основные детали этой конструкции и дать им оценку с позиций как уже свершившейся, так и имеющей свершиться истории.

“Всеславянская федерация, и только одна эта форма решения Восточного вопроса, решает удовлетворительно все отдельные стороны Славянской задачи: русскую, австрийскую, турецкую, царьградскую и польскую, потому что она одна составляет твердую почву, на которой возможно самобытное развитие славянского культурно-исторического типа, политически независимого, сильного извне, разнообразного внутри” (с. 335-336), — таков был опорный тезис Николая Яковлевича, его credo алмазной твёрдости. Но было ли оно состоятельным?

Конечно, сразу же бросается в глаза сомнительность участия в проекте поляков, хорватов, чехов (католиков) и словаков (лютеран либо униатов). Впрочем, Польшу, со всей её проблематичностью, Данилевский хотел рассматривать в иной связи, а поскольку она входила тогда в состав Российской Империи, он и не мыслил её судьбу отдельно от России. Давайте и мы оставим пока в стороне польский вопрос и для начала обозрим геополитические контуры той утопии, которую выстраивает Данилевский. Вот они:

“Всеславянский союз должен бы состоять из следующих государств:

Русской империи с присоединением к ней всей Галиции и угорской Руси.

Королевства Чехо-Мораво-Словакского, состоящего, кроме собственной Чехии, из Моравии и северо-западной Венгрии, населённой исключительно или преимущественно словаками, приблизительно с 9000000 жителей и 1800 кв. миль пространства.

Королевства Сербо-Хорвато-Словенского, состоящего из княжества Сербского, Черногории, Боснии, Герцеговины, Старой Сербии, Северной Албании, Сербского воеводства и Баната, Хорватии, Славонии, Далмации, Военной Границы, герцогства Крайны, Герца, Градиски, Истрии, Триестского округа, двух третей Каринтии и одной пятой Штирии по Драву, — с населением приблизительно в 8000000 на 4500 кв. милях пространства.

Королевства Болгарского с Болгариею, большею частью Румынии и Македонии с 6000000 или 7000000 жителей и с лишком 3000 кв. миль.

Королевства Румынии с Валахиею, Молдавией, частью Буковины, половиною Трансильвании приблизительно по реку Марош и с населенною преимущественно молдаванами западною окраиною Бессарабии, взамен которой Россия должна бы получить отошедшую от неё часть Южной Бессарабии с Дунайской дельтою и полуостров Добруджу. Это составило бы около 7000000 населения и более 3000 кв. миль.

Королевства Эллинского с присоединением к нынешнему его составу Фессалии, Эпира, юго-западной части Македонии, всех островов Архипелага, Родоса, Крита, Кипра и малоазийского побережья Эгейского моря приблизительно с 2800 или 3000 кв. миль и с населением с лишком в 4000000 жителей.

Королевства Мадьярского, то есть Венгрии и Трансильвании, за отделением тех частей их, которые не населены мадьярским племенем и должны отойти к России, Чехии, Сербии и Румынии, приблизительно с 7000000 жителей и около 3000 кв. миль пространства.

Царьградского округа с прилегающими частями Румынии и Малой Азии, окружающими Босфор, Мраморное море и Дарданеллы, с полуостровом Галиполи и островом Тенедосом приблизительно с 2000000 народонаселения.

Такой союз, по большей части родственных по крови и духу народов, в 125 миллионов свежего населения, получивших в Царьграде естественный центр своего нравственного и материального единства, — дал бы единственно полное, разумное, а потому и единственно возможное решение Восточного вопроса” (с. 330).

При первом же приближении все эти пункты “всеславянской” программы оказываются, мягко говоря, уязвимы. Попытка их осуществить вряд ли принесла бы с собой что-то, кроме кровавого хаоса. Пройдёмся по ним, не слишком углубляясь, лишь вспоминая страницы истории, на которых судьба данного прожекта уже запечатлелась со всей очевидностью.

О присоединении к России “всей Галиции и угорской Руси”, то есть Западной Украины и Закарпатья. Такой эксперимент был поставлен в 1939 году, и о его трагических последствиях мы хорошо осведомлены. О том, чем нам обернётся присоединение Галиции, мудро предупреждал Николая Второго ещё в феврале 1914 года член Государственного совета и бывший министр внутренних дел П.Н.Дурново в знаменитом ныне меморандуме15. Эта записка имела несколько копий, разошедшихся по министрам и другим высокопоставленным лицам. Возможно, в одной из них содержатся легендарные, истинно пророческие слова: “Государь! Единственным призом в этой войне может быть Галиция”, но “только безумец может хотеть присоединить Галицию. Кто присоединит Галицию, потеряет империю...”. Их нередко цитируют без точной ссылки, хотя основные исследования, посвящённые экс-министру Дурново16, обходятся без этого козыря. Зато не подлежит сомнению мотивировка Дурново: “Нам явно невыгодно, во имя идеи национального сентиментализма, присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь. Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан, сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское или мазепинское движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров”17.

Перед нами своего рода заочный спор Данилевского с Дурново. Нашедший своё абсолютное разрешение после того, как в 1939 году Галичина была-таки присоединена к России (в лице СССР) по воле И.В.Сталина. В результате “малороссийский сепаратизм” во время войны и после неё воистину достиг “совершенно неожиданных размеров” и послужил едва ли не главным фактором распада “империи” — Советского Союза. И стало понятно, что Дурново был прав, а Данилевский — ошибался.

История объединения чехов со словаками свидетельствует об изначальной утопичности данного проекта и о том, что этнополитические мотивы всегда в конечном счете берут верх над мотивами геополитическими и тем более политэкономическими. Распад Чехословакии, которым дважды отметился ХХ век, недвусмысленно говорит именно об этом.

Ещё более ярким данное свидетельство предстаёт на опыте проекта Югославии (у Данилевского эта территория покрывается представлением о Сербо-Хорвато-Словенском королевстве), распавшейся с большим кровопролитием по этническим и даже субэтническим границам, несмотря на суперэтническую кровную близость южнославянских этносов и субэтносов.

О том, что никакого объединения Болгарии с частями Румынии и Македонии мы не наблюдаем, не стоит и говорить, это фантазия Данилевского так навсегда фантазией и осталась.

Думается, что обсуждать всерьёз “Королевство Эллинское”, а равно “Царьградский округ” также не приходится.

Наконец, отношение Венгрии к России ярко проявилось в годы Второй мировой войны, когда эта страна — верный союзник гитлеровской Германии — принимала активное участие в боях и в оккупации СССР. (Как, кстати, и Румыния.) А кратковременное пребывание Венгрии в подконтрольном СССР блоке стран Варшавского договора закончилось таким образом, что полная невозможность включения её в какую-либо славянскую федерацию проявилась со всей очевидностью. В данной связи интересно заметить, что Данилевский был-таки провидчески прав, пытаясь увязать венгров в один узел с западными славянами вообще. Поскольку сегодня учёные однозначно определяют современных венгров исторически — как тюрок, лингвистически — как финнов, но биологически (антропологически и генетически) — как славян. Ибо расселение в IX веке первых мадьяр-тюрок среди славянских племен Подунавья18 привело к их тотальной ассимиляции при сохранении своеобразного языка и исторической памяти. Данилевский об этом знать ещё не мог, но с гениальной интуицией включил мадьяр в славянский конгломерат. Однако в реальной политике это включение так и осталось беспочвенным теоретизированием, не преодолев непроходимые этнические границы. Помимо всего прочего причиной тому была неизбывная вражда мадьяров с чехами, которая с большой кровью и обоюдным зверством проявилась, например, в Сибири в годы Гражданской войны, когда так называемые “белочехи” при каждом удобном случае сводили счёты с просоветскими венграми и наоборот19.

Не приходится говорить о том, что заставить Турцию и Австрию поступиться своей территориальной целостностью было бы не так-то просто. И хотя некоторые русские политики лелеяли подобные надежды в годы Первой мировой войны (например, министр иностранных дел во Временном правительстве — П.Н.Милюков, прозванный за то “Дарданелльским”), однако сбыться им так и не было суждено. Но Данилевский в этом вопросе был непоколебим в своей воинственности и выглядит прямым предтечей и учителем Милюкова. Он заявлял: “Туркам нет места по северную сторону Геллеспонта, Босфора и Пропонтиды, — в этом не может быть сомнения” (с. 278). И утверждал: “Главнейшая цель русской государственной политики, от которой она не должна никогда отказываться, заключается в освобождении славян от турецкого ига, в разрушении оттоманского могущества и самого Турецкого государства” (с. 285). Надо ли говорить, что этот проект не состоялся и близко, оказался на поверку совершенно пустопорожним.

Таким образом, мы видим, что исторический ход событий наголову разбил мечты и фантазии Данилевского, опрокинул, дезавуировал его главнейшие теоретические построения.

*   *   *

Хочется остановиться на одном из аспектов славянофильского самообольщения Данилевского. Ему почему-то казалось, что из двух магнитов, тянувших к себе славянство — России и романо-германской Европы — первый будет сильнее, предпочтительней. Мыслитель исходил из чисто идеалистического предположения, как сформулировал К.Н.Бестужев-Рюмин, что-де “Борются не Запад и Восток, а Романо-Германский и Греко-Славянский мир, из которых один — наследник римской, а другой — наследник греческой цивилизации”20. И что, следовательно, в этой борьбе все славяне должны ориентироваться на Константинополь и, соответственно, на Россию, без которой цель борьбы недостижима.

Данилевский искренне пропагандировал “выгоды для каждого из народов, которые могли и должны бы образовать самобытные государства в великой Всеславянской федерации, от союза, который объединил бы их. Если присоединить к этому ту блистательную, величавую, миродержавную историческую роль, которую обещает такой союз всему славянству, — то, казалось бы, что он должен составлять если не непосредственную цель стремлений всех славян, сознающих себя славянами, то, по крайней мере, предмет их желаний — их политический идеал” (с. 345).

Отсюда вытекало, что “Россия не иначе может занять достойное себя и Славянства место в истории, как став главою особой, самостоятельной политической системы государств и служа противовесом Европе во всей ее общности и целости. Вот выгоды, польза, смысл Всеславянского союза в отношении России” (с. 341).

Понятно, что при таких обстоятельствах был неизбежен решающий вывод: “Итак, для всякого славянина: русского, чеха, серба, хорвата, словенца, болгара (желал бы прибавить, и поляка), — после Бога и Его святой Церкви, — идея Славянства должна быть высшею идеей, выше свободы, выше науки, выше просвещения, выше всякого земного блага, ибо ни одно из них для него недостижимо без её осуществления, — без духовно-, народно- и политически-самобытного, независимого Славянства; а напротив того, все эти блага будут необходимыми последствиями этой независимости и самобытности” (с. 107).

Данилевский искренне полагал, что славяне органически принадлежат некоему целому, что всех их, невзирая на некоторые разногласия, связывают незримые нити внутреннего единства, возлагал надежды на “могущественные симпатии единоверия и единоплеменности, скрывающиеся в глубине духа народных масс” (с. 367). И он ошибочно надеялся, что “мы имеем вне границ наших не менее двадцати пяти миллионов верных союзников в греках, в турецких и австрийских славянах, которым мы должны только дать возможность стать за нас” (с. 396).

Однако ХХ, а тем более XXI век продемонстрировал грандиозный провал славянской идеи, ее полный конфуз. Глядя на современные русско-украинские, русско-польские, русско-чешские, русско-болгарские ипр. отношения, понимаешь, насколько грубо и безнадёжно Данилевский заблуждался на сей счёт. А это значит, что вся идея с самого начала была беспочвенна, основывалась на ложных, чисто умозрительных посылках.

Практика — нетленный критерий — выявила именно эту истину. Как мы уже твёрдо знаем, никакой Греко-Славянский мир так и не вызрел, не сложился. И по этой причине он ничему не мог противостоять как целое. То есть, “конфликт двух миров” оказался целиком надуман Данилевским, а в действительности его не было. Более того. Вопреки пропозициям Данилевского, славяне не выработали своей самобытной цивилизации, ни с русскими во главе, ни без них. А поляки и чехи вообще однозначно всегда принадлежали и принадлежат к западноевропейской цивилизации по всем культурным и религиозным параметрам. Так что можно сказать, что идею славянского единства сами же славяне и саботировали дружно.

В этой связи как не спросить себя: можем ли мы разделять сегодня славянофильские иллюзии и надежды Данилевского? Может ли Россия хоть что-то предложить славянам — в противовес Европе? Чем она заманит их в панславизм да ещё под свою эгиду? Ведь славяне уже не боятся Турции, как когда-то, не требуют защиты, их устраивает западный образ жизни, а наш российский — нет. Православие? Не для поляков, чехов, хорватов, боснийцев. Коммунизм? Вряд ли! Эта приманка потеряла свой вкус ещё в 1980-е годы, если не ранее. Да Россия сегодня ею уже и не оперирует. Ну, а больше у нас пока что и нет ничего в запасе, никакой Идеи, кроме “консервативных (вариант: традиционных) ценностей”. Разве что недорогие энергоносители...

В итоге мы видим, что обаяние цивилизации Запада, обещающей комфорт и личную свободу, оказалось для славян намного сильнее, чем обаяние России, которая ничего дельного, существенного и привлекательного так и не смогла им предложить. Ситуация на Украине поэтому может рассматриваться как модельная: Европа — магнит, а Россия — нет, отсюда бешеное сопротивление нашей попытке оставить Украину в своей орбите, стремление вырваться из неё. Через это уже прошли остальные славяне — болгары, словаки, большинство народов Югославии идр. На грани балансируют белорусы и сербы...

Помогут ли нам в конкурентной борьбе упомянутые “консервативные (вариант: традиционные) ценности”? Как знать. Трудно идти вперёд — или призывать идти вперёд — с головой, повёрнутой назад. Пока что соблазны Запада с его консьюмеризмом и индивидуализмом явно сильнее.

Справедливости ради надо отметить, что порой Данилевский и сам понимал и признавал неконкурентоспособность славянского мира по сравнению с цивилизацией Запада. Он писал: “Если славяне имеют право на культурно-историческую самобытность, то надо сознаться, что они имели несчастье явиться со своими требованиями в весьма неблагоприятное для таких притязаний время. Запад, Европа находятся в апогее своего цивилизационного величия: блеск его идёт во все концы земли, всё освещает и согревает исходящими из него светом и теплотою. Удобное ли это время для скромных задатков новой культуры, новой цивилизации? Да и зачем она, когда та, которую мы видим, так могущественна, находится в полноте своих сил и не видно, чтобы они слабели, чтобы ощущалась потребность заменить её чем-либо новым?” (с. 137-138). Однако он полагал, что положение это поправимо, и реванш славянства впереди. Признбем, что он ошибся.

Но ошибся он и в другую сторону, переоценив успех триумфатора и не предвидя его грядущего разложения, самопредательства и падения, свидетелями чего стали мы, насельники XXI века. В своём XIX веке, наблюдая стремительный подъём и расцвет цивилизации Запада, Данилевский не мог даже предположить финальный провал и позор европейского “Титаника” и потому скептически относился к его критикам: “Неужели же можно не в шутку утверждать, как то некогда делали Хомяков и Киреевский, что Запад гниёт? Сами славянофилы отказались, по-видимому, от этой экстравагантности... Сама мысль, высказанная славянофилами о гниении Запада, кажется мне совершенно верною, только выразилась она в жару борьбы и спора слишком резко и поэтому с некоторым преувеличением” (с. 138). Доживи он до наших дней, Данилевский, думается, уже не посчитал бы преувеличением идею “гниения Запада”, ставшую для думающих россиян вполне расхожей. Sic transit Gloria mundi.

Впрочем, как уже подчеркивалось, оценивая перспективу, Данилевский совершенно прозорливо предвидел: “необходима борьба, которая, сорвав все личины, поставила бы врагов лицом к лицу, и заставила бы возненавидеть идолослужение и поклонение своим открыто объявленным врагам и противникам” (с. 253). Такое время пришло именно и только сейчас, когда мы вновь, как в эпоху Крымской войны, вступили в борьбу со всем Западом”21, и мечта Данилевского наконец сбылась. Но, увы, без участия с нашей стороны “братьев-славян”, если не считать белорусов.

О панславистских иллюзиях

Приоритеты наивного панславизма, иллюзия славянского единства всецело владели душой Данилевского. Он был образцовый, примерный славянофил — отсюда сильнейший, хотя и не оправдавший себя акцент в его творчестве на факторы славянства и православия.

Данилевский оправдывал своё увлечение идеей панславизма тем, что “бороться с соединенной Европой может только соединенное Славянство... единственный оплот против всемирного владычества Европы” (с. 360). Ему виделась Россия во главе союза славян против Европы, против её диктата. Он считал, что “рано или поздно, хотим или не хотим, но борьба с Европою (или, по крайней мере, с значительнейшей частью её) неизбежна из-за Восточного вопроса, то есть из-за свободы и независимости славян, из-за обладания Царьградом, — из-за всего того, что, по мнению Европы, составляет предмет незаконного честолюбия России, а по мнению каждого русского, достойного этого имени, есть необходимое требование её исторического призвания” (с. 369).

Надо сказать, что самообольщение Данилевского было во многом исторически обусловлено традициями панславизма, вызревшими в России к его времени. Недаром среди эпиграфов, подобранных им к главам книги “Россия и Европа”, мы встречаем один — из Тютчева (и именно про “Всеславянского царя”), и целых пять — из Алексея Хомякова. Это не случайно.

Панславизм — духовная болезнь, которою в России эпохи Данилевского болели слишком многие, что не раз приводило страну к ошибочной политике и роковым решениям.

В качестве яркого примера можно привести Русско-турецкую войну 1877-1878 годов, внешне победоносную, на деле же проигранную, по большому счёту, Россией, потратившей жизни 160 тысяч русских солдат на цели, которые не были достигнуты. Причём самым болезненным в этом поражении был момент, связанный с крахом панславистских иллюзий российского общества в целом и царизма в частности. Ведь “братский” народ Болгарии, за свободу которого мы пролили море русской крови, получил-таки суверенитет и собственного монарха, этнического немца, после чего немедленно “лёг” под Гогенцоллернов и воевал против нас и в Первую, и во Вторую мировую войну. Аналогичным образом в ходе той же самой Русско-турецкой войны обрела независимость Румыния, но... и это королевство возглавил принц из дома Гогенцоллернов-Зигмарингенов, а во Второй мировой войне Румыния была верным союзником Гитлера, оккупировала часть СССР. Берлинский конгресс 1878 года, утвердивший итоги Русско-турецкой войны, предоставил также независимость Сербии и Черногории. Однако политическая идеология независимой Сербии предполагала покровительство в отношении “турецких славян” (в том числе болгар) с целью... вывести их из-под русского влияния! Сербы той поры мечтали о широком объединении всех южных славян и были готовы к объединению ещё и с чехами, словенцами, словаками и даже украинцами, но только (!) в рамках монархии Габсбургов. В связи с чем открыто проповедовали программу “австрославизма” (отчасти эта программа, “заточенная” против России, получила воплощение в ходе Первой мировой войны). Такую вот благодарность получили Россия и лично Александр Второй от южных славян, освобождённых от турецкого ига ценою наших больших кровавых жертв.

Ну, а самым роковым следствием панславистских настроений, владевших русским обществом и его верхушкой, стала Первая мировая война, в которую мы вступили, пытаясь защитить сербов, а заплатили за это погибелью собственной великой страны.

Вот чем обернулось для России и русского народа увлечение панславизмом. В этом — немалая “заслуга” славянофилов вообще и Николая Данилевского в особенности. Его заблуждения, транслированные русскому обществу, обошлись нам слишком дорого.

В наши дни любые панславистские иллюзии уже развеяны окончательно ходом событий. Мы видим, что не только не объединились славяне в борьбе со своекорыстной гегемонией Европы, но что, напротив, ЕС и НАТО, действуя против России, втянули в себя славян.

Почему? Об этом кратко сказано выше. Для сплочения всех прочих славян под своей эгидой Россия должна была предложить им свой вариант развития, не просто альтернативный европейскому, но превосходящий его. Более привлекательный, чем тот. Она не смогла этого сделать в силу догоняющего характера своего развития. Ни когда была империей, ни в качестве СССР. С древних времен и до наших дней слишком разительным было различие в предоставляемых удобствах жизни в Европе сравнительно с Россией. Тысяча мелочей — а качество жизни иное. Вот этим качеством и сманили людей, жаждущих комфорта.

Наконец, наша идея насчёт коммунизма не пришлась по вкусу народам Европы, славянам в том числе. Она публично и с треском провалилась, а с нею — и наши претензии на гегемонию даже в славянском мире, не говоря уж про весь глобус. В итоге магнит Европы пересилил для славян магнит России, которого они скорее боялись, нежели приветствовали.

Не может Россия и сегодня предложить альтернативу. Мы даже для своей собственной советской элиты оказались менее привлекательными проектом, чем западный, и она его предпочла, а Россию сдала врагу. Только став процветающей державой с могущественной экономикой и ослепительной культурой, мы сможем превратиться в магнит, к которому потянутся другие славяне, поскольку им захочется приобщиться к этому могуществу, этой славе, этому блеску. И встать под наш “зонтик”, под нашу защитную эгиду, как пророчила известная прорицательница Ванга. Но до этого пока что далеко.

Необходимо также иметь в виду, что славян (и не только славян) страшит “призрак властолюбия России, будто бы стремящейся уничтожить самобытность славянских народностей, поглотить их, как поглотила Польшу” (с. 345). Признаться, послевоенная судьба Восточной Европы, попавшей под контроль СССР, укрепила эти опасения, которые теперь нелегко развеять. Мы видим, как успешно эксплуатирует их сегодня Запад, раздувая мифическую “русскую угрозу”, в том числе в отношении славян (поляков, чехов, литовцев, украинцев).

Таким образом, та общеславянская борьба, о которой мечталось Данилевскому, на деле окончилась для славянства очень плохо: подчинением Европе и ассимиляцией. Точнее, если учесть роль в этом США, речь приходится вести о победе европейской цивилизации Запада над славянством в целом, включая отчасти даже Россию, Сербию и Белоруссию. Ну, а самым горьким плодом этой западной победы стала судьба Украины, испытываемой на разрыв между упомянутыми “магнитами”.

Вывод однозначен: Данилевский был категорически неправ со своими панславистскими иллюзиями. Идея Всеславянской федерации явно обанкротилась и осталась в прошлом.

Славянофильство Сталина — эхо теорий Данилевского

Как известно, ошибки в теории обходятся дороже всего на практике. Ошибки такого крупного, единственного в своем роде теоретика, как Данилевский, чрезвычайно дорого обошлись России. Особенно опасна бывает любая утопия и пустопорожняя мечта при попытке воплотить её в жизнь.

В нашем случае сама история поставила эксперимент — словно бы для того, чтобы верифицировать воззрения Данилевского. И сделала это на славу.

Что имеется в виду?

Свобода и независимость славян, Всеславянская федерация, обладание Константинополем — это, на сегодняшнем политическом сленге, суть “хотелки”, далёкие от жизни и подлинных интересов России. Кто сегодня об этом думает, кроме нескольких экзотов от геополитики и философии? Эти требования — давно уже в прошлом, вместе с Павлом Милюковым-Дарданелльским и... Иосифом Сталиным, как это ни покажется странным.

Здесь следует рассказать малоизвестный, но крайне важный эпизод из недавнего политического прошлого России.

Дело в том, что примерно к середине Великой Отечественной войны у Сталина созрело понимание её как войны этнической, германо-славянской (в отличие от него, Гитлер в том был уверен с самого начала). Следствием чего, в частности, стал роспуск Коминтерна и утверждение в 1943 году нового гимна Советского Союза со знаменательными словами про “Великую Русь”. (До этого официальным гимном СССР был “Интернационал”, который оказался разжалован до уровня лишь гимна Коммунистической партии.) Но главное — в выступлениях Сталина настойчиво зазвучала славянская тема. Не случайно, обращаясь к народу в день торжества 9 мая 1945 года, Сталин заявил: “Вековая борьба славянских народов за своё существование и свою независимость окончилась победой над немецкими захватчиками и немецкой тиранией”.

Сталин был великим книгочеем и наверняка был хорошо знаком со знаковой книгой Н.Я.Данилевского “Россия и Европа”, с ее пафосом панславизма. Во всяком случае, известно, что в библиотеке вождя она имелась22. У некоторых историков можно даже встретить мнение, что эта книга у Сталина была настольной. В это можно поверить, вспоминая о сталинском проекте Союза славянских государств. Что это за проект?

О нём Сталин поведал 28 марта 1945 года в Кремле на торжественном обеде в честь Э.Бенеша, президента только что воссозданной объединённой Чехословакии. Во время приёма товарищ Сталин поверг всех в изумление, заявив тезисы, которых никто не ожидал от него услышать: он предложил создать Союз славянских государств. И разъяснил:

“Мы, новые славянофилы-ленинцы, славянофилы-большевики, коммунисты, стоим не за объединение, а за союз славянских народов. Мы считаем, что независимо от разницы в политическом и социальном положении, независимо от бытовых и этнографических различий все славяне должны быть в союзе друг с другом против нашего общего врага — немцев.

Вся история жизни славян учит, что этот союз нам необходим для защиты славянства.

Вот возьмите хотя бы последние две мировые войны. Из-за чего они начались? Из-за славян. Немцы хотели поработить славян. Кто больше всех пострадал от этих войн? Как в Первую, так и во Вторую мировую войну больше всех пострадали славянские народы: Россия, Украина, белорусы, сербы, чехи, словаки, поляки”.

Сталин высказал уверенность, что рано или поздно немцы оправятся от поражения и “чтобы немцам не дать подняться и затеять новую войну, нужен союз славянских народов”. Он завершил выступление тостом “за союз и дружбу независимых славянских народов, больших и малых”23.

Такой резкий разворот от вчерашнего вселенского интернационализма к открытому панславизму кажется невероятным. Давно ли большевики-ленинцы клялись в верности Третьему Интернационалу? И тут вдруг вместо него — Союз славянских народов!

Между тем Сталин смотрел глубоко и был последователен в своих взглядах и решениях, как верных, так и ошибочных. Но оценку тем и другим могло дать только нужное время. Оно пришло лишь в наши дни.

С одной стороны, мы видим, что немцы и впрямь оправились от былого сокрушительного поражения и вновь вступили на путь агрессии и милитаризма. Причём первое же проявление того и другого оказалось заострено против Югославии и Сербии — то есть, опять-таки, против славян, как Сталин и предсказывал. А в наши дни Германия просто-таки дышит реваншизмом, мечтая поквитаться с Россией за поражение и унижение 1945 года. Недаром у власти оказались такие политические персонажи, как Олаф Шольц, Анналена Бербок и Фридрих Мерц — потомки нацистских деятелей, эсэсовцев, представляющие собой негласную, но могущественную (если не правящую) “партию реванша”. Сталин как в воду смотрел, предвидя такой ход событий. И в этом его мудрость и правота.

С другой стороны, находясь под автогипнозом собственной концепции Союза славянских государств, Сталин продавил через союзников — Англию, Францию и США — такое завершение Второй мировой войны, которое целиком следовало из его новых, панславистских, убеждений. И это оказалось далеко не разумным и не предусмотрительным политическим шагом.

Напомню, что от разгрома Германии крупно выиграли практически все славяне. Украинцы из рук Сталина получили Западную Украину (Галичину), Закарпатье. Белорусы — Западную Белоруссию. Литовцы — Виленский край (бывшее владение князей Радзивиллов), столицу Вильнюс, ганзейский город Мемель (Клайпеду). Балканским славянам было подарено мощное единое государство Югославия в самом центре Европы. Чехи — не только восстановили былую государственность, но и получили в полную власть Судеты, откуда были изгнаны более 3 млн немцев; кроме того, чехи объединились со словаками в большое, сильное и процветающее государство. Полякам точно так же досталась очищенная от немцев Силезия, многие ганзейские города в Прибалтике, а также значительная часть Восточной Пруссии — земли, никогда им не принадлежавшие в прошлом. Ну, а нам, русским, отошла меньшая, но лучшая часть Восточной Пруссии с её столицей Кёнигсбергом.

Выиграли, как видим, все славяне, воевавшие с немецкими агрессорами, при этом каждый народ получил свои дивиденды от единой, общей Победы. И дивиденды немалые, вполне зримые и материальные. Перед нами не просто территориальные приращения. Перед нами — величайшая победа мирового славянства над германцами, исторический перелом в полуторатысячелетнем противостоянии, грандиозный реванш, взятый славянами ценой, прежде всего, величайшего напряжения национальных сил русского народа.

На первый взгляд, во всём этом можно увидеть торжество, по крайней мере частичное, доктрины Данилевского. (Частичное — поскольку под сокрушительный удар славянства попал не весь романо-германский мир Европы, а лишь его германская фракция.)

Можем ли мы считать, что торжество, пусть временное и частичное, идей Данилевского состоялось потому, что Сталин в своё время подпал под их влияние? На мой взгляд, да, безусловно.

И так считаю не только я: “Сталинская геополитика строилась... как будто по лекалам панславистского проекта Н.Я.Данилевского. Границы советского блока в Восточной Европе были близки границам описанной в его книге Славянской федерации. До разрыва с Иосипом Броз Тито в него входили все славянские республики. Входила в него и включаемая также Данилевским в Федерацию неславянская, но зато православная Румыния. Не вошла в сталинский советский блок, в отличие от проекта, предложенного в “России и Европе”, только православная Греция, но и за неё, как известно, шла ожесточённая борьба, вылившаяся в Гражданскую войну. Не удалось, как следовало из плана Данилевского, восстановить цивилизационный контроль над Константинополем, хотя Сталин пытался это сделать и предъявлял соответствующий ультиматум Турции. Как и предлагал автор “России и Европы”, было проведено воссоединение с русской цивилизационной общностью Галицийского края”24.

Примечательно, что Сталин в точности последовал завету Данилевского, который призывал: “Нужно не поглощение славян Россиею, а объединение всех славянских народов идеею Всеславянства как в политическом, так и в культурном отношении” (с. 329). Сравним эти слова с тезисом, заявленным Сталиным в ходе чествования Бенеша в Кремле: “Были старые славянофилы... Они выступали во времена царизма, и эти славянофилы были реакционерами. Они выступали за объединение всех славян в одном государстве под эгидой русского царя. Мы, новые славянофилы, стоим за союз независимых славянских государств”25. Это совпадение посылов можно считать лишним подтверждением духовной преемственности политиков.

Сегодня известно, что “в замыслах Сталина было создание трёх славянских государств, объединявших, соответственно, восточных, западных и южных славян. Восточные славяне объединялись в составе СССР... Западнославянское государство планировалось создать посредством объединения Польши и Чехословакии, южнославянского — Югославии и Болгарии”26. Это можно рассматривать как подготовительный шаг к созданию Всеславянской федерации (по Данилевскому) или Союзу славянских государств (по Сталину). Что в конечном счёте одно и то же.

Чем, однако, обошлось в исторической перспективе следование Сталиным идеям Данилевского, практическое осуществление его славянофильского, а точнее, панславистского проекта? Во что вылилась попытка создания Всеславянской федерации под другим названием?

Увы, сегодня можно с полной ясностью утверждать, что Сталин слишком увлёкся и переоценил потенциал панславистских идей. А в результате совершил ряд крупных геополитических ошибок. Во-первых, он присоединил к УССР Западную Украину, что в итоге обернулось для нас потерей всей Украины, распадом СССР и русско-украинской войной. Во-вторых, он оставил в составе Литвы так называемый Сувалкский коридор, соединявший РСФСР с Калининградской областью, что в итоге обернулось для нас блокадой Калининграда, русского эксклава, зажатого между прибалтийскими республиками и Польшей. Также Литве были переданы Вильнюс, ставший её столицей, и крупный незамерзающий порт Клайпеда, что значительно усилило ставшую недружественной нам Литву. В-третьих, он передал Польше огромные земли, две трети Восточной Пруссии, что в итоге обернулось появлением на наших границах большого и сильного мононационального и яро русофобского государства, несущего нам опасную угрозу.

Все эти протори и убытки, крупные геополитические просчёты сегодня поражают недальновидностью, эти посевы взошли для нас многими бедами и даже той же русско-украинской войной. Всё это — очевидный результат гипноза славянофильской идеи, которая помутила обычно трезвый разум Сталина, как будто начитавшегося Данилевского на нашу беду. А окончательным итогом этого проекта стало вовсе не создание Всеславянской федерации, а, напротив, почти полное включение славян (за исключением большинства белорусов и пока ещё сербов) в сегодняшнюю антироссийскую коалицию Европы. В ЕС и НАТО в частности. Налицо полный провал славянофильского проекта.

Вновь и вновь затвердим: ошибки в теории дороже всего обходятся на практике. Мы можем резюмировать: сталинская идея Союза славянских государств была ошибочна. Он неверно оценил славянские страны — Польшу, Литву, Украину, Болгарию, да и Чехословакию с Югославией. Ошибся в отношении всех них, не учтя историю их отношений с Россией27 и опрометчиво понадеявшись на их союзнический потенциал. Весной 1945 года Сталин заложил, как мину, ложную основу для будущего. Оно настало сейчас — и не порадовало нас, мягко говоря. Мина взорвалась и убивает.

Сказанное позволяет дать оценку и Данилевскому-славянофилу, Данилевскому-панслависту. Будучи проверены исторической практикой, его идеи указанного сорта оказались красивой обманкой, привели к трагическим последствиям, к значительному ухудшению положения России. В данном отношении Данилевский проявил себя как лжепророк, однозначно.

Позволит ли себе президент Путин так же увлечься идеями Данилевского, как в своё время увлекся Сталин? Этот вопрос не лишён смысла в ситуации, когда отношения с некоторыми славянскими народами (украинцы, поляки, чехи, белорусы) вновь вышли на первый план.

*   *   *

Как писал ещё в 1888 году К.Н.Бестужев-Рюмин в статье “Теория культурно-исторических типов”: “Книга Данилевского, представляющая собой систематизацию славянофильского воззрения, основанную на широком образовании и проведённую глубоким умом, — должна служить поворотным пунктом в движении русского самосознания, когда, наконец, с нею ближе ознакомятся мыслящие русские люди и решатся изучать ее без всяких предубеждений”28.

Настало время исполнить этот завет с максимальной полнотой. Рассмотрев в предыдущих статьях тезисы и концепты Данилевского с точки зрения их пророческого и лжепророческого содержания, следует перейти к рассмотрению тех его тезисов и концептов, которые могут расцениваться как ошибки и заблуждения историософа. Или, в лучшем случае, как взгляды спорные, заслуживающие критики. Это необходимо сделать “без предубеждений” с простой, но благородной целью — дабы не наступить в дальнейшем на “старые грабли” и избежать опасного обаяния ошибочных суждений крупного мыслителя, вошедшего сегодня в моду у историков, публицистов и даже политиков.

При этом надо сразу оговориться, что речь пойдёт только о политических воззрениях Данилевского, не касаясь его основного наследия — открытий и взглядов в области теории цивилизаций. Они будут рассмотрены в своем месте. Что касается другой важной части наследия Николая Яковлевича — его славянофильских и панславистских пропозиций, о них уже говорилось подробно в предыдущей статье. Поэтому настоящая статья посвящена лишь некоторым частным вопросам, имеющим, тем не менее, важное значение в текущем историософском контексте.

Итак —

ОШИБКИ И ЗАБЛУЖДЕНИЯ ДАНИЛЕВСКОГО

Политические взгляды Данилевского, спорные, не прошедшие, как мне думается, проверку историческим временем, можно подразделить на две категории: внешне- и внутриполитические. Их надо рассмотреть в указанной последовательности.

КРИТИКА НЕКОТОРЫХ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИХ
ПРЕДСТАВЛЕНИЙ ДАНИЛЕВСКОГО

Начать лучше с вопросов внешней политики, поскольку они хорошо монтируются с предыдущей статьёй, им как раз и посвящённой. В данном случае эти вопросы неотделимы от проблем мировой истории, производной частью которой является текущая внешняя политика. И тут внимание привлекают две взаимоувязанные темы. Во-первых, это тема жизни и смерти народов вообще, их расцвета и угасания. А во-вторых, это тема цивилизационных взаимодействий Запада и Востока.

Обе эти темы трактуются Данилевским, исходя из ошибочных представлений о странах, народах и цивилизациях Востока, которые были известны ему лишь крайне поверхностно — несравненно хуже, чем история народов Запада. Этим обусловлена спорность ряда его тезисов и убеждений.

Одна из спорных проблем, заслуживающих наибольшего внимания, — это проблема долгожительства народов. Данилевский полагал, на мой взгляд — ошибочно, что всем народам свойственно умирать в свой срок, отмеренный каждому от рождения. Этот тезис, представлявшийся ему чем-то само собой разумеющимся, впоследствии был подхвачен историком Львом Гумилевым и лёг в основу его теории “этногенеза” (беру это слово в кавычки, поскольку к истинному этногенезу гумилёвский термин отношения не имеет даже этимологически). Гумилёв определил и примерный срок, отпущенный народам на этот самый “этногенез” — период, как полагал историк, от зарождения этноса до его ухода с исторической арены: 1200–1500 лет. Кратко замечу, что он ошибся в обе стороны, поскольку известны этносы, чей жизненный цикл уложился в 300–400 лет (хазары, авары идр.), а есть и такие, что живут многими тысячелетиями29. Но об этом — чуть ниже, а пока что вернёмся к Данилевскому.

Великие народы: кому жить, а кому умереть

Николай Яковлевич был убеждён, что “ни один из культурно-исторических типов не одарён привилегией бесконечного прогресса” и что “каждый народ изживается” (с. 74). Он писал: “Народу одряхлевшему, отжившему, своё дело сделавшему и которому пришла пора со сцены долой — ничто не поможет, совершенно независимо от того, где он живет — на Востоке или на Западе. Всему живущему — как отдельному неделимому, так и целым видам, родам, отрядам животных и растений — даётся известная только сумма жизни, с истощением которой они должны умереть. Геология и палеонтология показывают, как для разных видов, родов, отрядов живых существ было время зарождения, наивысшего развития, постепенного уменьшения и, наконец, совершенного исчезновения... История говорит то же самое о народах: и они нарождаются, достигают различных степеней развития, стареют, дряхлеют, умирают — и умирают не от внешних только причин” (с. 62). Вдумываясь в эти строки, применяя их к истории различных этносов, можно обнаружить двоякий эффект.

С одной стороны, мы видим примеры, подтверждающие заключённый в них смысл. В самом деле, даже великие народы, оставившие в наследство антропосфере грандиозные культурные наследия, такие, как ассирийцы, египтяне, эллины, римляне, майя, ацтеки, в конце концов исчезали, переставали существовать как субъект истории, растворялись среди народов, ассимилировались, меняли свои биологические и культурные характеристики. И, общим словом говоря, впадали в историческое ничтожество. Мы прекрасно понимаем и без дотошных исследований, что нынешние копты — это не египтяне былых времен, что современные греки — не эллины, а итальянцы — не римляне. Конечно, можно обнаружить на пёстрой этнической карте мира и народы-реликты, сохранившие с древности как свой этноним, так и свою биологическую сущность: например — айсоры, прямые наследники древних ассирийцев. Но говорить о какой-то культурно-исторической преемственности в этих случаях не приходится, а следовательно, даже ставить вопрос о сохранении этнической идентичности нельзя, несмотря на идентичность генетическую. Поскольку этнос как субъект истории существует только в сочетании культурной и генетической идентичностей, а потеряв одну из них, перестает быть самим собой30. В силу этого, занявшись проблемой долгожительства этносов, приходится разбирать вопросы не только генетической самотождественности (это в первую очередь), но также и преемственности культуры в широком смысле слова, включая константы веры и языка. Итак, призн’аем: есть исторические факты, говорящие в пользу тезиса Данилевского об умирании народов.

С другой стороны, имеются, на мой взгляд, столь же весомые факты, позволяющие поставить этот тезис под сомнение и говорящие нам: не все народы умирают. Этой теме я посвятил монографию “Мудрость чемпионов. Завещание русскому народу”31, в которой проанализировал исторический опыт трёх народов-долгожителей, чей жизненный срок, зафиксированный наукой, насчитывает от трёх с половиной тысяч лет (евреи) — до пяти-семи тысяч (китайцы хань, по разным версиям) или даже десяти и более (индоарии). И эти народы не только не собираются умирать и сходить с исторической сцены, но, напротив, демонстрируют потенциал жизнестойкости и именно “бесконечного прогресса” в далёкой перспективе. Не раз побывав на грани полной катастрофы, они каждый раз возрождались, подобно птице Феникс. Конечно, нельзя утверждать, что эти народы будут жить вечно и не умрут никогда. Но дело в том, что в нашем бренном мире, извините за трюизм, нет вообще ничего абсолютного, а всё относительно. И с этой точки зрения индоарии, китайцы и евреи предстают, сравнительно с другими народами, “достаточно вечными”, чтобы служить примером исключительным.

Однако именно в отношении названных народов Данилевский проявил полную неосведомлённость и показательную недальновидность, ложно оценив их настоящее и будущее, что сегодня совершенно очевидно. Он, в частности, недооценил Китай и Индию, страны, претендующие в текущем столетии на роль мировых лидеров. Сравнивая их с европейскими народами, он писал: “Понятно, что результаты, достигнутые последовательными трудами этих пяти или шести цивилизаций, своевременно сменивших одна другую и получивших к тому же сверхъестественный дар христианства, должны были далеко превзойти совершенно уединённые цивилизации, каковы китайская и индийская, — хотя бы эти последние и одни равнялись всем им продолжительностью жизни. Вот, кажется мне, самое простое и естественное объяснение западного прогресса и восточного застоя” (с. 74). Как можно предположить, Данилевский недооценивал Китай и Индию и не мог предвидеть их бурного развития в силу незнания истинных причин ни прогресса Запада, ни застоя Востока в свою эпоху. Эти причины ныне исчерпали свою действенность, и вся ситуация в мире резко изменилась, векторы развития поменялись местами.

Между тем, он писал о Китае довольно уничижительно: “Иногда, хотя и в редких случаях, потому ли, что вредоносные внешние влияния действуют слабо, или организм успешно им противится, умирает он тем, что называется естественною смертью или старческой немощью. Китай представляет именно такой редкий случай. Тело столь однородно и плотно, так разрослось в тиши и уединении, что скопило огромную силу противодействия, как те старики, про которых говорят, что они чужой век заживают, что смерть их забыла. Живая, свежая деятельность давно заснула в них, но животная жизненность, или, скорее, растительная прозябаемость, осталась. Что же удивительного, что в таких организмах застыл огонь юности, иссякла сила прогресса? И что дает право предполагать, что с ними всегда было так, вопреки очевидному свидетельству результатов трудов, некогда совершенных старцами? В таком же дряхлеющем состоянии находится теперь и Индия, находились долгое время Египет и Византия, прежде чем иноземные вторжения и вообще внешние влияния их доконали и разложили самые составные части их умершего тела” (с. 62)32.

“Как Данилевский ошибался!” — скажет беспристрастный наблюдатель. Суждения учёного о Китае, который “дряхлеет в апатии самодовольства”, сегодня выглядят нелепым анахронизмом, они полностью опровергнуты временем.

Об Индии он столь уничижительно не отзывался, но это только потому, что Индия вообще в его системе взглядов не была удостоена какого-либо внимания, она словно осталась за рамками кругозора историка. Между тем эта полная чудес страна, исходя из её влияния в окрестном Индокитае и Шри-Ланке33, тоже должна быть признана отдельной мегацивилизацией, хотя, быть может, не равной по значению мегацивилизациям Запада, ислама или Китая. И сегодня высокая оценка её потенциала развития уже стала общим местом.

Наконец, сильно ошибался Данилевский и в оценке евреев, о которых писал: “Другие народы умерли для политической жизни, сохранив ещё, однако, свои этнографические особенности. Типом таких народов могут служить евреи, которые нигде не выказывают ни малейшего поползновения соединиться в особую политическую группу” (с. 188). Историк просто не дожил до возникновения и торжества сионизма и создания Израиля, но мы, дожившие и пережившие сей исторический факт, имеем полное право говорить об ошибочности его суждения.

Итак, глядя на исторический опыт хотя бы только названных трёх этносов-долгожителей (евреев, китайцев, индоариев), мы можем предположить с большой долей вероятности, что отнюдь не каждый народ “изживается”, как предполагал Данилевский. О причинах этого долголетия и способности продлевать свой век я опубликовал вышеназванную монографию, так что не стану здесь задерживаться на этой теме. А пока зафиксируем: Данилевский поспешил похоронить те самые три народа, которые не только являются чемпионами долгожительства на планете, но и имеют едва ли не самые блестящие перспективы в недалёком будущем. Разительная историческая слепота!

Надо заметить, что ошибкой была и недооценка Данилевским иных восточных цивилизаций, конкурирующих с Европой. Историк не сумел предугадать их будущность. Выше об этом говорилось в связи с Китаем и Индией. Но не более прозорлив оказался Данилевский и тогда, когда задумался над “загадочным явлением магометанства”, которое, по его мнению, “совершило уже теперь весь цикл своего развития, и без всякого сомнения находится уже в периоде совершенного изнеможения и разложения” (с. 265). Думается, глядя на современную Турцию, Иран, Северный Кавказ, Среднюю Азию, Азербайджан, Пакистан, Индонезию или страны Ближнего Востока, любой непредвзятый наблюдатель охарактеризует эти народы как стремительно развивающиеся в ожидании подъёма и всестороннего прогресса, имеющие впечатляющие перспективы, в то время как народы европейского Запада явно клонятся к упадку. Чаши весов истории сегодня быстро двигаются, и их положение зримо меняется местами. Но Данилевскому предвидеть это было не дано.

О борьбе цивилизаций Запада и Востока

Недооценка или даже игнорирование цивилизаций и локальных культур Востока приводили Данилевского к искажённому пониманию всемирной истории и роли в ней борьбы — или, если кому-то эта формулировка покажется резкой — конкуренции цивилизаций. По этой причине он ошибочно утверждал: “Борьбы между Европою и Азиею никогда не существовало, да и существовать не могло, потому что Европа, а ещё более Азия никогда не сознавали себя чем-либо целым, могущим вступить в борьбу, — как, однако же, сознавали себя не только борющиеся между собою государства, но и целые группы государств и народов, связанных между собою политическим и культурно-историческим единством” (с. 256).

Эта мысль подлежит критическому анализу в двух ее аспектах.

*   *   *

Во-первых, Европа, несомненно, прекрасно сознавала себя и не раз выступала на мировой арене именно как единое целое. Это единство, как сам же Николай Яковлевич и признавал, было заложено ещё империей Карла Великого.

Надо отметить, что Данилевский тут же спохватился и подкорректировал свою позицию в отношении Европы, продекларировав: “Европа... действительно составляет самостоятельное, культурно-историческое целое, но зато Азия ничему подобному не соответствует, никакого единства в этом смысле не имеет и, следовательно, ни в какую борьбу с Европою вступать не может. Борьба должна происходить с каким-либо более определённым противником” (там же).

Но так ли это? Думается, постановка вопроса Данилевским совершенно некорректна. Он прав лишь в том, что Европа представляет собой как географическое, так и цивилизационное единство. Но Азия слишком велика и, будучи единой лишь условно (географически), при этом показательно и четко подразделена на три отдельные цивилизации: китайскую, исламскую и индийскую. Каждая из которых представляет собой Азию (а что же еще?!), но Азию предельно своеобразную: ни одна из этих “Азий” не тождественна другим двум. А порой и борется одна с другой.

Конечно, как отмечал ещё Б.С.Ерасов, “сопоставление генезиса европейской цивилизации с генезисом индийской или дальневосточной цивилизаций даёт... сложную картину гетерогенности, многообразия сложных культурных кодов и ориентаций” (Ерасов, 2002; 322). Но это не мешает нам воспринимать каждую из них как нечто целокупное.

Итак, перед нами, можно сказать, не одна-единая, а три “разных Азии”. Поэтому правильно было бы определять и отслеживать конфликт не между Европой и Азией (какие, в самом деле, могут быть счёты друг к другу у частей света?), а между европейской мегацивилизацией и — по отдельности — с мегацивилизациями китайской, исламской и индийской. Каждая из которых полностью удовлетворяет требованию Данилевского быть “определённым противником”. При таком раскладе все части пазла встают на свои места, и картина мировой истории замечательно проясняется. И в этом случае, говоря о борьбе между Европой и Азией, мы в каждом случае имеем дело со столкновением тех или иных цивилизаций и должны это учитывать.

Конечно, нельзя не заметить, что азиатские цивилизации также конкурировали и временами даже боролись (воевали) друг с другом, так что, строго говоря, вся Азия целиком действительно никогда не была единой. Но каждая из трёх азиатских цивилизаций настолько огромна, в том числе чисто территориально, и по-своему едина (цельна), что вполне сопоставима с Европой, а это позволяет-таки говорить об европейско-азиатском противостоянии.

Например, столкновением азиатских мегацивилизаций был поход Бабура в Индию, когда исламская цивилизация разгромила и военно-политически подчинила себе индийскую цивилизацию. Но ведь точно так же выглядит и колониальная экспансия в Индию со стороны Англии и Франции и в дальнейшем пребывание Индии под властью Великобритании. А это уже — борьба Европы и Азии под видом столкновения европейской и индийской мегацивилизаций. Точно то же самое мы наблюдаем в истории колониальных “опиумных” войн в Китае — ведь они производилось на пару Англией и Францией конкретно как фронтменами европейской цивилизации своего времени. Таким образом, на поверку перед нами здесь — именно борьба Европы с Азией, предстающей в одной из трёх своих ипостасей.

О том, что каждая из “трёх Азий” вполне могла выступать перед миром в своём убедительном единстве, в целокупности, говорят по крайней мере три весьма важных эпизода истории: завоевательные войны Чингисхана, Тимура и Бабура, в войсках которых двигались десятки этносов как Юго-Восточной, так и Средней Азии, объединённые одним порывом и единой миссией.

Думается в итоге, что заявлять о борьбе Европы с Азией, вопреки Данилевскому, вполне правомерно, имея в виду одно: в лице Азии каждый раз представала лишь одна из трёх азиатских мегацивилизаций. А вот такого эпизода, в котором Европе противостояли бы одновременно все три или хотя бы две из них, история не предоставляет. К примеру, Китай и Индия в XIX веке, синхронно став жертвами европейской колониальной экспансии, не объединились, однако, в совместной борьбе против неё, предоставив друг друга своей судьбе. Так что в таком смысле о единстве Азии говорить не приходится. Но этого по условиям задачи и не требуется.

Интересно отметить на полях, что Россия, выбравшая в XVII веке европейскую идентичность, успела поучаствовать в этой борьбе цивилизаций на стороне Европы, что выразилось в сокрушительных российских победах над Турцией и Персией, в колонизации Северного Кавказа и Туркестана и в отъёме огромных территорий у Китая, который был предельно ослаблен в ходе “опиумных” войн (в одном только Приморье мы даром получили 165,9 тыс. км2, не считая Приамурья). Европейская цивилизация в тот момент тотально господствовала над цивилизацией Китая, торжествовала победу. И Россия была ей сопричастна.

Данилевский был современником и свидетелем наших побед в Закавказье, на Кавказе, в Средней Азии и Китае, но он не осмыслил эти факты в концептуальных рамках извечной и бесконечной борьбы цивилизаций. А это, безусловно, тоже его ошибка.

*   *   *

Во-вторых, важно понять, что борьба Европы и Азии выразилась не в каком-то эпизодическом, а в перманентном противостоянии мегацивилизаций: европейской, китайской, исламской и индийской. Каковое противостояние (вариант: конкуренция) насчитывает не одну тысячу лет и не один эпизод, начиная, пожалуй, с того момента, как римский легион, оказавшийся на территории китайских притязаний, были разгромлен китайскими арбалетчиками у реки Талас в 36 году до н. э. (об этом факте сообщал некогда Гумилёв в своем “Этногенезе”, а в наши дни подтвердил австралийский исследователь Дэвид Харис34). О глобальном столкновении трёх из вышеназванных мегацивилизаций (собственно, только они-то и заслуживают наименования цивилизаций) мне доводилось более подробно говорить в книге “Битва цивилизаций: секрет победы”35.

Это столкновение проявлялось как в виде конкуренции экономической и культурной, так и в военных конфликтах. Взять, к примеру, поход Батыя в Россию и далее в Европу, к берегам Средиземного моря. В данном случае монголы, первым делом завоевавшие Китай и абсорбировавшие многие его научно-технические достижения, а также взявшие на вооружение его военную теорию, стратегию и тактику, выступали уже не просто как степное племя кочевников, но как фронтмен китайской цивилизации, а русские — как фронтмен европейской. (Чётко просматривается здесь и расовый аспект столкновения монголоидов и европеоидов: это была первая ясно определенная расовая война со времен проторасовой войны кроманьонцев и неандертальцев. И Азия, и Европа имели вполне чёткое и однозначное расовое представительство.)

Между тем, Данилевский, вообще, как мы видели, недооценивавший феномен Китая, явно не знал и не понимал, что китайская цивилизация втянула в свою духовную орбиту значительное число народов и стран: Японию, обе Кореи, Манчжурию, Монголию, Тибет, отчасти страны Индокитая, то есть именно весь Юго-Восток Азии. Китайская цивилизация технологически и культурно превосходила их и приманивала этим к себе, выступала как азиатская доминанта, представляла собой во многом “лицо Азии”.

Не менее выразительное и самобытное “лицо Азии” представляет собой цивилизация ислама, обнимающая собой десятки стран и народов Азии и Африки и тоже выступающая на международной арене как некое целое, несмотря на определённые противоречия между суннитами и шиитами (не говоря о более мелких исламских конфессиях).

О самобытности Индии и всей цивилизации индоариев говорить не приходится по причине самоочевидности этого.

В силу всего сказанного декларация Данилевского об отсутствии борьбы Европы с Азией должна быть признана ошибочной.

*   *   *

На этом большой разговор об ошибках и заблуждениях Данилевского в области всемирной истории и вытекающей из неё внешней политики можно прервать. Оставив за его рамками некоторые частные вопросы, как, например, явно ошибочное мнение Данилевского о российско-прусских отношениях. Здесь наш историософ также не угадал развитие событий. Он полагал, что при образовании славянской федерации со столицей в Константинополе возникнет необходимость раздела Австрии и Турции, а это может осуществиться только после ожесточённой борьбы между Россией и европейской коалицией. И писал: “Россия должна будет видеть и Францию, наравне с Англиею, в числе главных своих врагов и противников при решении Восточного вопроса”. А потому-де “Россия не может иметь другого союзника, как Пруссия, так же точно, как и Пруссия — другого союзника, как Россия” (с. 385–387).

Здесь что ни пропозиция — то ошибка. Ни Всеславянской федерации во главе с Россией и столицей в Константинополе, ни войны из-за этого с Англией и Францией, ни союза с Пруссией мы так и не увидели. Зато увидели, через три года после выхода книги “Россия и Европа”, как Пруссия превратилась во Второй рейх, вскоре перейдя на отчётливо антироссийские позиции. В итоге Россия оказалась с Антантой, то есть именно в союзе с Францией и Англией против Германии — наследницы Пруссии. Всё наоборот.

Впрочем, подобные частности не так важны, как соображения по поводу Европы и Азии — глобального контекста великой темы цивилизаций, с которой в основном связана репутация Н.Я.Данилевского. В дальнейшем, анализируя эту тему, придётся держать в соображении вышеизложенные аргументы.

КРИТИКА НЕКОТОРЫХ ВНУТРИПОЛИТИЧЕСКИХ
ПРЕДСТАВЛЕНИЙ ДАНИЛЕВСКОГО

Свои основные концепты относительно судеб мира, Европы и России Данилевский базировал на определённых представлениях о славянстве вообще и русском народе в частности. Он считал, что есть некие фундаментальные особенности, своего рода константы в их национальном характере и культурном коде, которые позволяют объяснять историческое настоящее и прогнозировать историческое будущее. Представляется весьма важным провести ревизию этих взглядов Данилевского, поскольку их значение в его общей историософской системе весьма велико, а их проекция на современную историю России может быть очень значительной, если не судьбоносной. А при том и вредоносной. Таким образом, к исследованию нас подвигают внутриполитические соображения.

Двигаясь от одной важной темы — к другой, я бы сгруппировал требующие изучения взгляды Данилевского в три дискурса: 1) о национальном характере русских, 2) о взаимоотношении русского народа и власти в России, 3) о сущностных чертах славянства и роли среди них православной веры.

О “ненасильственности” в русском национальном характере

Известная русская пословица гласит: “Посеешь характер — пожнёшь судьбу”. Судьба народов тесно связана с тем или иным национальным характером, обусловлена им в очень большой степени. Данилевский это понимал, поэтому большое значение придавал тому, что он называл “духом цивилизации”, вкладывая в это понятие комплекс основных черт национального характера — русского, славянского, европейского в зависимости от предмета разговора. Для Данилевского было принципиально важно обозначить непреодолимые экзистенциальные (и даже онтологические) различия в духовных основах человека “европейского” — и человека “русского”. И вот что он писал в этой связи о характере европейца:

“Одна из таких черт, общих всем народам романо-германского типа, есть насильственность. Насильственность, в свою очередь, есть ничто иное, как чрезмерно развитое чувство личности, индивидуальности, по которому человек, им обладающий, ставит свой образ мыслей, свой интерес так высоко, что всякий иной образ мыслей, всякий иной интерес необходимо должен ему уступить, волею или неволею, как неравноправный ему. Такое навязывание своего образа мыслей другим, такое подчинение всего своему интересу даже не кажется, с точки зрения чрезмерно развитого индивидуализма, чрезмерного чувства собственного достоинства, чем-либо несправедливым. Оно представляется как естественное подчинение низшего высшему, в некотором смысле даже как благодеяние этому низшему. Такой склад ума, чувства и воли ведёт в политике и в общественной жизни, смотря по обстоятельствам, к аристократизму, к угнетению народностей или к безграничной, ничем не умеряемой свободе, к крайнему политическому дроблению; в религии — к нетерпимости или к отвержению всякого авторитета...

Ранее всего проявляется эта насильственность европейского характера в сфере религиозной, так как эта сфера составляла долгое время преимущественный интерес, который преобладал над всеми прочими. Насильственность в религии, то есть нетерпимость, проявилась одинаково как в племенах романских, так и в племенах германского корня. Первая еретическая кровь пролилась, как известно, на Западе, хотя число ересей было гораздо многочисленнее на Востоке...

Само христианское учение не содержит никаких зародышей нетерпимости, следовательно, нельзя сказать, чтоб оно придало насильственность характеру народов, его исповедующих, как, например, это можно с полным правом утверждать относительно влияния исламизма. Если, следовательно, католичество выказало свойства нетерпимости и насильственности, то, конечно, не могло ниоткуда заимствовать их, как из характера народов, его исповедующих” (с. 150-151).

Но не только религиозная сфера стала для европейцев полигоном насилия, считал Данилевский. И приводил далее примеры из хроник вполне светского толка:

“Главный интерес европейских народов после того, как прошла колониальная горячка, обратился на вопросы гражданской и политической свободы. И опять насильственность характера проявилась не в меньшей силе, чем в религии и в колониальной политике. Неустающая действовать гильотина, Лионские расстреливания картечью, Нантские потопления, внешние войны, которыми проповедывались с мечом в руках равенство, братство и свобода, точно так же, как некогда христианство Карлом Великим и рыцарскими орденами, — что же такое, как не нетерпимость, не насильственное навязывание своих идей и интересов во что бы то ни стало? И тут, не так ли же, как у иезуитов, господствовало правило, что цель оправдывает средства, — эта истинная формула насильственности?” (с. 156).

И в дальнейшем Данилевский не раз подчёркивал естественную склонность европейцев к насилию, противопоставляя им русских как народ, к насилию не склонный в принципе, по природе. По поводу чего он писал, подчёркивая роль православия как разграничительного барьера, отделяющего русский национальный тип — от романо-германского: “Терпимость составляла отличительный характер России в самые грубые времена. Скажут, что таков характер исповедуемого ею православия. Конечно. Но ведь то же православие было первоначально и религией Запада, однако же, как мы видели, оно исказилось именно под влиянием насильственности романо-германского характера. Если оно не претерпело подобного же искажения у русского и вообще у славянских народов, значит, в самых их природных свойствах не было задатков для такого искажения, или, по крайней мере, они были так слабы, что не только не могли осилить того кроткого духа, который веет от христианства, но, напротив того, усвоив его себе, совершенно ему подчинились” (с. 157).

Из этого придуманного им различия Данилевский делал далеко идущие выводы. Из которых самый главный выглядит так: “Самый характер русских и вообще славян, чуждый насильственности, исполненный мягкости, покорности, почтительности, имеет наибольшую соответственность с христианским идеалом” (с. 385).

И далее он экстраполировал ненасильственность русского характера на всё славянство вообще, и делал это весьма категорически: “Итак, вот одно существенное различие. Славянские народы самою природою избавлены от этой насильственности характера, которую народам романо-германским, при вековой работе цивилизации, удаётся только перемещать из одной сферы деятельности в другую” (с. 158).

Но был ли Данилевский прав, подчёркивая данное дорогое для его мысли различие? Существовало ли оно на самом деле? Действительно ли отличаются русские от европейцев по критерию склонности к насилию? Есть реальные основания, чтобы в этом усомниться. Для этого достаточно заглянуть в прошлое и в будущее русского народа, которые Данилевскому были неведомы, а нам сегодня известны.

*   *   *

Во-первых, в самом христианстве содержится как кротость, так и воинственность, недаром сам Христос утверждал, что принес не мир, но меч. И если на Западе воинственность выразилась, к примеру, в крестовых походах, то на Руси она проявилась уже прямо в ходе её крещения — мы помним строки Иоакимовой летописи о том, что новгородцев “Путята крестил мечом, а Добрыня огнём” (эта версия подтверждена раскопками археолога Валентина Янина, обнаружившего в Новгороде следы пожарища, устроенного карателями киевских воевод)36.

Но самым страшным насилием обернулись в России вплоть до XIX века гонения на старообрядцев, включая даже огненные аутодафе, подобные учинённым в Пустозерске над протопопом Аввакумом и его последователями. Религиозная нетерпимость при этом проявлялась вполне на “европейский” манер: смертная казнь еретикам, богохульникам, колдунам и раскольникам в виде “сожжения в срубе” применялась с XVI века и вплоть до 1770-х годов. Она даже была регламентирована в первой из Двенадцати статей царевны Софьи — специального закона о преследовании старообрядцев (“расколщиков”, как они названы в документе) и их пособников. Закон был принят в апреле 1685 года и предусматривал не только сожжение заживо в срубе, но и пытки, заточение в монастырь, битьё батогами и лишение имущества. На основании этого закона были казнены тысячи старообрядцев37. Вряд ли можно усмотреть принципиальные отличия этой практики от того, что мы наблюдаем в деятельности европейских инквизиторов.

Во-вторых, Данилевский, настаивая на таком отличии романо-германских народов от славянских, как склонность к нетерпимости, воинственности и насилию, приводит в пример последствия революции во Франции. Интересно, что бы он сказал, дожив до Октябрьской революции, Гражданской войны и послереволюционного красного террора в России, перед которыми меркнут все зверства Французской революции?

В-третьих и в-главных, надлежит решительно ревизовать тезис Данилевского о том, что “терпимость составляла отличительный характер России в самые грубые времена”. Данилевский просто плохо знал нашу историю — или наша историческая наука была в его время ещё недостаточно подкована. Об этом стоит поговорить отдельно и подробно, рассмотрев писания авторов раннего средневековья, а также труды авторитетных специалистов-историков.

*   *   *

Для начала заглянем в сочинения Прокопия Кесарийского: “С того времени как Юстиниан принял власть над римской державой, гунны, славяне и анты, делая почти ежегодно набеги, творили над жителями нестерпимые вещи”38.

О чём тут идёт речь? В конце 540-х гг. славяне разорили земли империи от верховьев Дуная до Диррахия. В 550 г. три тысячи славян, перейдя Дунай, снова вторглись в Иллирик. Что при этом происходило? Как вели себя наши далёкие предки? Что за “нестерпимые вещи” они творили? Об этом рассказывает ведущий византолог современности С.Б.Дашков, ссылаясь на того же Прокопия:

“Императорскому военачальнику Асваду не удалось организовать должного сопротивления пришельцам, он попал в плен и был казнён самым безжалостным образом: его сожгли заживо, предварительно нарезав ремней из кожи спины. Малочисленные дружины ромеев, не решаясь дать сражения, лишь следили за тем, как, разделившись на два отряда, славяне занялись грабежами и убийствами. Жестокость нападавших впечатляла: оба отряда “убивали всех, не разбирая лет, так что вся земля Иллирии и Фракии была покрыта непогребенными телами. Они убивали попавшихся им навстречу не мечами и не копьями или каким-нибудь обычным способом, но, вбив крепко в землю колья и сделав их возможно острыми, они с великой силой насаживали на них этих несчастных, делая так, что острие этого кола входило между ягодиц, а затем под давлением тела проникало во внутренность человека. Вот как они считали нужным обходиться с нами! Иногда эти варвары, вбив в землю четыре толстых кола, привязывали к ним руки и ноги пленных, и затем непрерывно били их палками по голове, убивая их таким образом как собак или змей, или других каких-либо диких животных. Остальных же, вместе с быками и мелким скотом, которых не могли гнать в отеческие пределы, они запирали в помещениях и сжигали безо всякого сожаления”39.

Летом 551 г. славяне отправились в поход на Фессалонику. Лишь только когда огромное войско, предназначенное для отправки в Италию под началом стяжавшего грозную славу Германа, получило приказ заняться фракийскими делами, славяне, напуганные этим известием, ушли восвояси.

В конце 559 г. огромная масса болгар и славян вновь хлынула в пределы империи. Грабившие всех и вся захватчики дошли до Фермопил и Херсонеса Фракийского, а большая их часть повернула на Константинополь. Из уст в уста византийцы передавали рассказы о диких зверствах неприятеля. Историк Агафий Миринейский пишет, что враги даже беременных женщин заставляли, насмехаясь над их страданиями, рожать прямо на дорогах, а к младенцам не позволяли и прикоснуться, оставляя новорожденных на съедение птицам и псам”40.

Впечатляет, не правда ли? Интересно, как откомментировал бы это Данилевский.

Впрочем, может быть, это единичный случай, своего рода “эксцесс исполнителя”, и в нём проявилась не национальная натура, а именно отступление от натуры?

Но вот что пишет другой древний историк о времени правления Тиберия Второго (правил в 574–582 гг.): “Этого цезаря со всех сторон обступили войны: прежде всего война против персов и одновременно с ней война против всех других варварских народов, которые восстали на сильное царство ромеев и грозили ему со всех сторон. Равно и после смерти Юстина враги сильно на него налегли и особенно проклятые народы склавинов [славян] и тех волосатых людей, которые зовутся аварами”41.

Как понимает читатель, “проклятые народы склавинов” — это и есть славяне, наши прямые предки. За что же их так характеризовали инородные современники? Вот некоторые разъяснения.

В 577-578 гг. сто тысяч славян лихо разорили Фракию и Элладу. Спустя три года славяне напали вновь, на этот раз ещё более успешно: “В третий год после смерти василевса Юстина и воцарения победителя Тиверия совершил нападение проклятый народ склавины. Они стремительно прошли всю Элладу, области Фессалоники и всей Фракии и покорили многие города и крепости. Они опустошили и сожгли их, взяли пленных и стали господами на [той] земле. Они осели на ней... как на своей, без страха. Вот в течение четырёх лет и доселе, по причине того, что василевс занят персидской войною и все свои войска послал на Восток — по причине этого они растеклись по земле, осели на ней и расширились, пока попускает Бог. Они производят опустошения и пожары и захватывают пленных, так что у самой внешней [Анастасиевой] стены они захватили и все царские табуны, много тысяч, и разную другую [добычу]”42.

Славяне ещё не раз напоминали о себе Византии. “Твой щит на вратах Цареграда”, — недаром писал Пушкин о вещем князе Олеге. Впрочем, во времена Олега на смену славянам (склавинам и антам) уже пришли проторусские люди, то есть восточнославянские летописные племена, объединённые под властью Руси — династии Рюриковичей. Так что отныне мы имеем право говорить о деяниях русского народа.

При императоре Льве VI (866–912) Византия, как известно, заключила союз с Киевской Русью. Однако союз был недолгим: в конце правления Романа Лакапина Константинополь подвергся нападению русских войск киевского великого князя Игоря. И что же? Сильно ли отличались русские тех лет по своим повадкам или по натуре от своих прямых предков — “проклятых склавинов” VI века?

Пожалуй, нет: “Летом 941 г. на легких лодках-однодревках русские подошли к столице. В распоряжении Лакапина находилось лишь несколько старых кораблей (ромейский флот воевал тогда на Востоке), но эти суда были отремонтированы и на них установили приспособления для метания “греческого огня”. Протовестиарий Феофан, которому император поручил оборону города, сжёг эскадру Игоря в морском бою 8 июля. Уцелевшие русские перебрались на малоазийский берег Босфора и занялись там разбоем”43. Об этом разбое есть леденящий кровь слабонервного человека рассказ современника: “Много злодеяний совершили росы до подхода ромейского войска: предали огню побережье Стена [Босфора], а из пленных одних распинали на крестах, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в головы железные гвозди”44.

Трудно перед лицом подобных фактов утверждать что-то о терпимости русских, об их невоинственности, незлобивости и несклонности к насилию. Возникает подозрение, что Данилевский попросту не был знаком с древними источниками по истории русского народа.

В том походе Игорь едва уцелел. Однако весной 970 года 30-тысячное войско его сына, величайшего — уже не славянского, а русского! — героя и воина князя Святослава появилось у стен Аркадиополя.

Яблоко не падает далеко от яблони. Византийские хронисты отмечают исключительное мужество и ярость воинов Святослава, не щадивших в бою ни своей, ни чужой жизни. Даже побеждённые, они почти не сдавались в плен. “Когда нет уже надежды на спасение, они пронзают себе мечами внутренности и таким образом сами себя убивают, — рассказывал о русах Лев Диакон. — Они поступают так, основываясь на следующем убеждении: убитые в сражении неприятелем, считают они, становятся после смерти и отлучения души от тела рабами его в подземном мире. Страшась такого служения, гнушаясь служить своим убийцам, они сами причиняют себе смерть”45. Это неудивительно, ведь в своем послании византийскому императору Святослав писал: “Если он выйдет к нам, если решится противостоять такой беде, мы храбро встретим его и покажем ему на деле, что мы не какие-нибудь ремесленники, добывающие средства к жизни трудами рук своих, а мужи крови, которые оружием побеждают врага”46.

Мужи крови! Вот они, ключевые слова, раскрывающие исконную, изначальную суть русского национального характера. Вот кто мы такие “по натуре”! А вовсе не незлобивые добренькие исусики, как можно бы подумать, читая Данилевского. Мы убедились вполне определённо, что Данилевский грубо ошибался, утверждая: “Славянские народы самою природою избавлены от этой насильственности характера, которую народам романо-германским, при вековой работе цивилизации, удается только перемещать из одной сферы деятельности в другую” (с. 158).

Нет, наша природа вовсе не такова, как грезилось Николаю Яковлевичу.

Мы — мужи крови! Муж крови не щадит себя. Это само собой. Но тем более он не щадит других!

И вот тому убедительные примеры.

Осенью 969 года Святослав вернулся в Болгарию, узнав, что болгары восстали и, пользуясь его отсутствием, выбили русов из нескольких крепостей. Святослав быстро и доходчиво объяснил болгарам всю их неправоту. “Объятых ужасом испуганных мисян [так Лев называет болгар] он умерщвлял с природной жестокостью: говорят, что, с бою взяв Филиппополь [современный Пловдив], он... посадил на кол двадцать тысяч оставшихся в городе жителей и тем самым смирил и обуздал всякое сопротивление и обеспечил покорность”47. “И поиде Святослав... воюя и грады разбивая, яже стоять и до днешняго дне пусты”, — добавляет к сему “Повесть временных лет”.

13 апреля 971 г. византийцы взяли столицу Болгарии — Преславу в тылу у русского войска. Известие об этом привело Святослава в ярость. Обвинив в неудаче опять-таки “изменников”-болгар, Святослав повелел собрать наиболее родовитых и влиятельных представителей болгарской знати (около трёхсот человек) и обезглавить их всех. Многие болгары были брошены в темницы.

19 июля 971 г. русские сошлись с греками в жесточайшей битве. К вечеру стало ясно, что победа на этот раз досталась грекам. Русские похоронили убитых по своему обряду и, желая умилостивить своих богов, принесли им языческие жертвы: “Они нагромоздили их [мёртвых] перед стеной, разложили много костров и сожгли, заколов при этом, по обычаю предков, много пленных, мужчин и женщин. Совершив эту кровавую жертву, они задушили [несколько] грудных младенцев и петухов, топя их в водах Истра”48.

Таковы подлинные исторические картины, с которыми не поспорить и которые очень убедительно проясняют нам, русским, наши истоки и нашу внутреннюю суть.

Хочется надеяться и верить, что после ознакомления с приведёнными источниками ни у кого не возникнет соблазна последовать за Данилевским в его попытках разграничить русских и европейцев по принципу принятия или непринятия насилия. Русские ничем не уступают в данном отношении европейцам, был бы только повод представлен во благовременьи.

Конечно, доживи Данилевский до Октябрьской революции, Гражданской войны и их последствий, он, надо думать, сразу же перестал бы голословно рассуждать о ненасильственности русского характера. Но век его оборвался слишком рано, чтобы увидеть будущее и сделать соответствующие выводы. Это за него должны сделать мы, имея за плечами тяжкий опыт ХХ столетия.

*   *   *

В рассуждениях Данилевского касательно ненасильственности, якобы заключённой в русском национальном характере, есть один важный пункт, с которым хотелось бы, но нельзя вполне согласиться. Он пишет: “Русский народ также имел период обширных, отдалённых завоеваний, или, лучше сказать, расселений; эти завоевания производились, как и во времена испанских конкистадоров, почти без участия правительства искателями приключений и даже разбойничьими атаманами; и, однако же, какая разница! Слабые, полудикие и совершенно дикие инородцы не только не были уничтожены, стёрты с лица земли, но даже не были лишены своей свободы и собственности, не были обращены победителями в крепостное состояние” (с. 158).

На первый взгляд, это весьма точно сказано, и сегодня эта мысль стала расхожей не только в выступлениях пропагандистов, но и в массовом сознании. Однако есть данные, противоречащие этой благостной концепции. Не стану тут ссылаться ни на адептов местного сепаратизма малых коренных народов или выдуманного на Западе “народа Сибири”, ни на присяжных националистов якутского или ряда иных инородческих образцов. Которые сегодня под диктовку западных кураторов раздувают миф о тяготах русской колонизации. Нет, я адресую читателя к подробнейшим исследованиям Н.М.Ядринцева, произведённым ещё в конце XIX века, который отмечал, что многие сибирские племена вымерли, не оставив следа, как, например, омоки, котты, хойданы, шелаги, апюиты, маторы, асаны, аринцы и другие49.

Ядринцев, в частности, напоминал: “Исследователь Г.Шашков писал: “На устье Индигирки видны до сих пор следы жилищ исчезнувшего народа омаков, которые по преданиям были многочисленны, как звёзды на небесах”. Другой пример, народ аринцы. В 1608 году он состоял из 300 семей. В 1753 году из всех аринцев осталось 5 человек. Богорадский род, бывший в 1763 году одним из самых многочисленных, через несколько десятилетий вымер. В Туруханском крае с 1763 по 1816 годы вымерло 3/4 инородческих племён. Во всей Западной Сибири инородческое население с 1851 по 1878 годы уменьшилось на 2590 душ. Между 8-й и 9-й ревизиями численность вогулов уменьшилась наполовину”50. И т. д.

Правду сказать, исчезновение некоторых сибирских этносов не было связано только с насилием со стороны русских колонистов, скорее даже наоборот. С одной стороны, “сибирские казачьи команды нарочно отправляются в улусы или юрты калмыцкие и киргизские, чтобы, по словам актов, захватывать в полон калмыцких и киргизских баб, девок и ребят, и сибирская губернская канцелярия “взятую добычу людей отдавала им в раздел”. Многие русские покупали киргизских и калмыцких девушек и мальчиков; нередко сами урянхайцы или калмыки дарили русским старшинам и сержантам близлежащих сибирских крепостей “баб и девок и ребят калмыцких, круглых сирот”, особенно в голодные годы”. Но с другой стороны, вместо насилия чаще наблюдаются любовь и ласка: “Сближение и слитие русских с инородцами является неизбежным и неотразимым в силу физиологического влечения”.

Ядринцев указывает: “По свидетельству исторических актов, с начала XVII века славяно-русская народность в Западной Сибири более или менее подвергалась непрерывному и продолжительному смешению с местными азиатскими племенами, и особенно с вогуличами, остяками, татарами, калмыками и киргизами. Уже в первой четверти XVII века физиологическое смешение первых русских колонистов с азиатскими племенами до того усилилось, что московское высшее духовенство находило нужным прекратить или ограничить этот естественноисторический организационный процесс. Точно так же в первой половине XVIII века митрополиты тобольские нередко вопияли против такого же беззазорного смешения русских с женщинами вогулицкими, остяцкими, татарскими, калмыцкими и киргизскими”.

Таким образом, основной причиной исчезновения ряда сибирских народностей приходится признать ассимиляцию и брачное этническое смешение, метисацию, а не насилие51. Тем не менее факт остается фактом: ожесточённые боевые действия русских против, к примеру, вогулов, остяков, якутов, чукчей, камчатских этносов идр. имели место в достатке. А тезис Данилевского о нетронутости, полной сохранности северного и сибирского этнического контингента после воздействия со стороны русских колонизаторов приходится признать ошибочным. Хотя при этом вполне можно солидаризоваться в ним в том, что были и есть налицо “чуждые всякой насильственности отношения как русского народа, так и самого правительства к подвластным России народам — чуждые до такой степени, что нередко обращаются в несправедливость к самому коренному русскому народу” (с. 158). Такая диалектика, двойственность русского характера в отношении инородцев.

Ложное представление о лояльности русских к властям

Ошибочная идея о ненасильственности как центральной черте славянского и особенно русского национального характера настолько доминировала в сознании Данилевского, что пагубно отразилась в его социальной доктрине. Прежде всего в переоценке им лояльности русских по отношению к властям предержащим. Он, например, писал о русском народе: “Политические требования, или, лучше сказать, надежды его, в высшей степени умеренны, так как за отсутствием (в течение всей его жизни) внутренней междоусобной исторической борьбы между различными слоями русского общества, он не видит во власти — врага.., а относится к ней с полнейшею доверенностью” (с. 217). История современной Данилевскому России не даёт, однако, оснований для такой благостной картины, выглядящей весьма наивно на фоне событий, предшествовавших Великой Крестьянской реформе, а особенно на фоне волны вызванных ею крестьянских волнений. Классовую борьбу не Маркс с Энгельсом придумали. Горела она и в России, но Данилевский, похоже, не замечал её в упор.

Напомню, что если в годы царствования Николая Первого произошло свыше 500 случаев крупных крестьянских выступлений, порой сопровождавшихся поджогами и убийствами, то непосредственно в 1858–1860 годах, т.е. за три года до Манифеста, — 284 волнения. Но это пустяк по сравнению с тем, что сразу же, немедленно покатилось по стране после обнародования Манифеста 19 февраля. Началось с того, что уже в апреле 1861 года в селе Бездна возник мощный центр крестьянского сопротивления Реформе. 12 апреля 1861=го безоружная четырёхтысячная толпа крестьян была расстреляна войсками. Только по официальному донесению казанского военного губернатора министру внутренних дел, были убиты и умерли от ран 91 человек, более 350 человек были ранены. Весной-летом 1861 года в России почти не было губернии, в которой крестьяне не протестовали бы против “освобождения”, а всего в том году произошло 1860 крестьянских волнений! К осени 1861 года правительству войсками и жестокими полицейскими мерами, грандиозными массовыми порками удалось предотвратить большую крестьянскую войну. Но когда весной 1862 г. началось введение в действие уставных грамот, по всей империи поднялась новая волна крестьянских бунтов52...

Данилевский как будто не заметил этих событий, современником которых сделала его судьба. Правда, пресса о них не трубила, и масштаб волнений скрывался властями, но всё же ведь не была русская общественность настолько слепа, чтобы не увидеть всего этого. Перед нами, таким образом — пример явного самообольщения историософа, принявшего желаемое за действительное.

Он, однако, писал, смело обобщая:

“Едва ли существовал и существует народ, способный вынести большую долю свободы и имеющий менее склонности злоупотреблять ею, чем народ русский.

Это основывается на следующих свойствах, присущих русскому человеку: на его умении и привычке повиноваться, на его уважении и доверенности к власти, на отсутствии в нем властолюбия и на его отвращении вмешиваться в то, в чем он считает себя некомпетентным; а если вникнуть в причины всех политических смут у разных народов, то корнем их окажется не собственно стремление к свободе, а именно властолюбие и тщеславная страсть людей к вмешательству в дела, выходящие из круга их понятий. Как крупные события русской истории, так и ежедневные события русской жизни одинаково подтверждают эти черты русского народного характера” (с. 413).

Отсутствие у русских инстинкта власти — это тезис, с которым, пожалуй, можно согласиться, поскольку его подтверждают слишком многие примеры, приводить которые здесь неуместно. Но Данилевский приходит на его основании к разительно неверному выводу: “Те же вышеперечисленные свойства русского народа составляют внутреннюю причину того, что Россия есть едва ли не единственное государство, которое никогда не имело (и, по всей вероятности, никогда не будет иметь) политической революции, то есть революции, имеющей целью ограничение размеров власти, присвоение всего объёма власти или части ее каким-либо сословием или всею массою граждан — изгнание законно царствующей династии и замещение ее другою” (с. 414).

Комментарии тут излишни. Вот так “пророчество”! Такое вопиющее непонимание сущности русского народа и внутренних задатков политической жизни России поистине можно считать выдающимся! Как уже говорилось выше, оно связано с ошибочным представлением о том, что насильственность не свойственна русской душе и не лежит в глубинах сознания русского человека. Но “наши топоры лежали — до поры”, — как недаром написал Некрасов. Все представления о ненасильственности и сугубой лояльности русских развеялись во прах уже в начале ХХ века с началом в 1902 году фактической крестьянской войны, смешавшейся затем с революциями 1905-го и 1917 годов.

Между тем Данилевский искренне полагал, что российская жизнь не содержит в себе моментов, провоцирующих народные волнения. Он утверждал: “С обеспечением правильности и законности в престолонаследии, с введением гражданственности и порядка в казачестве и, наконец, с освобождением крестьян, иссякли все причины, волновавшие в прежнее время народ, и всякая, не скажу, революция, но даже простой бунт, превосходящий размер прискорбного недоразумения, — сделался невозможным в России” (с. 414).

Абсурдность данной декларации не нуждается в каком-либо подтверждении, она слишком налицо. И это позволяет обойтись без более подробного анализа воззрений и грёз Данилевского, возникших у него вокруг означенных магистральных идей.

Полезно, однако, попытаться подойти к истокам этих ошибочных — что очевидно — идей, хотя бы для того, чтобы самим в дальнейшем держаться от них подальше.

О православном факторе в утопии Данилевского

Замечу на полях, что и ненасильственность, и лояльность — черты русского национального характера, ошибкой привидевшиеся Данилевскому, — подчинены в его воображении одной главной доминанте: православному христианству, производными которого являются. Именно из православия выводятся или к православию восходят эти замечательные качества (увы, фантомные). Так считал историософ — выше приводились соответствующие цитаты.

В этом, безусловно, есть зерно истины. Если русские люди в массе своей на длительный исторический срок перестали быть “мужами крови”, какими они были при Святославе Хоробром, приняли идеалы терпения и милосердия — в этом очевидный и несомненный результат христианизации Руси. Хорошо это или плохо — здесь судить неуместно, но сам факт признать надо.

Однако, как можно резюмировать с позиций сегодняшнего знания и исторического опыта, Данилевский переоценивал значение православного фактора в судьбах славянства и русского народа. Что проявлялось в его сочинении многообразно.

Например — в возвеличивании Византии, от которой славяне получили свою веру. Он писал, что “дряхлая Византия показала миру невиданный пример духовного героизма” (с. 269-270). Но это не соответствует действительности, поскольку Византия, тщетно пытаясь защитить себя от турецкой угрозы, дважды приняла позорящую её церковную унию — Лионскую в 1274 г. и Флорентийскую в 1439 г., то есть дважды “легла” под папу римского. Какой уж тут духовный героизм! Византофильством Данилевского во многом объясняется и его пропаганда в пользу отобрания у турок Стамбула и придания ему прежнего имени Константинополя и статуса столицы Всеславянской федерации. (“Какое историческое значение имел бы Константинополь, вырванный из рук турок, вопреки всей Европе! Каким дух занимающим восторгом наполнило бы наши сердца сияние нами воздвигнутого креста на куполе святой Софии!” — с. 325.) Все эти планы строились на песке.

Данилевский надеялся на “могущественные симпатии единоверия и единоплеменности, скрывающиеся в глубине духа народных масс”. Он пытался подвести теоретическую базу под эти свои “единоверческие” надежды: “Знамя, на котором будет написано: Православие, Славянство и Крестьянский Надел, — то есть нравственный, политический и экономический идеал народов славянского культурного типа, — не может не сделаться символом победы, нашим “Сим победиши”, который внесёт в ряды наши и наших союзников уверенность торжества, и ужас и смятение — в ряды наших противников” (с. 397).

Однако наше время развеяло и сами эти мечты, и их теоретические основы. Ослабление во всём мире роли религии вообще и православия в частности лишает почвы те надежды, которые питал некогда Данилевский. Поскольку современному миру в целом безразличны судьбы православия, это очевидно, а Запад ему ещё и недоброжелательствует. Кроме того, Данилевский так никогда и не объяснил, как быть и что делать с неправославными славянами: с католиками чехами, поляками, хорватами, с протестантами словаками, с мусульманами босняками? Их не так уж мало, но интегрировать их в нечто целое с Россией никогда не получится.

Некогда лорд Болингброк заметил, что история — есть практическая философия, учащая нас с помощью примеров. Время, протекшее с момента выхода книги “Россия и Европа”, дало немало важных примеров и преподало нам достаточно уроков, чтобы оценить этот труд.

Итожа, можно сказать, что иллюзии, питавшиеся Данилевским в отношении православия, были лишь фрагментом его же более общих славянофильских иллюзий, не прошедших апробацию временем. Данилевский безосновательно преувеличивал фактор славянской солидарности, от которой сегодня и памяти не осталось, и напрасно возлагал надежды на победоносное противостояние объединённых славян — европейской цивилизации.

Данилевский вообще не почувствовал и не предвидел обречённость всей белой расы, включая как романо-германскую, так и славянскую её фракции. Впрочем, перспектива общей гибели, а значит общей конечной судьбы, не отменяет онтологическую несовместимость России и Европы и не лишает актуальности их противостояние — в этом Данилевский был совершенно прав. Смертельная схватка, как ни парадоксально, продолжается даже на краю общей могилы. Только финал этого противостояния сегодня предстаёт в куда менее радужном свете, чем он виделся выдающемуся русскому историософу XIX века.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Афанасьев В.В. Славянофильская школа исторической социологии / Сознание и история. Барнаул, 1993. С. 65.

Багдасарян Вардан. Реактуализация Данилевского: 2022 год в повестке “России и Европы”. https://zavtra.ru/blogs/reaktualizatciya_danilevskogo_2022_ god_v_povestke_rossii_i_evropi.

Бажов С.И. Культура и цивилизация в философско-исторической концепции Н.Я.Данилевского (критический анализ). — Автореферат дисс. канд. филос. наук. М., 1989.

Балуев Б.П. Споры о судьбах России: Н.Я.Данилевский и его книга “Россия и Европа”. М., 1999.

Бестужев-Рюмин К.Н. Теория культурно-исторических типов. В кн.: Данилевский Н.Я.Россия и Европа.  СПб., Глаголъ, 1995.

Волобуева Т.И. Долг царю и Отечеству. Русский мыслитель Н.Я.Данилевский // [Электронный ресурс].

Гордиенко Н.С. “Крещение Руси”: факты против мифов и легенд. Полемические заметки. Л., 1986.

Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. СПб.: Кристалл, 2001.

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. СПб., Глаголъ, 1995.

Данилевский // Новая философская энциклопедия: в 4-х тт. 2-е изд., испр. и доп. М.: Мысль, 2010.

Дашков С.Б. Императоры Византии. М., 1996.

Дьяконов А.П. Известия Иоанна Эфесского и сирийских хроник о славянах // Вестник древней истории № 1, 1946, с. 28.

Ерасов Б.С. Цивилизации. Универсалии и самобытность. М., Наука, 2002.

Ефремов А.В. Борьба за историю. Концепция Н.Я.Данилевского в оценке современников. М., Пашков дом. 2006.

Зеньковский С.А. Церковь и Москва в годы междуцарствия // Русское старообрядчество: духовные движения семнадцатого века. München: Fink, 1970.

Идеи Н.Я.Данилевского и современная философия истории: рецепции, истоки и значение: коллективная монография.  СПб.: Издательство РХГА, 2025. — 320 с.

Иоанн Эфесский. Отрывки из хроники // Пигулевская Н.В.Ближний Восток, Византия, славяне. Л., 1976.

Ионов И.Н. Цивилизационное сознание и историческое знание. М., Наука, 2007.

Ионов И.Н., Хачатурян В.М. Теория цивилизаций от античности до конца XIX века. СПб, Алетейя, 2002.

Кузьмин А.Г. Крещение Руси. М., 2022.

Лев Диакон. История / Пер. М.М.Копыленко. — М., 1988.

Маякунов А.Э. Национально-государственные проблемы России в творчестве Н.Я.Данилевского. — Автореферат дисс. канд. филос. наук. Спб., 1994.

Мельников Ф.Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул: Изд-во БГПУ, 1999.

Нушманова Н.Х. Н.Я.Данилевский: традиции цивилизациононого подхода к отечественной историографии. — Автореферат дисс. канд. ист. наук. М., 1996.

Петрухин В.Я. Русь в IX-X веках. От призвания варягов до выбора веры. М., 2014.

Пивоваров Ю.С. Николай Данилевский в русской культуре и в мировой науке // Мир России. 1992, № 1, с. 163.

Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей. СПб., 1992.

Прокопий Кесарийский. Тайная история // Вестник древней истории. № 4 (9). 1939, с. 25.

Прокопий Кесарийский. Война с готами. М., 1950.

Псеуш А.А. Проблема “Россия и Европа” в историософии Н.Я Данилевского. — Автореферат дисс. канд. филос. наук. М., 1994.

Птицын А.Н. Концепция “славянской цивилизации” Н.Я.Данилевского. Ставрополь: Издательство ПГЛУ. 2003.

Репников А.В. Данилевский Николай Яковлевич (1822–1885) // Большая российская энциклопедия. В 4-х тт. / Ин-т философии РАН. Т. 1, А-Д. М.: Мысль, 2010. С. 582.

Севастьянов А.Н. Битва цивилизаций: секрет победы. М., Книжный мир, 2013.

Севастьянов А.Н. Мудрость чемпионов. Завещание русскому народу. М., Самотека, 2024. — 824 с.

Севастьянов А.Н. Основы этнополитики. М., Перо, 2014.

Севастьянов А.Н. Реформы Александра Второго в оценке современников и потомков. Три юбилея // https://sevastianov.ru/otbornoe/reformy-aleksandra-vtorogo-v-otsenke-sovremennikov-i-potomkov-tri-yu....

Семенов П.Н. Николай Яковлевич Данилевский. СПб, 1886.

Соловей Татьяна, Соловей Валерий. Апология русского национализма. Политический класс, 2006, № 11.

Соловьев В.С. Национальный вопрос в России. М., Унив. тип., 1884.

Сталин И.В. Сочинения. Т. 18. Тверь: Информационно-издательский центр “Союз”, 2006.

Степанов А.Д. Николай Данилевский и Иосиф Сталин: к вопросу о единстве и неразрывности русской истории. Выступление на Х Панаринских чтениях (философский факультет МГУ, 26 декабря 2012 г.) https://ruskline.ru/analitika/2013/01/04/nikolaj_danilevskij_i_iosif_stalin_k_voprosu_o_edinstve_i_n....

Субетто А.И., Субетто Л. Данилевский как философ истории, предтеча евразийства и цивилизационного подхода к анализу социокультурной динамики и истории в целом // Кирилло-Мефодиевские чтения. 15-16 июня 1999 г. С. материалов междунар. научн. конф. Луга, 1999. С. 198–207.

Тюренков Михаил. Настольная книга президента: 200 лет назад родился автор “России и Европы” Николай Данилевский. Интернет-канал Царьград, 16 декабря 2022.

Фаритов В.Т. Н. Я. Данилевский как философ: граница и трансгрессия в истории / В.Т.Фаритов // Вопросы философии. 2019. № 2. С. 107–116.

Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII века. СПб., 1992.

Элез А.Й. Критика этнологии. М., Наука/Интерпериодика, 2001.

Ядринцев Н.М. Сочинения: T. 1. Сибирь как колония: Современное положение Сибири. Ее нужды и потребности. Ее прошлое и будущее. Тюмень, Издательство Ю.Мандрики, 2000.

Янин В.Л.Как и когда крестили новгородцев // Наука и религия. 1983.  № 11.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Напомню читателю, что Новейшее время у историков принято исчислять с 1917 года.

2 Волобуева Т.И. Долг царю и Отечеству. Русский мыслитель Н.Я.Данилевский // [Электронный ресурс]; Пивоваров Ю.С. Николай Данилевский в русской культуре и в мировой науке // Мир России. 1992, № 1, с. 163. Фаритов, В.Т. Н.Я.Данилевский как философ: граница и трансгрессия в истории / В.Т.Фаритов // Вопросы философии. 2019. № 2. С. 107–116. И др.

3 Балуев Б.П. Споры о судьбах России: Н.Я.Данилевский и его книга “Россия и Европа”. М., 1999; Ефремов А.В. Борьба за историю. Концепция Н.Я.Данилевского в оценке современников. М., Пашков дом. 2006; Идеи Н.Я.Данилевского и современная философия истории: рецепции, истоки и значение: коллективная монография. СПб.: Издательство РХГА, 2025; Птицын А.Н.Концепция “славянской цивилизации” Н.Я.Данилевского. Ставрополь: Издательство ПГЛУ. 2003. И др.

4 Бажов С.И. Культура и цивилизация в философско-исторической концепции Н.Я.Данилевского (критический анализ). — Автореферат дисс. канд. филос. наук. М., 1989; Маякунов А.Э.Национально-государственные проблемы России в творчестве Н.Я.Данилевского. — Автореферат дисс. канд. филос. наук. Спб., 1994; Нушманова Н.Х.Н.Я.Данилевский: традиции цивилизационного подхода к отечественной историографии. — Автореферат дисс. канд. ист. наук. М., 1996; Псеуш А.А. Проблема “Россия и Европа” в историософии Н.Я. Данилевского. — Автореферат дисс. канд. филос. наук. М., 1994. И др.

5 Субетто А.И., Субетто Л.Данилевский как философ истории, предтеча евразийства и цивилизационного подхода к анализу социокультурной динамики и истории в целом // Кирилло-Мефодиевские чтения. 15-16 июня 1999 г. Сборник материалов междунар. научн. конф. Луга, 1999. С. 198–207. И др.

6 Ионов И.Н. Цивилизационное сознание и историческое знание. М., Наука, 2007; Ионов И.Н., Хачатурян В.М. Теория цивилизаций от античности до конца XIX века. СПб, Алетейя, 2002; Ерасов Б.С. Цивилизации. Универсалии и самобытность. М., Наука, 2002; идр.

7 Тюренков Михаил. Настольная книга президента: 200 лет назад родился автор “России и Европы” Николай Данилевский. Интернет-канал Царьград, 16 декабря 2022.  . О том, что под влиянием книги Данилевского, без сомнения, находился в своё время И.В.Сталин, будет доложено ниже.

8 Галактионов А. Органическая теория как методология социологической концепции Н.Я.Данилевского в книге “Россия и Европа” // Н.Я.Данилевский. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. СПб., Глаголъ, 1995. С.V–XXXIV.

9 Недавно из печати вышла книга профессора кафедры международного права МГИМО, ведущего научного сотрудника Института международных исследований МГИМО Е.Р.Воронина, с точным и характерным названием “Европейская идея как цивилизационный проект верховенства права” (М., 2019). Она на обширном материале убедительно подтверждает сказанное.

10 Sir J.A.R.Marriott. Anglo-Russian Relations, 1689–1943, 2d ed. London, Methuen & Co., 1944. Р. 1.

11 Мчедлова М.М. Идентичность общероссийская. https://www.booksite.ru/fulltext/ 0/001/005/235/9.htm.

12 Автор этих строк придерживается другой концепции: высшей формой единения людей является раса, хотя это, как правило, не осознается участниками.

13 Верно сказано историками: “Мы наблюдаем исторический сдвиг поистине грандиозных масштабов: ценность и идея Империи, русский мессианизм, составлявшие доминанту русского сознания и главный нерв национального бытия на протяжении без малого четырехсот лет, сданы в архив. Русские перестали быть имперским народом — народом для других, закрыта героическая, славная и страшная глава нашего прошлого” (Татьяна Соловей, Валерий Соловей. Апология русского национализма. Политический класс, 2006, № 11).

14 См., например: Афанасьев В.В. Славянофильская школа исторической социологии / Сознание и история. Барнаул, 1993. С. 65; Данилевский // Новая философская энциклопедия: в 4-х тт. 2-е изд., испр. и доп. М.: Мысль, 2010. И мн. др.

15 Опубликован в журнале “Красная новь”, 1922, № 6.

16 Бородин А.П. Петр Николаевич Дурново. Русский Нострадамус. М.: Алгоритм, 2013; Иванов А.А. “Государственный русский человек”. К 100-летию со дня кончины Петра Николаевича Дурново (1842–1915). https://ruskline.ru/ analitika/2015/10/23/gosudarstvennyj_russkij_chelovek/.

17 Павлович М. Записка Петра Николаевича Дурново императору Николаю II. https://aftershock.news/?q=node/556471&full.

18 В те времена письменные источники Византии именовали мадьяр именно “турками”.

19 Подробности на эту тему, поражающие воображение, можно найти в хорошо документированной монографии: Ратьковский Илья. Белый террор. Гражданская война в России. 1917–1920 гг. СПб., Питер, 2021. Напомню, что чешско-мадьярская исконная вражда очень живо прописана в знаменитом романе Ярослава Гашека про бравого солдата Швейка.

20 Бестужев-Рюмин К.Н. Теория культурно-исторических типов. В кн.: Данилевский Н.Я.Россия и Европа. СПб., Глаголъ, 1995. С. 454. Статья была написана в 1888 г., когда славянофильские иллюзии в русском обществе были в разгаре. Однако сегодня мы уже знаем, что греко-славянский мир так и не вызрел, не сложился, и по этой причине ничему он не мог противостоять как целое.

21 Нельзя не вспомнить также, что и в Отечественную войну 1812 года, и во Вторую мировую войну России пришлось сражаться с объединённым Западом, в первом случае под знамёнами Наполеона (“двунадесять языков”), во втором — Гитлера. Так что вывод о русско-европейских отношениях вполне однозначен, и обольщаться не приходится.

22 Степанов А.Д. Николай Данилевский и Иосиф Сталин: к вопросу о единстве и неразрывности русской истории. Выступление на Х Панаринских чтениях (философский факультет МГУ, 26 декабря 2012 г.) https://ruskline.ru/analitika/2013/01/04/nikolaj_danilevskij_i_iosif_stalin_k_voprosu_o_edinstve_i_n...; Багдасарян Вардан. Реактуализация Данилевского: 2022 год в повестке “России и Европы”. https://zavtra.ru/blogs/reaktualizatciya_danilevskogo_2022_god_v_povestke_rossii_i_evrop.

23 Сталин И.В. Сочинения. Т. 18. Тверь: Информационно-издательский центр “Союз”, 2006. С. 359–363.

24 Багдасарян В. Указ. соч.

25 Сталин И.В. Указ. соч.

26 Багдасарян В. Указ. соч.

27 К примеру, Сталин как будто не заметил ни тысячелетнее противостояние России и Польши (первая русско-польская война случилась при Владимире Святом), ни кровавый след поляков в годы Смуты и русско-польских войн XVI-XVII вв., ни союз поляков с Наполеоном, ни польские восстания XVIII-XIX вв., ни роль поляков в революции (олицетворенной в фигурах Пилсудского и Дзержинского), ни войну с Польшей 1920 года, и т.п.

28 Бестужев-Рюмин К.Н. Теория культурно-исторических типов. В кн.: Данилевский Н.Я.Россия и Европа. М., Глаголъ, 1995. С. 434.

29 Критическому анализу воззрений Л.Н. Гумилёва автор этих строк посвятил главу в своём учебнике “Основы этнополитики” (М., Перо, 2014). Кроме того, читателю можно рекомендовать книгу А.Й.Элеза “Критика этнологии” (М., Наука/Интерпериодика, 2001), также содержащую разбор теории Гумилёва.

30 Эту мысль хорошо поясняет пример египтян. Половина населения современного Египта — это земледельцы-феллахи, чей расовый облик восходит непосредственно к палеолитическому населению той же местности, а традиционные занятия и бытовая культура — к эпохе фараонов. Биологическая цельность и самотождественность вполне целенаправленно поддерживается ими с помощью патрилатеральных ортокузенных браков, доля которых в сельской местности превышает 50%. Однако все культурные настройки этноса радикально изменились (к примеру, 90% являются мусульманами, 10% — христианами), и в результате перед нами совсем другой народ, пусть биологически почти тот же самый.

31 Севастьянов А.Н. Мудрость чемпионов. Завещание русскому народу. М., Самотека, 2024. 824 с.

32 Данилевскому “поддакнул” его верный адепт и один из первых интерпретаторов К.Н.Бестужев-Рюмин, как бы апробируя идею своего кумира: “Китай склонился к упадку по естественному закону, осуждающему всё живое на старость и смерть” (с. 437). Сегодня мы воочию видим, насколько ошибочным было данное мнение.

33 Следует добавить, что влияние индийской (буддистской, в частности) философии и различных духовных и физических практик (йоги, в частности) охватило сегодня значительную часть Запада и остального мира, что опять-таки позволяет увидеть и признать феномен “индийской цивилизации”.

34 https://pikabu.ru/story/rimskiy_legion_poteryannyiy_v_kitae_9921625; https://inosmi.ru/20190930/245904388.html.

35  Севастьянов А.Н. Битва цивилизаций: секрет победы. М., Книжный мир, 2013.

36 Гордиенко Н.С. “Крещение Руси”: факты против мифов и легенд. Полемические заметки. Л., 1986; Кузьмин А.Г. Крещение Руси. М., 2022; Петрухин В.Я.Русь в IX-X веках. От призвания варягов до выбора веры. М., 2014; Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII века. СПб., 1992; Янин В.Л. Как и когда крестили новгородцев // Наука и религия.  1983. № 11.

37 Зеньковский С.А. Церковь и Москва в годы междуцарствия // Русское старообрядчество: духовные движения семнадцатого века. München: Fink, 1970; Мельников Ф.Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул: Изд-во БГПУ, 1999.

38  Прокопий Кесарийский. Тайная история // Вестник древней истории. № 4 (9). 1939. С. 25.

39  Прокопий Кесарийский. Война с готами. М., 1950. С. 366.

40  Дашков С.Б. Императоры Византии. М., 1996, с. 62-63.

41 Иоанн Эфесский. Отрывки из хроники // Пигулевская Н.В. Ближний Восток, Византия, славяне. Л., 1976, с. 114; Дьяконов А.П.Известия Иоанна Эфесского и сирийских хроник о славянах // Вестник древней истории № 1, 1946, с. 28.

42 Иоанн Эфесский... Цит. по кн.: Дьяконов.., с. 32.

43 Дашков С.Б. Указ. соч. С. 177.

44 Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей. СПб., 1992. С. 175-176.

45 Лев Диакон. История / Пер. М.М.Копыленко. М., 1988,с. 79-80.

46 Там же, с. 57.

47 Там же, с. 56.

48  Там же, с. 78.

49  См.: Ядринцев Н.М. Сочинения: T. 1. Сибирь как колония: Современное положение Сибири. Ее нужды и потребности. Ее прошлое и будущее. Тюмень, Издательство Ю. Мандрики, 2000.

50  Здесь и далее цитируется электронная версия книги Ядринцева.

51 В ХХ веке русская колонизация Севера и Сибири приняла обвальный — стремительный и массовый — характер и сделала русских господствующим антропологическим типом от Урала до Командорских островов. Благодаря чему на всём этом пространстве так и не образовалась “нация метисов” типа латиноамериканцев, а единство русского народа, скрепляющего всю Россию, не понесло никакого ущерба.

52 Цифры и факты взяты из: Севастьянов А.Н. Реформы Александра Второго в оценке современников и потомков. Три юбилея // https://sevastianov.ru/ otbornoe/reformy-aleksandra-vtorogo-v-otsenke-sovremennikov-i-potomkov-tri-yubileya.