ГЕОЛОГИЯ, ЖИЗНЬ МОЯ
АЛЕКСАНДР ТОЛСТОВ
МАЙСКАЯ ЗАРНИЦА
Долгий путь к Майской
В истории Ботуобинской геологоразведочной экспедиции ПГО Якутскгеология (позднее ПНО Якуталмаз и АК АЛРОСА) есть яркие страницы, которые сменялись, как и по всей великой стране, тёмными, серыми и даже чёрными временами длительного времени “застоя”. На протяжении почти шести десятков лет ее существования случались закономерные, как волны прибоя, знаменательные события, взлеты, а бывали и длительные по времени периоды затишья и даже глубокого упадка. Первое и наиболее значимое событие в истории молодой экспедиции, едва отметившей свое пятилетие со времени образования, началось во времена хрущевской оттепели, под руководством тогдашнего самого знаменитого среди геологов-алмазников удивительно удачливого, харизматичного и абсолютно фартового амакинского геолога Владимира Николаевича Щукина, легендарного первооткрывателя за один летний полевой сезон двух алмазных трубок Удачной и Сытыканской. А до этого, еще в юные студенческие годы он начал пополнять свой арсенал открытий Инаглинским месторождением платины на Алдане. Геолога Щукина, который, казалось бы, захватил с собой из Амакинки в Мирный при своем назначении самым молодым начальником юной еще тогда амакинской дочки Ботуобинки весь свой опыт и удачу. И вот тогда всё началось!
В середине шестидесятых годов, а если точнее, то весной 1966-го, недалеко от города Мирного вспыхнула яркой вспышкой первая ботуобинская удача — уникальная по алмазоносности и наличию голубых прозрачных камней ювелирного качества — кимберлитовая трубка имени XXIII съезда партии. Уникальность самого первого ботуобинского открытия была обусловлена тем, что это открытие стало первым алмазным месторождением, которое в отличие от первых “зарниц”, “миров”, “удачных” и “айхалов” было выявлено не с поверхности, а под покровом перекрывающих отложений. Это открытие потребовало кардинальную смену подхода к поискам месторождений алмазов, потому что в новых условиях существенно изменялась и значительно усложнялась геологическая обстановка. Несмотря на незначительные размеры и объемы алмазов, заключенных в новом месторождении, оно имело чрезвычайно важное значение — проложило дорогу к последующим уникальным открытиям ботуобинцев, которые последовали незамедлительно и продолжались все последующие 50 лет.
Ровно через три года, накануне своего первого десятилетнего юбилея, светлая полоса вывела Ботуобинскую экспедицию к новому месторождению, расположенному поблизости от первой находки. В самом начале лета 1969 года яркой вспышкой засияла сверхновая алмазная звезда, которой и поныне нет равных в мире, — трубка Интернациональная. Месторождение с уникальными параметрами алмазоносности до сих пор вызывает восхищение у геологов всего мира и является непревзойденным эталоном для подражания. На его фоне меркнут все месторождения Африки, Австралии и Америки. И до сих пор Интер — недосягаемый алмазный ориентир для подражания всем алмазникам.
А еще через три года у ботуобинцев на свет появилась новая трубка Дачная, на этот раз совсем рядом с городом Мирным, в четырёх километрах по ленской трассе... Это месторождение оказалось гораздо скромнее по параметрам алмазоносности и размерам, оно было отработано менее чем за один год. Но на этом светлая ботуобинская полоса закончилась на долгие два десятилетия, когда придворная, по сути, экспедиция стала объектом шуток, анекдотов, откровенных насмешек и даже обвинений в полной деградации. Потому что в это же время, через три года после открытия трубки Дачной, у соседней Амакинки в ситуации, сходной с тремя предыдущими ботуобинскими месторождениями, вблизи от поселка Айхал вспыхнуло уникальное по размерам даже по сравнению с Миром и Удачной месторождение — трубка Юбилейная. Конечно же, по содержанию алмазов оно более чем на порядок уступало уникальным амакинским и, тем более, ботуобинским месторождениям, размеры новой, самой крупной в России кимберлитовой трубки ошеломляли, что и позволило ей стать новым символом наступившей эпохи геологоразведочных работ на алмазы на целые десятиления. За двадцать лет сменилась эпоха ботуобинских геологов: уходили в историю сделавшие свое дело легендарные геологи-съёмщики. В погоне за многими сотнями и тысячами километров буровых и горных работ растрачивался бесценный опыт поисков месторождений.
В новые времена, широко и повсеместно именуемые теперь “лихие девяностые”, в ситуации, возникшей, как коварный джинн из забытой и выброшенной в “застойные годы” замшелой бутылки, на переломе эпох трагически, болезненно рушилась великая страна. Это теперь древнее русское слово “лихой” воспринимается, как “бравый”, “удалой”, забывая, что изначально-то на Руси слово “лихо” означало “беда”.
В то самое непростое время, это злосчастное лихо-БЕДА крутой волной накрыло и другую сверхмощную державу великой страны — Советскую Геологоразведку. Ее судьба, складываясь из судеб каждой отдельной экспедиции, была не менее трагичной, ведь сама жизнь каждой геологической организации зачастую висела на тонком волоске, который позволял ей только ВЫЖИТЬ. В начале девяностых Ботуобинке, как и Амакинке, и Чернышевской экспедиции, помогло выжить вхождение в трест ЯКУТАЛМАЗ, ставший затем алмазной компанией. Это было мудрое решение руководства треста и с благодарностью воспринято коллективом. Потому что именно в это самое время, когда у большинства организаций не хватало самого элементарного, необходимого ни для жизни, ни для работы, ботуобинские геологоразведчики сотворили немыслимое. Вдали от города, на левобережье Мархи, в междуречье рек Накын и Ханья, под толщей перекрывающих отложений ими было выявлено настоящее сокровище новой эпохи — уникальное алмазное месторождение Ботуобинское. Это, как и последующие за ним поистине уникальные открытия на Накыне, сопоставимые разве что с самыми первыми, теперь уже почти забытыми открытиями пятидесятых годов — Мира и Удачной, окончательно оформили почерк Алмазной экспедиции: почти каждое новое ботуобинское месторождение можно без ложной скромности называть “уникальным”.
Первое знакомство с Ботуобинкой
Мое назначение на работу в Ботуобинскую экспедицию состоялось за несколько лет до начала новых событий, о которых пойдет речь далее. Самое первое знакомство с будущей альма-матер судьба уготовила мне как раз в начале тех самых “лихих девяностых”. Тогда мне, еще молодому главному геологу Эбеляхской партии Чернышевской экспедиции для отчета по объекту Кембрийский потребовалось размножить в пяти экземплярах готовую неформатную графику размером в два стандартных листа — рисунки с картами расположения геофизических аномалий Орто-Ыаргинского поля, их кроками и результатами заверки: буровых работ и шлихового минералогического анализа. По факту это был целый четвертый том отчета — “Атлас аномалий” в количестве 100 листов, который необходимо было размножить в четырех экземплярах.
Не найдя возможности выполнить эту работу в оформительском бюро на базе своей Чернышевской экспедиции, в которой к тому времени числилась наша партия после ее очередной передачи из Амакинки, с ведома ее геологического руководства, поехал я в Мирный, в соседнюю Ботуобинку, получив в напутствие добрый, но, как мне показалось, ехидный смешок начальника геологического отдела Геннадия Васильевича Минченко: “Ну, давай, съезди к соседям, попытай счастья! Если, конечно, у тебя это получится...”. Что означала эта усмешка начальника геолотдела, я не очень осознавал, но, вспомнив, как с детства мне матушка неоднократно внушала одну библейскую присказку: “Просящему двери открываются”, я всё же твердо решил для себя, что все сделаю, чего бы мне это ни стоило. Убедил себя, что все должно получиться в лучшем виде, как надо, да просто это и не могло получиться иначе. Ведь до сдачи нашего отчета оставались считанные дни.
Приехав на экспедиционной вахтовой машине “Урал” из Чернышевского в город Мирный, я без труда нашел два деревянных двухэтажных домика стандартной для Крайнего Севера конструкции. Такие же конторы хорошо запомнились мне, потому что встречались ранее в Чульмане, Усть-Нере, Якутске, Нюрбе. Зайдя в правое от дороги здание, чтобы узнать, где находится кабинет главного геолога, я был направлен в соседнее, напротив, и там, на втором этаже без труда разыскал угловой кабинет. За столом меня встретил сам С.Д.Чёрный. Со старшим братом Сергея Давыдовича, Евгением Давыдовичем, удивительно порядочным, интеллигентным и в то же время простым человеком, я был достаточно хорошо знаком по специфике своей работы вот уже почти десять лет, несмотря на его высокий ранг замминистра — начальника Управления цветных и редких металлов Министерства геологии СССР.
Сергей Давыдович встретил меня равнодушно-усталым взглядом и готов был к беседе, хотя всем своим видом показывал нежелательность моего длительного пребывания. А когда я представился сотрудником Чернышевской экспедиции, он и вовсе насторожился, посмурнел, видимо, прекрасно зная, что ничего хорошего от меня не услышит. В его глазах читался один вопрос: с какой стороны меня надо было позиционировать — как очередного просителя либо перебежчика из соседней экспедиции, которых за последние годы, видимо, было немало. Представившись более детально и намекнув на свои давние и весьма хорошие отношения с Евгением Давыдовичем, я едва ли повысил интерес к себе со стороны строго глядящего на меня главного геолога Ботуобинки, который ждал от меня какого-то подвоха. Тогда мне ничего не оставалось, как начать с главного: обозначить свою проблему, то есть наш горящий отчёт, за которым стоит четырехлетний труд работы всей Эбеляхской партии за Полярным кругом.
По факту получилось наступить на больную мозоль главного геолога, ведь каждая геологическая организация в любой момент имеет какой-нибудь горящий объект — проект или, тем паче, отчёт. В качестве резюме я попросил своего коллегу, главного геолога целой экспедиции, помочь мне растиражировать 100 листов своего горящего отчёта, заменив, естественно, их количество на “несколько десятков”, чтобы не получилось явного обмана... Сергей Давыдович справился, почему геологическое руководство экспедиции посылает в соседнюю контору молодого сотрудника, а не появляется с просьбами в именитой ипостаси или даже лично, дал понять, что эта просьба из Чернышевской экспедиции далеко не первая. Постепенно выяснилось, что за прошлые выполненные услуги чернышевское руководство еще не рассчиталось сполна чем-то обещанным. Тогда я посетовал на нелёгкую судьбу своей многострадальной Эбеляхской партии, которая в недавнем прошлом была передана из недобрых рук Амакинской экспедиции, как оказалось, в аналогичные же руки новой экспедиции — Чернышевской, которая для Эбеляха оказалась такой же мачехой. Получилось вроде как из огня, да в полымя, потому что на деле моя партия как была сиротой в Заполярном Анабарском захолустье, так ею и оставалась. Пришлось приукрасить, что нам, эбеляхцам, все необходимые материалы, запчасти для работы и даже канцелярские товары приходилось “копытить” по миру, то есть просить “Христа ради”.
Кроме того, мне пришлось с лихвой пожаловаться, а по факту с три короба наплести главному геологу на несчастную жизнь моих коллег, на то, как горстка энтузиастов, искренне желающая открыть алмазное месторождение, заброшенная волею судьбы в суровые условия — анабарскую тундру, стоически и даже героически, по полгода, без тепла и солнца, как в подводной лодке, бороздящей тёмные просторы студёного океана под толстым слоем льда, преодолевает в этой неимоверной глуши трудности сурового Крайнего Севера. При этом эти люди, фактически — герои, которые совершенно не умеют преодолевать в городе элементарные бюрократические трудности...
Тем самым я попытался второй раз наступить на его больную, но уже профессиональную мозоль, поскольку из-за крайне сложных условий работы и непростой организации труда, как мне рассказывали в Чернышевском, со специалистами-геологами в Ботуобинке всегда была напряжёнка... Похоже, что разговор затягивался, и Сергей Давыдович по телефону отменил какое-то мероприятие. Чувствуя нерешительность главного геолога экспедиции в принятии решения, я как бы невзначай, но вполне обречённо сообщил, что вообще-то не сильно настаиваю на своей просьбе, если это обременительно для такой крупной экспедиции, как БГРЭ, добавив, что наша партия немного потеряет, если нам откажут в просьбе. Вскользь упомянул, что предыдущие несколько месяцев мы всё равно не получали премию, причем каждый раз с различной формулировкой, которую порой приходилось высасывать из пальца. Добавил, что в прошлом, в Амакинской экспедиции, ситуация у нас была не лучше — там вообще по полгода не получали премии... Так что, если Ботуобинка не поможет, в некотором роде даже будет хорошо, что на этот раз для разнообразия будет новая, уже готовая формулировка: “...за непредоставление окончательного отчёта по объекту “Кембрийский” в срок...”. При этом, вспомнив ехидный смешок начальника геологического отдела Чернышевской экспедиции, я даже умудрился слегка позлорадствовать, что при таком раскладе геологическое руководство нашей экспедиции тоже может получить свою долю перца, ведь окончательный срок сдачи отчёта стоит и в её планах, как основной показатель работы.
Не дав принципиального согласия или отказа, главный геолог, тем не менее, по достоинству оценил мою гордость, добавив, что в двусторонних отношениях с Амакинкой у них не лучшие проблемы. И вдруг ни с того, ни с сего Сергей Давыдович посетовал мне на то, что в настоящее время ботуобинцы пишут новый проект на старую, брошенную амакинцами площадь, которая отошла теперь в ведение БГРЭ, а Амакинка, как собака на сене, и сама там не работает (оставила эту площадь, как бесперспективную), но и ботуобинцам не дает. Ставит просто палки в колёса, подключая административный ресурс, которого в её арсенале достаточно и в Якутске, и в Москве. При этом он даже посетовал на своего старшего брата Евгения Давыдовича, который, как бывший амакинец, тоже им постоянно помогает во всём. Ладно бы амакинцы просто молчаливо смотрели сквозь пальцы, а то ведь ещё допускают обидные высказывания типа: что вы хотите там найти, если уж даже сама Амакинка не нашла там ничего!
В итоге мы нашли общий язык: Сергей Давыдович благосклонно отнёсся к моему пассажу по поводу непреодолимости бюрократических трудностей для настоящих геологов, при этом напомнив свой главный принцип взаимодействия между порядочными людьми: “Утром деньги — вечером стулья...” Сказано это было достаточно серьёзным голосом, хотя уже, явно шутя, он намекнул, что стулья можно забрать и утром, но в таком случае вечером наперёд должны быть деньги... Для меня эта шутка была ясной, как божий день, что главный геолог Ботуобинской экспедиции дает “добро” и согласился мне помочь. Правда, справедливости ради, Сергей Давыдович намекнул, что при сильной загруженности ботуобинской переплетной и множительной техники, занятой на своих отчетах и проектах, ему самому будет неудобно “заставлять” сотрудницу оформбюро, у которой есть свой план на месяц вперёд, и предложил мне лично договориться с этой сотрудницей, которая уже точно с его благословения будет тиражировать листы графики.
Тем не менее, он сам лично сопроводил меня на первый этаж в переплётную и множительную комнату и представил своей сотруднице меня, как своего давнего и хорошего знакомого. Как бы ненароком, присказкой, он попросил её помочь молодому геологу с Севера размножить “несколько листов”... Сотрудница недовольно буркнула, что-то типа: “Раз надо, значит, поможем”. Но развернув папку с рисунками на кальках, она была крайне удивлена, когда эти “несколько листов” превратились в “несколько десятков”. По факту же эти десятки листов вскоре перевалили за сотню, то есть получился весь четвёртый том отчета, включающий графические приложения в четырёх экземплярах... Мне долго пришлось оправдываться перед ней за нелепую оплошность, что якобы я и сам не посчитал листы, в результате чего она начала тиражировать на новой машине с названием “Эра”. При этом я умолчал, что следом за мной должен приехать сотрудник или сотрудница, чтобы допечатать оставшиеся листы, которые ещё не начертили сотрудницы оформбюро в Чернышевском. К слову сказать, там была основная часть отчёта, которую через день привезла Баландина Татьяна Петровна с таким же успехом, пройдя все коридоры Ботуобинки, включая и “стулья и деньги”...
Так или иначе, к вечеру того же дня, когда экспедиционная вахтовка уходила назад в Чернышевский, горящая работа по тиражированию первой части последнего тома отчёта по объекту “Кембрийский” была блестяще выполнена, и можно было бы расслабиться с чувством выполненного долга. Наутро первая готовая часть четвертого тома вызвала крайнее удивление чернышевского геологического руководства. В ответ на это начальник геологического отдела Минченко Геннадий Васильевич уже без ухмылки, скорее восхищенно, покачал головой:
— Ну, дают эбеляхские геологи! А у нас тут с первого раза никак не получается с ботуобинцами полюбовно договориться! Хорошо, если на третий раз, да и то со скрипом... — И тут же по-честному пояснил, что чернышевцы еще в прошлом году задолжали ботуобинцам обещанный целый рулон картографической бумаги, который уже, по-видимому, забыли отдать, после чего мне стала понятной шутка Черного С.Д. по поводу стульев и денег...
Это было такое время — практически все девяностые годы, — когда перед нашими геологоразведочными организациями неотвратимо, как чёрная полярная ночь, нависла длительная чехарда реорганизаций, в результате которых ставшая ненадолго родной Чернышевская экспедиция была унижена в разряд группы партий, а через пару лет её и вовсе поделили между собой две более сильные экспедиции — Амакинская и Ботуобинская, забыв, что была такая мощная структура бывшего всемогущего Первого Главка. В этой круговерти мою Эбеляхскую партию вновь швырнуло, как на крутом ухабе, назад, в привычную Амакинскую колею. По-настоящему лихие годы конца века клонились к закату, выезжая на не менее сложные и тяжело отразившиеся на ГЕОЛОГИИ последующие годы очередных реорганизаций и перемен. А на самом пугающем всех рубеже веков и тысячелетий состоялось моё прощание с альма-матер — с Амакинкой...
За полгода до этого, в конце девяносто девятого года, в самый бархатный сезон, случилось мне попасть из Айхала на Международную научную конференцию в Крым. Конференция проходила на берегу Чёрного моря, для чего весьма удачно было выбрано место — курортный Судак. Там мы познакомились с директором научно-исследовательского предприятия ЦНИГРИ АК АЛРОСА Николаем Николаевичем Зинчуком. Мероприятие было весомым по количеству участников от Якутии и символичным для нашей экспедиции, потому что посвящено было алмазной геологии. Николай Николаевич чувствовал себя в учёной среде хозяином и был знаком практически со всеми участниками, а их было более сотни. Многих из них мне довелось встречать ранее, а некоторые даже были моими давними знакомыми, но сам я оказался исключением из круга знакомых Николая Николаевича, что он тотчас же, со свойственной ему экспрессивностью, исправил в первый же день работы конференции.
На конференции было все геологическое руководство АК АЛРОСА, там же был и Сергей Давыдович Чёрный, а ещё многие знакомые геологи и именитые учёные алмазники с мировым именем. Встреча и последующее знакомство с Николаем Николаевичем оказались для меня судьбоносными — он, зная меня заочно, с ходу предложил работу на своем предприятии заведующим лабораторией поисков месторождений полезных ископаемых. С удивительной лёгкостью, под благотворное действие ароматного крымского виноградного вина, я дал свое принципиальное согласие, но, для приличия, попросив немного времени подумать и посоветоваться с супругой...
На деле, как мне тогда казалось, самое главное в моей производственной деятельности было уже сделано — как раз за полгода до этого в ГКЗ был защищен отчёт с подсчетом запасов по Томтору. В результате этого я оказался практически свободным от обязательств, взвалившим на себя почти 15 лет назад поисковые и разведочные работы по уникальному редкоземельному месторождению.
Пошёл я напрямую к молодому амакинскому начальнику Сергею Григорьевичу Мишенину с простым заявлением об увольнении по переводу в другую организацию, по приглашению той стороны... До того, как занять кресло первого руководителя, Сергей Григорьевич работал главным геофизиком Амакинки, и мы с ним были достаточно хорошо знакомы. Более того, даже проезжая мимо Айхала с Севера или с юга, я постоянно навещал его в геологическом отделе, и только с ним у меня установились доверительные, почти дружеские отношения.
Теперь же Сергей Григорьевич, побывший в ранге нового начальника несколько лет, уже основательно входил в новую роль. Он принял меня довольно прохладно. Будучи совой по натуре, мрачным декабрьским утром он часто появлялся на работе с сильной головной болью от явного недосыпания из-за ночных бдений за компьютером. Мое внезапное сообщение об уходе в научное предприятие и переезде в город Мирный его сильно раздосадовало, если не сказать — разгневало. Поначалу он принялся уговаривать меня, сетуя, что имел на меня серьезные виды в качестве нового начальника вновь создаваемой Тематической партии, которой хотел поручить заняться Анабарским щитом и всем северо-западом Якутии. Без сомнения, предложение было лестным, но уже не трогало моей души, потому что решение было принято окончательно, бесповоротно и оно было непоколебимым. Когда все эти посулы и другие, подобные им, обещания не подействовали, он принялся поначалу в полушутливо-полусерьезном тоне, а потом и вовсе на повышенных тонах угрожать всевозможными санкциями...
В завершение всему начальник решил наступить мне на больную мозоль, в сердцах пообещав, в случае моего ухода, закрыть “к чёртовой матери” вечную и самую большую проблему Амакинской экспедиции — Эбеляхскую партию. Я позволил себе напомнить новому амакинскому начальнику, который был моложе меня на целых полтора года, несколько символичных моментов, которые не только я, но и он хорошо знали из недавней истории моей Эбеляхской партии. Первый — это когда в середине восьмидесятых нюрбинская Амакинка решила избавиться от “вечной проблемы” — Эбеляха, её саму тут же прикрыли в Нюрбе, как экспедицию передали в ранге Нюрбинской партии в подчинение Айхальской буровой конторе, забрав у нее лишь одно гордое имя.
Многозначительно промолчав, я предложил Сергею Григорьевичу, выражаясь научным языком геофизика, проинтерпретировать, по-геологически — проинтерполировать, что же может ожидать Айхальскую Амакинку в том случае, если она избавится от своей “главной и вечной проблемы” — Эбеляха... Сергей Григорьевич по достоинству оценил мои глубокие познания в истории экспедиции; у него появилась дружелюбная усмешка: видимо, наблюдения, высказанные в незамысловатой форме, ему понравились. В это время, когда я уже почувствовал потепление в его голосе, и некоторые более значимые колебания начальника, решающего мою судьбу, тут же, как бы невзначай, веселым тоном добавил:
— Сергей Григорьевич! А вдруг на новом месте работы я смогу быть более полезным для Амакинки..?
Но, как мне показалось, ответ на мой вопрос, повисший в воздухе, похоже, уже был предрешён. Начальники — они те же люди, и они тоже бывают не лишены здравого смысла. Иногда они позволяют, и, более того, порой даже любят, чтобы их подчиненные, которые ещё пока таковыми являются, но скоро перестанут ими быть, вели с ними такие вот непринужденные беседы. Окончательно обескураженный последним моим вопросом, Сергей Григорьевич, имевший привычку отращивать бороду клинышком, точь-в-точь, как у Владимира Ильича Ленина, побагровел, опустив пурпурное лицо и спрятав в галстук рыжую бородку, отрешенно махнул рукой в мою сторону.
В первый год работы в новом для меня качестве заведующего лабораторией научного предприятия ЯНИГП ЦНИГРИ, осенью двухтысячного года, мы снова встретились с Сергеем Давыдовичем Чёрным на такой же конференции по алмазам, как в прошлом году в Крыму, но организованной уже Компанией АЛРОСА на теплоходе “Михаил Светлов”. Организацией руководил лично главный геолог Компании Сергей Михайлович Безбородов, и надо сказать, организация оказалась на высоте. Сергей Михайлович лично блестяще руководил процессом, в котором принимали участие выдающиеся ученые из Москвы Галина Петровна Кудрявцева и Виктор Константинович Гаранин, из Новосибирска были академик Соболев Николай Владимирович и известные геологи Похиленко Николай Петрович и Афанасьев Валентин Петрович. Учёные заинтересованно рассказывали о проблемах, с которыми мы сталкивались на производстве. И тогда в кулуарах выяснилось, что между учёными-геологами и геологами-производственниками больше общего, чем различий. В тёплых непринужденных беседах на палубе, в ресторане и на пикнике с ухой, организованном на берегу величественной красавицы — реки Лены, намечались дальнейшие планы совместного сотрудничества. В одном таком нашем разговоре на теплоходе Сергей Давыдович сказал, что запомнил меня по той нашей первой встрече. Плавая по осенней вальяжной Лене, купаясь в красках золотой осени, мы долго общались с ним, обмениваясь взглядами на проблемы алмазной геологии, особенно на проблемы производственников, на которые он меня практически теперь напутствовал. В то время, будучи уже в ранге начальника экспедиции, Сергей Давыдович был осведомлён, что я совсем недавно переехал с женой из Айхала в Мирный, решив после пятнадцати лет работы на Крайнем Севере сменить место работы производственника на научную стезю у Николая Николаевича Зинчука. Но в своей речи он заронил зерно сомнения, прав ли был я, приняв такое решение, и в свойственной ему манере предположил, что через пару лет я все равно вернусь на производство... И как в воду глядел!
Мирный, гремевший на всю страну как столица алмазного края, оказался небольшим и даже тесным городком, поскольку в моей лаборатории как раз работала жена Сергея Давыдовича, Тамара Александровна Чёрная. Более того, именно она посоветовала мне купить дачу еще у одного знаменитого ботуобинского геолога-съёмщика Анатолия Ивановича Волотовского, который собирался уезжать на “материк”. Дача Волотовского оказалась не менее знаменитой, чем ее владелец, потому что на ней частыми гостями были такие известные люди, как Щукин Владимир Николаевич, Джемс Ильич Саврасов, Игорь Яковлевич Богатых, да и еще много кого из именитых геологов Ботуобинки и режиссёр, снявший серию фильмов об алмазниках, Валентин Витальевич Венделовский... С легкой руки Тамары Александровны мы быстро и легко договорились с Волотовским о цене. Далее было длительное и тягостное оформление сделки у нотариуса и в появившейся совсем недавно Государственной регистрационной палате, где каждая буква и каждый росчерк подвергался сомнениям её сотрудников, которые не только возомнили себя пупами Земли, но и часто допускали нетактичные, а порой обидные реплики по отношению к заслуженному геологу и доброму человеку... Но ничего не поделаешь — наступили новые времена, и мы их в полной мере ощутили на себе.
Между тем перемены следовали чередой одна за другой: Сергей Михайлович Безбородов ушел на другую работу, оставив место главного геолога бывшему ботуобинцу Митюхину Сергею Ивановичу, а Сергея Давыдовича Чёрного, получившего теперь новое назначение и уехавшего в Анголу, сменил начальник из Амакинской экспедиции Владимир Евлогиевич Мещанчук. По городу поползли слухи, что новый начальник будет формировать свою команду из айхальских. Так оно и случилось. Но, прежде чем очутиться в Ботуобинской экспедиции, судьба подарила мне счастье — целых два года спокойной работы в науке — уникальном коллективе — Якутском научно-исследовательском предприятии компании АЛРОСА — ЯНИГП ЦНИГРИ. Положа руку на сердце, могу сказать искренне и честно, что этот короткий, но плодотворный период моей жизни в научной организации, по моему глубокому убеждению, был наиболее комфортным и продуктивным за всю прошедшую научно-трудовую жизнь в геологии. Во многом это произошло благодаря созданным директором предприятия Н.Н.Зинчуком исключительно благоприятным для занятия наукой условиям. И, тем не менее, этот самый комфортный период работы закончился неожиданным, но вполне логичным переводом в крупнейшую на то время в России геологоразведочную экспедицию, работающую на твердые полезные ископаемые — Ботуобинку...
Конечно же, и за два предыдущих года моей работы в ЯНИГП ЦНИГРИ мне не раз приходилось сталкиваться именно с геологическим отделом и тематической партией Ботуобинки. Поскольку возглавляемая мною лаборатория проводила на подрядной основе научно-исследовательские работы для Ботуобинской экспедиции, то всякий очередной этап выполненных работ мне приходилось докладывать в геологическом отделе. И всякий раз меня достаточно недоверчиво, если не сказать, недружелюбно, а порой и вовсе почти агрессивно, принимал заместитель начальника геологического отдела Владимир Васильевич Порошин. Как человек в солидных годах, но от природы экспрессивный, он заводился сам по себе с пол-оборота, не вникая в суть разговора, вернее, в тему нашего отчёта, о котором шла речь. Он не преминул высказывать свое личное и “единственно правильное мнение”, что вся наука — это сплошь дармоеды и бездельники, которых бедной Ботуобинской экспедиции приходится содержать... По глубокой уверенности Владимира Васильевича, нынешние научные работники, в отличие от их предшественников, пишут всякую чушь и “лабуду”, которую нормальному человеку, а к ним он, естественно, причислял, прежде всего, себя, и читать-то сложно. Вот и приходится язык коверкать в разжёвывании научных, вернее, наукообразных терминов, которые любому здравомыслящему геологу просто непонятны.
После прихода в экспедицию мне пришлось теснее познакомиться с Владимиром Васильевичем. Я зауважал Владимира Васильевича за то, что за душой он ничего не утаивал, а оказался удивительно добрым и отзывчивым человеком, у которого эта агрессия была явно напускной: “Нападение — лучшая защита”. В это же время в геологическом отделе Ботуобинской экспедиции уже длительное время работал ещё мой хороший знакомый по Эбеляху и старой нюрбинской Амакинке Михаил Иванович Сунцов. После того, как в Нюрбе была закрыта Амакинская экспедиция, он длительное время оставался там отстранённым от геологии. Но потом после всех мытарств “лихих девяностых” он был приглашён в Ботуобинку, где теперь давно уже был “своим”. В отличие от большинства его коллег, он весьма положительно воспринял изменения, последовавшие с приходом нового амакинского руководства. Первое, что бросилось ему в глаза — это порядок и дисциплина, которых всегда не хватало в Ботуобинке. Но, самое главное, что бросилось в глаза всем ботуобинцам, это внимательное отношение начальника к людям, к зданиям, дорогам, оборудованию, да буквально ко всему, что связано с экспедицией. Это уже было когда-то давно, много лет назад, но исчезло вместе с уходом Сергея Фёдоровича Лопухова. И вот теперь оно возвращалось.
Нового начальника, которого уже начали сравнивать с Сергеем Фёдоровичем, стали часто видеть в подразделениях, на участках работ. Он мог внезапно зайти в бухгалтерию или в камералку, к геологам, с простыми житейскими вопросами, чего в экспедиции не наблюдалось уже почти десять лет. Раз в неделю, а именно в понедельник утром, он в обязательном порядке обходил все административные здания, заглядывал в каждый кабинет. А то, что сразило всех, было нововведением в экспедиции: каждый рабочий день его начинался с телефонного поздравления именинников. Это не могло не подкупать, особенно рядовых сотрудников, рабочих и служащих, которые к такому вниманию просто не привыкли. Понятно, что для начальника несколько минут рабочего времени — не бог весть какие затраты, но, видно, права старая народная мудрость, которая гласит: “Ничто не дается так дёшево и не ценится так дорого, как внимание”... Поэтому буквально через несколько месяцев новый начальник Владимир Евлогиевич Мещанчук в Ботуобинской экспедиции стал совсем “своим”.
Первые годы работы и первые трудности
Мое появление в Ботуобинке, как оказалось, также не осталось незамеченным со стороны. И хотя за два года работы в ЯНИГП ЦНИГРИ мне приходилось неоднократно сталкиваться с ботуобинскими проблемами, я все же старался глубоко в них не вникать, будучи глубоко и твёрдо уверенным в том, что в каждой семье есть свои проблемы, которые никому постороннему не интересны.
...Но не минула меня сия чаша... Перед началом планерного заседания меня представил начальник экспедиции, заседавший в президиуме. Озвучив все мои мыслимые и немыслимые заслуги, за которые даже у меня появилась глубокая гордость, он отпустил меня в зал, где у каждого было своё место, и мне пришлось занять место во втором ряду за главным инженером, заслонив собой главного бухгалтера, уткнувшегося в свои бухгалтерские гроссбухи.
Поскольку во все времена в Ботуобинке новеньких, особенно пришлых со стороны, как и своих ставленников, сильно не жаловали, то, судя по глазам аппаратчиков, по отношению ко мне зал разделился примерно на две половины, одна из которых — коренные выходцы из Ботуобинки — смотрела явно недружелюбно, а вторая — с любопытством, но граничащим с подозрительностью... Вторая группа — это бывшие чернышевцы и амакинцы, которые глядели на меня с интересом, доброжелательно граничащим с лёгким сочувствием. В их любопытных взорах читались различные подтексты от крайнего пессимистичного: “Вот ты и влип, парень!”, до крайнего оптимистичного, которым можно было считать некоторое явное облегчение к самим себе, пережившим такую же рокировку некоторое время назад. Тайный смысл их гласил нечто облегченное, типа того: “Нашего полку прибыло!”...
В некоторых подразделениях первые руководители отсутствовали, и вместо них на планёрке докладывали их заместители или главные специалисты, которые, пользуясь случаем, не гнушались заочно “сдавать” своих отсутствующих непосредственных руководителей, возлагая на них всю ответственность. Меня это шокировало, потому что в свое время, присутствуя изредка на подобных мероприятиях в Амакинской экспедиции в ранге главного геолога Эбеляхской партии вместо моего отсутствующего из-за отпуска начальника, я никогда не позволял и даже не представлял себе, что вот так запросто можно “сдать” или “заложить” его, а потом после этого с ним работать бок о бок. Это оказалось неприятным открытием в новой для меня организации, после чего я подумал, что коллектив, в котором мне довелось очутиться, недостаточно сплочен и дружен между собой. Видно было, что это очень не нравилось и начальнику экспедиции, который в таких случаях резко поправлял зарвавшихся руководителей неприятным, но высказанным в достаточно галантной форме вопросом:
— А, позвольте Вас спросить, уважаемый начальник, а где в это время были Вы?
На этот вполне ожидаемый вопрос каждый раз звучал невнятный, но вполне объяснимый ответ. И каждый раз это было объяснение ввиду отсутствия по причине либо отпуска, либо командировки, во время которых, как раз и случались все неприятные неожиданности, — поломки техники, аппаратуры или производственные травмы. Получается, раз не было меня, значит, я не виноват! И каждый раз Владимир Евлогиевич напоминал руководителям прописные истины:
— Уважаемые руководители! Вы и только вы несете персональную ответственность за все случившееся в Вашем подразделении! Запомните это раз и навсегда!
Но, так или иначе, второй час планерки грозил плавно перетечь в обеденный перерыв, когда слово предоставили непосредственно руководителям служб АУПа. И очередь дошла до начальницы планового отдела Малютиной Валентины Николаевны. В свойственной ей сумбурной манере, она крупными черно-коричневыми мазками импрессиониста обрисовала проблемы корректировки плана на текущий год и перспективного планирования на следующий 2003 год. Суть ее выступления сводилась к одному: уже давным-давно завершился срок представления материалов в Компанию, а никто из руководителей ботуобинских подразделений не пошевелился, “не оторвал свою задницу” от удобных кресел и не принес ей окончательных цифр корректировки, как не появились и новые планы на следующий год.
Выступление ее через край переполняла экспрессия, подобная той, с которой Владимир Васильевич Порошин во время приемки этапов научно-исследовательских работ нападал на меня, а в моем лице на всю отечественную науку... Вскользь досталось и мне, персонально, как новенькому, видимо, чтобы сразу привыкал к новой обстановке. Замечание, высказанное в мой адрес, прозвучало в той части, что все они геологи одинаковые, сидят тут, такие умные “со страшной силой”, может быть, даже шибко грамотные. По ее убеждению, лучше бы они немного “поглупее были, но были бы расторопнее”. Мое положение усугубили мои регалии, обильно и смачно зачитанные Мещанчуком по бумажке, и по ним она тоже потопталась:
— Теперь вот еще пошли и с учеными степенями! А на поверку окажется, что толку от них, как от козла молока... Потому что экспедиция от их ума, ничегошеньки не имеет. Все это — неправильно!...
Завершила же она свой сумбурный спич, так же как и начала, длинной тирадой, убрав слово “хреновина”, но включив в свой лексикон новое, не менее экзотическое слово. В итоге ее выступления, выражаясь ее же языком, стало ясно одно, что в сложнейшей ситуации настоящего момента только планово-экономический отдел экспедиции один на всю экспедицию “мудохался, мудохается и будет мудохаться” впредь, пока с горем пополам не вышибет из нерадивых исполнителей нужные цифры...
Не услышав за два предыдущих года в покинутом мною добровольно-принудительно научно-исследовательском предприятии и сотой доли высказанных за два часа планерки одной только Валентиной Николаевной горько-соленых эпитетов, я подумал только одно, что, действительно, серьезно и по-крупному влип...
Первые и наиболее угрюмые дни и недели работы в экспедиции были напряженными до такой степени, что, приходя домой, я чувствовал себя буквально выжатым лимоном, способным только упасть на диван и тупо смотреть в монитор ноутбука, доставшегося мне по наследству от бывшего главного инженера экспедиции Шпехта Валерия Паульевича. По тускнеющему экрану старенького ноутбука бессмысленно проплывали ничего не говорящие бесконечные цифры погонных метров, километров и кубометров в сопровождении с незнакомыми названиями объектов: Салакутский, Тенкеляхский, Данырский, Ханнинский, Ботуобинский... Потом начались поездки на машинах, вездеходах и вертолетах по подразделениям, в лабораторию, на фабрику, в Чернышевский, на Накын и другие полевые участки тех самых сложнозапоминающихся объектов. Потом те же люди, что промелькнули на первой планерке, как на пленке черно-белого кино, стали приходить поодиночке ко мне в кабинет для персонального знакомства. И если Сергей Львович Трещев оказался хорошим знакомым и даже однокашником нашего общего друга, главного геолога Айхальской партии Виталия Поляничко, а потому контакт был налажен довольно быстро, то с его главным геологом Боланевым Виктором Степановичем, учитывая его высокие регалии Заслуженного геолога России, мы знакомились долго.
А уже через пару недель начальник начал аппаратное совещание в управлении с объявления, что через полтора года мы празднуем юбилей экспедиции, ответственным за разработку мероприятий и подготовку к которому он назначил меня...
Подготовка к Юбилею экспедиции
Для начала мы решили, какой день считать днем рождения экспедиции. Первое упоминание имени “Ботуобинская экспедиция” прозвучало в московском приказе Министерства геологии от 30 мая 1959 года. Эту дату и можно было считать днем рождения. Но была еще одна дата, которая значилась в трудовой книжке Василия Ивановича Шаталова. Экспедиция начала работу со второго полугодия 1959 года, то есть с 1 июля, когда она уже работала, как самостоятельная организация. Но, по нашим рассуждениям, отмечать праздник в середине лета, когда большая часть сотрудников находится либо на полевых работах, либо в отпуске, было бы не совсем логично.
И тут, на наше счастье, мы нашли еще один Приказ Якутского территориального геологического управления № 409 от 11 июня 1959 года “О реорганизации партии № 200 Амакинской экспедиции в Ботуобинскую комплексную геологоразведочную экспедицию”. Мы сочли эту дату наиболее красивой и правильной, и логика наших рассуждений была предельно проста: поскольку следующий за ней день, 12 июня, в России с недавних пор стал отмечаться, как национальный праздник, стало быть, очень удобно и правильно отмечать юбилей именно в предпраздничный день, накануне большого государственного праздника, который всегда будет нерабочим днем. Итак, днем рождения Ботуобинской экспедиции решено было считать 11 июня 1959 года!
Работа закипела с новой силой! И если по долгосрочной задаче мы совещались каждую субботу, а первая проблема решалась ежедневно, то для решения второй проблемы ждать долго не пришлось. Совместная идея поисков нового разведочного объекта взамен выбывающего вследствие завершения разведки Солура пришла в две головы достаточно быстро и почти одновременно: Ботуобинская кимберлитовая трубка, разведанная на глубину в 300 метров, продолжалась и глубже, и при разведке могла дать существенный прирост запасов алмазов, который мы скромно обозначили в гарантированные 10%. Об этом свидетельствовали все результаты, полученные по алмазоносности единичными скважинами, пробуренными на большую глубину. Плотно посоветовавшись с геологами-разведчиками Мархинской партии, мы написали обоснование о необходимости продолжения разведки флангов и глубоких горизонтов Ботуобинской трубки, составили геологическое задание, и началось, как нам казалось, долгое хождение по этажам Компании. Однако на самом первом этапе в Компании нашу блестящую идею главный геолог Митюхин зарубил буквально на корню, как когда-то пресек все мои поползновения в сторону науки. Его объяснение было довольно простое и лакончиное, которое можно было услышать от чиновника высокого ранга, но не от геолога: “Хватит закапывать деньги в глубокую разведку! Нахлебались с Солуром! Ищите новые месторождения, не хватайтесь за старые открытия! 10 процентов они нашли! Хе!”.
Незаметно вклинив в длинные монологи моих коллег по проблемам поисков новых алмазных месторождений весьма интересные новые данные по геологическому строению месторождения трубки Ботуобинской, я вскользь предположил, если мы будем искать такое же месторождение, то применяемая нами методика квадратного бурения не позволит его выявить, из-за чего требуется корректировка этой методики. Вскользь я поинтересовался: в чем же, собственно, реальная проблема, из-за которой мы не можем начать ее доразведку. Из этого разговора я, к своему удивлению, выяснил суть проблемы: если бы при потенциальной разведке Ботуобинской трубки мы смогли бы прирастить объем запасов, утвержденных три года назад в ГКЗ, на 30-40%, тогда бы это имело хоть какой-то смысл, а те скромно указанные нами 10% никого не могли впечатлить. Этого посыла главного геолога нам было вполне достаточно!
Долгое изучение разведочных архивных и совершенно новых материалов, которые мы детально проработали с геологами Мархинской партии Боланевым Виктором Степановичем и Ниной Александровной Сыромолотовой, весьма обнадеживали! На помощь, как нельзя кстати, пришла гидрогеологическая скважина № 8гр, которая в стороне от месторождения вскрыла все такой же, только еще более алмазоносный кимберлит. По самым скромным подсчетам теперь у нас получилось, что в результате разведки прирост запасов алмазов может составить 50% от утвержденных.
Подготовка к юбилею отнимала достаточное количество времени. Договорились подключить к этому делу еще одного амакинца, занимавшего в последние годы своей активной трудовой деятельности должность главного геофизика Якутии Балакшина Георгия Дмитриевича, а ныне ботуобинца, живущего теперь на пенсии в Якутске. Георгий Дмитриевич оказался удивительным, творчески мыслящим человеком, близким другом той самой плеяды видных геологов, которые когда-то собирались на моей даче, у Анатолия Волотовского: Щукина Владимира Николаевича, Богатых Игоря Яковлевича и Саврасова Джемса Ильича. Георгий Дмитриевич еще оказался талантливым литератором, поэтом-бардом, журналистом и просто душевным человеком. Это про таких людей говорят: талантливый человек талантлив во всем. Ему мы поручили поработать в якутских республиканских фондах и Государственной библиотеке для того, чтобы разыскать все материалы об истории якутской геологии и, особенно, о первых днях создания Ботуобинской экспедиции.
Георгий Дмитриевич с удовольствием взялся за порученное ему дело и ежедневно звонил мне или Мещанчуку о выполненной работе. Самой сложной оказалась задача выяснить, откуда пошло само название “Ботуобинская”. То, что реки Большая и Малая Ботуобии, ограничивающие территорию деятельности экспедиции на западе и востоке, имели собственное название, Мещанчука не устраивало. Ему захотелось узнать, а что оно обозначает в переводе на русский язык. Удивительно, но якутского перевода этого слова не оказалось. С этим мне приходилось сталкиваться довольно часто и на Севере, когда я захотел узнать значение таких слов, как Анабар, Уджа. Обычно в таких случаях этнические якуты говорили, что это эвенкийское название, а разговаривая с местными эвенками, выяснялось, что большинство из них вообще не знают староэвенкийского языка, которым названо большинство названий рек и ручьев, используемых топографами и геодезистами в сибирской местности. В современном же эвенкийском языке, которым редко кто пользуется в быту, таких слов нет либо они давным-давно утрачены и вышли из лексикона. В качестве всевозможных толкований нашего ключевого слова нашел Георгий Дмитриевич Балакшин в этимологических словарях с помощью языковедов всего три возможных значения.
Первое значение слов “Бату бия” напоминало принадлежность данной местности к древнему ханскому роду Бату. Оказалось, очень интересная версия, уж не тот ли это был самый хан Батый? Эта версия для названия экспедиции нам не сильно приглянулась.
Второе значение слова “Батуобия” отдаленно напоминало об обозначении местности, в которой покосы захвачены пришлыми людьми. Тоже весьма интересное, но сомнительно привлекательное толкование для алмазной экспедиции.
И третье значение древнеэвенкийского слова “Батуобуйа” можно было перевести на русский приблизительно, как “костер или очаг под небесами”. Вот это была находка! Очаг — он и магматический — для кимберлитов (трубка взрыва), так и очаг под небесами — это же геологический костер!
Безусловно, с подачи Георгия Дмитриевича, мы буквально схватились за третье толкование и приняли его, как единственно верное. Вот так и шла подготовка к юбилею. Мы составили программу научно-практической Конференции, которая по нашему замыслу должна была привлечь больших ученых и настоящих ботуобинских друзей, и разослали ее по всем заинтересованным организациям. Между тем уходящее короткое северное лето завершалось дальнейшим усугублением напряженной обстановки, в которой с новой силой, хоть и постепенно, но неотвратимо, нагрянуло планирование геологоразведочных работ и бюджета экспедиции на 2003 год.
Вослед уходящему лету из Ботуобинки уходил и уезжал навсегда в город Воронеж Юрий Васильевич Сафьянников, оставив мне кабинет главного геолога, а вместе с ним всю тяжесть ответственности за перспективы экспедиции. На наше счастье, Владимир Евлогиевич Мещанчук переманил из Айхала еще одного сотрудника — молодого и перспективного парня Сарапульцева Романа Владимировича, которого посадил в производственно-технический отдел, и, по всей видимости, на которого возлагал большие надежды. Надежды оправдались, и через несколько месяцев Роман Владимирович возглавил ПТО. Новый экспрессивный молодой руководитель профильного отдела экспедиции, за плечами которого был опыт бурового мастера в Айхальской партии и плодотворная работа в ПТО Амакинской экспедиции, очень быстро вошел в курс дела.
Мне импонировало в нем то, что все изменяющиеся с космической быстротой перспективные планы на следующий год он воспринимал хоть и без особой радости, но, в отличие от Валентины Николаевны Малютиной, вполне естественно, с должным пониманием. Когда же наутро у него уже был готов ночной расчет плана по всем буровым бригадам на год вперед, с учетом разных категорий по буримости пород и, соответственно, различной производительности труда на каждом отдельном участке, из геологического отдела компании поступала новая вводная, согласованная главным геологом, в результате чего нам приходилось срочно изменять основные плановые объемы по объектам, а это требовало все переделывать, пересогласовывать с руководством Компании, чтобы потом заново пересчитывать все плановые показатели...
В итоге получалось, что вся выполненная за неделю работа оказывалась напрасной, и все приходилось начинать с самого начала. Под конец плановой эпопеи у Михаила Ивановича Сунцова, который вплотную на крепких матерках упражнялся в этой арифметике на пару с Романом Владимировичем, насчитывались десятки подобных вариантов. И каждый раз, получая новые вводные из геологического управления компании, мы собирались втроем с Михаилом Ивановичем и Романом Владимировичем, каждый раз начиная с уточнения, какой именно, десятый или одиннадцатый вариант мы берем за основу. Причем некоторые объемы работ по восемнадцати геологоразведочным объектам были правильно посчитаны в восьмом варианте, другие — в десятом, а третьи — в одиннадцатом... Но, тем не менее, как и положено, в тяжелых муках родился новый план, а с ним и начинался новый год работы экспедиции...
Новый год принес новые заботы, главной из которых для нас оказалась подготовка к сдаче отчета по соседнему с накынскими трубками перспективному участку, именуемому “Объект Ханнинский”. На окончательном этапе объекта, почти перед сдачей, обнаружилось, что многочисленные пробы, отобранные и вывезенные заблаговременно с поля, не промыты в шлиховом балке, а те, что промыты, не просмотрены в минералогической лаборатории. При существующей производительности промывалки и минлаборатории работы оставалось на полгода... Нам ничего не оставалось делать, как пойти навстречу предложению Вадима Владимировича Рогового, начальника центральной аналитической лаборатории, тоже выходцу из Айхала, и разрешить минералогам квартовать шлихи, чтобы успеть в срок выполнить все анализы. Резон был простой: если нет визуального вскрытия кимберлитового тела, шлиховые пробы уже мало что могут дать. Так оно и получилось. Более того, квартовка, то есть разделение проб пополам, потом еще и еще раз пополам, внесла свою долю сумятицы, из-за которой если в просмотренных отквартовках, то есть если в одной восьмой или, тем паче, шестнадцатой доле пробы были найдены 2-3 зерна пиропа, то это количество зерен приходилось умножать, соответственно, на восемь или 16. В итоге получалось, словно бухгалтерские приписки: бешеное количество спутников алмаза на бумаге, вернее, на карте, а в наличии — лишь единичные зерна. Когда мы попытались набрать 100 зерен пиропов для микрозондового анализа, мы просто не смогли этого сделать. Их не набралось и трех десятков. В геологическом отделе Компании это не одобрили, и с очередной долей перца мы получили долгожданную отсрочку для отчета, чтобы просмотреть оставшийся материал всех проб.
Сам по себе участок был явно перспективный, и не только потому, что соседствовал с кимберлитовым полем. Только ленивый не давал на этот участок положительного прогноза. Ведь у всех на слуху еще были совсем новые, открытые менее десяти лет назад кимберлитовые трубки Ботуобинская, Нюрбинская и Мархинская. Казалось бы, самое главное правило рудознатца: ищи руду у руды, из которого следует, что кимберлитовые тела располагаются кустами — “кучками”, а посему, когда уже были известны самые богатые трубки-лидеры, другие кимберлитовые тела должны быть теоретически расположенными совсем недалеко. Впоследствии, действительно, на других полях год за годом были выявлены в большом количестве новые кимберлитовые трубки. Получалось, что это правило, замечательно зарекомендовавшее себя в Удачном, Мирном и Айхале, не срабатывает здесь, в Средне-Мархинском алмазоносном районе, на новом Ханнинском объекте?! По результатам проведенных наспех Ботуобинской экспедицией работ на небольшом поисковом участке, непосредственно примыкающем с запада к Накынскому кимберлитовому полю, в пределах которого бурение выполнялось по той же сети, что и на Накынском поле — 400х400 метров, ну хотя бы одна скважина, да должна была бы вскрыть новое тело. Но увы! Этого не случилось...
Поисковое бурение по объекту завершилось, прямого вскрытия кимберлита не случилось, да и другие результаты оказались плачевными, или, выражаясь терминологией геологического отдела компании, вообще нулевые. Единичные находки минералов-индикаторов кимберлита в шлихах из керна хотя и весьма хорошей и даже “нулевой” сохранности, говорящие о близости кимберлитового тела, были, конечно же, не в счет, поскольку не позволяли однозначно оконтурить участок, как перспективный. Всегда была возможность сказать, что эти хорошо сохранившиеся минералы высыпались из известных трубок Нюрбинской и Ботуобинской. В то же время все хорошо знали и понимали, что качество выполненных нами работ на всем пути этих проб, начиная с бурения, отбора их из керна и их сохранности при транспортировке, заканчивая промывкой в нашем шлиховом балке, расположенном на территории обогатительной фабрики № 6, где, по меткому и хлесткому выражению наших коллег из геологического отдела Компании, не только спутники, но и алмазы буквально “летали”. Наконец, квартовка, разделение шлихов для упрощения, ускорения и облегчения работы при просмотре в минералогической лаборатории, не добавляла качества проведенных работ. В общем, на всем пути проб качество всей цепочки подвергалось серьезному сомнению, и нам нечем было крыть: это действительно было так.
Что делать в этой ситуации, никто из нас не решался предложить. Честно говоря, получалось буквально так: спихнули объект, и слава Богу! Как всегда в таких случаях бывает, ответственный исполнитель, геолог Мархинской партии Сергей Васильевич Спиваков получил свою порцию перца, которую мы поровну разделили с ним и с главным геологом партии Боланевым. За единственный возможный выход — бурить детальнее, сгущая сеть до 200 на 200 метров, хоть робко и неуверенно поднималась рука, но было много желающих по ней хорошенько ударить... Тем более что буровые, которые недавно работали на Ханнинском участке, переезжали назад на Накын, где уже начиналась долгожданная разведка глубоких горизонтов Ботуобинской трубки.
На доизучение Ханнинского участка у нас уже не хватало ни сил, ни средств, а посему участок явно отходил на второй план. Но чтобы о нем совершенно не забыть, мы с мархинскими геологами договорились не торопиться, а кропотливо, постепенно и вдумчиво проанализировать все полученные новые результаты, сравнить и переинтерпретировать заново их связь со старыми, давно известными такими же интересными находками, которых за последние годы было немало, но которые за неимением времени, в постоянной текучке, просто игнорировались или откладывались “на потом”. А учитывая совсем новые геофизические данные, только что полученные на этом участке, мы всерьез стали задумываться о подготовке нового обоснования на продолжение работ по новому объекту. Благо, времени у нас теперь было предостаточно, тем более в самое ближайшее будущее нам предстояла тягостная работа по закрытию шахты на разведке Солура. А впереди еще предстоял наш юбилей, вернее 45-летие Ботуобинской экспедиции, которое по размаху было подготовлено и проведено просто замечательно, широко, под стать золотому юбилею. Это было праздничное, радостное и грустное, как всякий день рождения, мероприятие, когда в одном зале и за одним столом собирались ветераны — несколько начальников и главных геологов экспедиции, руководивших ею в разные времена и эпохи. На юбилее рядом оказались все живые пять бывших начальников Ботуобинской экспедиции, начиная с Владимира Николаевича Щукина. Сергей Федорович Лопухов, Юрий Васильевич Туканов, Владимир Евлогичевич Мещанчук и Сергей Давыдович Черный, присутствующий сразу в трех ипостасях: и как бывший начальник, и как более известный самый главный геолог Ботуобинки, и как персональный пенсионер, только что прибывший из Африки.
В другой геологической группе, вместе с ныне действующим, оказались шесть из десяти главных геологов экспедиции, бывших за всю историю Ботуобинки во главе с Сергеем Давыдовичем Черным. На праздник приехали Игорь Яковлевич Богатых, Всеволод Иванович Тараненко, Юрий Васильевич Сафьянников и Виктор Матвеевич Судаков. Не смог приехать только Иван Николаевич Иванив, с которым мы познакомились и с которым даже успели подружиться за две недели до этого в Санкт-Петербурге, во время празднования 50-летия открытия Зарницы.
Со стороны это выглядело весьма трогательно. Праздник удался и продолжался он целый год, плавно перетекая в золотой юбилей города Мирного. По такому поводу на праздник были приглашены даже выдающиеся алмазные геологи Наталья Николаевна Сарсадских, Екатерина Николаевна Елагина, Виктор Людвигович Масайтис... Поистине незабываемое событие, которое блестяще освещали местные средства массовой информации. Каждый из присутствующих в глубине души наверняка думал, что это, возможно, САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, последняя встреча в таком полном составе... Мы же воспользовались моментом на полную катушку: организовали встречи заслуженных ветеранов с молодыми специалистами. Специально для этого случая режиссером Валентином Венделовским был снят душещипательный фильм “Ботуобинская экспедиция”, который пленил всех ветеранов и особенно молодое поколение, тесно занятое на подготовке и проведении праздника... Но до Майской зарницы, новой кимберлитовой трубки, были еще два утомительно долгих и тяжелых года глубокого снега и таежного бездорожья, которые промелькнули в каждодневной суете, в трудах, не всегда плодотворных, подчас бестолковых и бездарных, в домашних хлопотах и заботах, прежде чем засияла она на алмазном небосклоне, как мимолетная вспышка яркой зарницы... Все это еще, как и многое другое, ожидало нас впереди!..
Майская зарница. Есть трубка!
Молниеносная весть об открытии на Накыне нового алмазного месторождения застала меня во время краткосрочной командировки в Москву. Почему сразу именно МЕСТОРОЖДЕНИЯ, а не просто кимберлитового тела типа Мархинской дайки или какой-нибудь маленькой жилы Д-93, любому здравомыслящему геологу было понятно, потому что мы его ЖДАЛИ! Ждали всё это время, надеясь увидеть его в каждой новой скважине, которую к маю месяцу, завершающему основной буровой сезон, закладывали осторожно, но уверенно, чтобы получилось наверняка, потому что скважины доставались нам поштучно. Время до конца сезона во второй половине мая исчислялось последними сутками. Но обычно ожидание не оправдывало надежд. Ждали мы этого открытия одновременно в нескольких местах: немного западнее Ботуобинской трубки, на которой мы продолжали разведку флангов и глубоких горизонтов рудного тела, где толковый мархинский геолог Олег Килижеков довольно отчетливо нарисовал ореол индикаторных минералов хорошей сохранности, не имевший явной связи с известными кимберлитовыми трубками, да еще с приподнятой палеоповерхностью, на которую просто не могли попасть спутники алмазов из известных трубок. Этот участок двумя годами ранее по отличным минералам-индикаторам кимберлита выделил минералог Алексей Иванович Дак и даже дал рекомендацию, по которой мы прошли пару скважин, но они не вскрыли кимберлитового тела. Потом на этом же месте геофизик Вадим Спиридонов выделил гравиметрическую аномалию с двумя эпицентрами, и мы их тоже заверили по одной скважине каждый. Но, увы, и эти скважины кимберлиты тоже не вскрыли... Второй участок был выделен восточнее Нюрбинской трубки, где ученый из Москвы Петр Алексеевич Игнатов наметил новое кимберлитовое тело по постмагматическим изменениям вмещающих пород. Восточный участок с находками минералов-индикаторов кимберлита мог быть выделен хотя бы потому, что гипсометрически находился значительно выше местоположения Нюрбинского месторождения, с которого материал сносился только на запад. Так вот, значит, он и настал, тот самый момент, когда напряженное ожидание оправдало наши надежды...
...Рано утром, проснувшись как обычно “на материке” по якутскому времени, даже по московским меркам очень рано, около пяти часов утра, в Матвеевском, в гостях у моих давних друзей Куракуловых, получил я от нашего молодого ботуобинского геолога-минералога Ильи Серова короткое СМС без комментариев и подробностей: “На Накыне вскрыли кимберлит”... Этого было вполне достаточно, чтобы у меня перехватило дух, и учащенно забилось сердце. В голове застучала одна мысль: “Вот оно! Наконец-то! Свершилось!” Стало трудно дышать... Тотчас же захотелось узнать все подробности. Что случилось на буровой? Где конкретно это произошло? Когда был вскрыт кимберлит? Какой номер скважины? На какой глубине? Кто из буровиков поднял кимберлит? Кто его диагностировал? Кто сообщил о вскрытии кимберлита в экспедицию? Какой интервал пройден бурением по рудному телу? Но, выполнив роль виртуального марафонского гонца, Илья Серов больше не написал ни слова, а телефон, на который я ему тотчас же позвонил, был отключен, что разжигало живой интерес. Судя по времени, он уже должен был быть на планерке руководства экспедиции, потому что исполнял обязанности начальника Тематической партии на время отпуска Юрия Тимофеевича Яныгина. А планерки в экспедиции могли затягиваться не на один час, а еще дольше, так что более точные и конкретные сведения от Ильи можно было получить не очень скоро...
Надо сказать, что Илья Серов появился в экспедиции где-то через год после начала моей работы главным геологом. Но познакомились мы с ним двумя годами ранее, когда я работал еще в ЯНИГП ЦНИГРИ заведующим лабораторией и со своим отрядом выезжал в свое очередное поле в Айхал, чтобы оттуда вместе с амакинскими геологами улететь на Анабар. Но оказалось, что это было мое последнее поле на Крайнем Севере перед назначением в БГРЭ. В тот полевой сезон мы с воронежским студентом Сашей Кондратьевым улетали на одну недельку в поле, надеясь проверить перспективы платиноносности большого анортозитового массива, который зеленым пятном красовался на красном треугольнике древних архейских пород Анабарского щита. Однако в результате все вылилось в настоящее поле с его неизменными атрибутами, среди которых таежная романтика напополам соседствовала с обычными полевыми бытовыми неурядицами и промоканием под холодным таежным ливнем в маршрутах, необходимостью поисков подножного корма для пропитания дарами природы ввиду досрочного окончания продовольствия, опасениями и ночными ожиданиями разлива речки с наводнением в лагере и в итоге с двухнедельным ожиданием вертолета. Студент Саша был на практике в первый раз, и все это ему было интересно. С ним был его однокурсник Вова Веретенников, с которым они всю дорогу делились впечатлениями о новом, об увиденных картинах Севера...
Но, как обычно это бывает у геологов, собираясь долго в дорогу, чтобы выехать с утра пораньше, мы выехали лишь после обеда, и в попутчиках у нас оказались два научных сотрудника. Один из них — Игорь Ащепков — достаточно хорошо известный ученый-геолог из Новосибирского института минералогии и петрографии, называемого у геологов-производственников не иначе как “из соболевского” — по имени прославленного академика и его не менее известного ныне академика-сына. Но зачастую у института в обиходе фигурировало другое название “из похиленковского” — по имени хорошо известного среди алмазников ученого-геолога, с которым у них сложились давние и тесные связи. Николай Петрович Похиленко не один десяток полевых сезонов лично провел в Якутии, бок о бок с амакинскими и ботуобинскими геологами, начиная с главного корифея всех алмазных времен Юрия Петровича Белика. Игорь Ащепков представлял собой особый тип ученого, для которых наука — это и есть жизнь. Внешний вид проявлял в нем человека неприхотливого к одежде и обуви, который не заморачивался мещанскими предрассудками. Его внутренняя интеллигентность, вечная задумчивость, отрешенность от реального мира и углубленность в свои мысли выдавали в нем незаурядного ученого, для которого кроме науки не существовало ничего: ни быта, ни пищи, ни соблазнов, а весь мир крутился вокруг науки, то есть вокруг него...
Другой наш попутчик из ученого мира — совсем юный, худенький московский научный сотрудник Илья, похожий больше на студента, чем на ученого, приехал в Мирный из МГУ вместе с именитым иркутским геохимиком Сергеем Ивановичем Костровицким, таким же фанатичным, как Игорь Ащепков, ученым, для традиционного посещения алмазных месторождений Айхальской и Удачнинской площадок. Так повелось, что ученые часто прибывали летом на полевые работы, которые заканчивались посещением карьеров отрабатываемых месторождений, а если получалось, то и полетать на вертолете по северам Лено-Анабарского междуречья с посещением многочисленных неалмазоносных трубок. Редкие ученые, вроде Николая Петровича Похиленко или Сергея Ивановича Костровицкого, прилетали основательно на месяц, а то и два, и тогда из этой поездки у ученых получалось настоящее поле в тайге с маршрутами, сплавом по речкам на лодках, с палатками, отбором шлиховых и мелкообъемных проб, но с неизменной в конце сезона “горстью алмазов” с нового или старого забытого участка.
Илья Серов, помимо прохождения аспирантуры в самом престижном вузе страны — МГУ у знаменитого среди геологов-алмазников минералога Галины Петровны Кудрявцевой, по совместительству работал еще и в ВИМСе. А поскольку с ВИМСом меня связывали долгие годы тесного сотрудничества, у нас с Ильей моментально нашлась общая тема многочасового разговора, которая помогла нам скоротать утомительную дорогу до намеченной промежуточной остановки на реке Моркока, куда мы добрались в аккурат к вечеру на ночевку.
Через день-два в Айхале, как это обычно бывает у геологов, мы разлетелись в разные стороны и встретились с Ильей в очередной раз в ВИМСе, куда я попал на какую-то очередную конференцию и зашел к двум своим знакомым ученым Кузьмину Владимиру Ивановичу и ветерану Великой Отечественной войны Щербакову Ору Викторовичу. Отдав дань почтения и уважения старшим товарищам, “старикам-разбойникам”, я собрался уже выходить по делам по лабораториям института, в которых всегда находилась уйма дел, вопросов и поручений, но тут в кабинет заглянул тот самый Илья, который теперь трудился у Владимира Ивановича. И снова мы с ним, теперь уже как хорошо знакомые после первой встречи в поле, проболтали в кабинете Кузьмина часок-другой. Из нашего разговора я отчетливо понял, что Илья в принципе “не против переехать” на постоянную работу в Якутию. И хотя это было понятно, учитывая к тому времени завершение Ильей учебы в МГУ, аспирантуры и подготовку диссертации, но, видя его чрезвычайную увлеченность наукой, стало удивительно, ведь условия работы и занятия наукой в МГУ и ВИМСе были непревзойденными. Владимир Иванович понял с полуслова намерения Ильи о желании поработать на Крайнем Севере, высказанные завуалированными полунамеками, все же на прощание как-то обреченно и почти безнадежно попросил меня:
— Саша, только не забирай у меня Илью. У меня на него большие планы...
Мне, конечно же, пришлось пообещать моему бесконечно и глубоко уважаемому старшему товарищу, что я не собираюсь уговаривать Илью поехать ко мне на работу, потому что Владимир Иванович для меня являлся олицетворением настоящего ученого, замечательного семьянина, да и просто доброго и удивительно порядочного друга, Человека с большой буквы, с которым нас связывал более чем десятилетний период знакомства, сотрудничества и дружбы. Будучи кандидатом наук, он имел необыкновенную эрудицию на уровне своего брата — члена-корреспондента Российской Академии наук, возглавлявшего Сибирский институт геохимии в Иркутске. Поэтому по своей природе Владимир Иванович не мог не располагать к себе людей своей неописуемой обаятельностью, благодаря которой нравился совершенно разным людям и, как мне казалось, не мог иметь недоброжелателей, а уж тем более врагов. Он возглавлял Российское минералогическое общество и был просто влюблен в минералы, о которых мог говорить беспрестанно часами. Главной и особой его любовью был полихромный турмалин, которому он когда-то в молодости даже посвятил кандидатскую диссертацию. В долгой и весьма насыщенной жизни, начавшейся в старых арбатских переулках, был репрессированный отец, талантливый московский учитель середины тридцатых годов. Из-за него Владимир Иванович был всю жизнь знаком с интересными и даже выдающимися людьми, среди которых было множество его учеников, впоследствии ставших близкими друзьями семьи. Количество его знакомых исчислялось многими тысячами. Будучи студентом МГУ, Владимир Иванович возглавлял комитет комсомола университета, в котором в то же время учился видный студент — “Мишка с орденом” — будущий генеральный секретарь КПСС Горбачев. Мы с Владимиром Ивановичем нередко встречались после работы у него дома, рядом с ВИМСом, на Большой Ордынке, где в квартире напротив жила Тамара Миансарова, которую он, как обычную соседку, любезно называл Томочкой и раскланивался с ней при встрече, непременно целуя ей ручки.
В биографии семьи Кузьминых, как и в каждой советской семье, отразилась вся многогранная, славная и трагичная история Советского Союза. Жена его, Эрна Николаевна, преподаватель геофизики на геологическом факультете МГУ, дочка красного латышского стрелка, охранявшего после революции самого Ленина и трепетно любившая своего мужа, представлялась мне воплощением женственности, обаяния и преданности. Обустроенный ею быт просторной и удобной сталинской квартиры в Замоскворечье соединял в себе воедино мещанский быт старой суетной Москвы и неторопливое веяние Прибалтийского бриза, которое выражалось во внешнем спокойствии, степенности, доброте и умиротворении хозяйки обители в духе нежных отношений “старосветских помещиков” Гоголя.
Пообещав не соблазнять Илью уговорами к себе на работу, мне в то же время пришлось оговориться, что, не буду его уговаривать, однако, если он сам попросится, то вряд ли могу ему отказать в этом... На этот вариант Владимир Иванович согласился с большой грустью, хорошо понимая зыбкость таких посулов. В итоге все так и получилось, но зато по-честному. Произошло это не сразу, а уже через год после моего перехода в Ботуобинскую экспедицию. Получил как-то зимой по электронной почте письмо, в котором Илья сообщал, что подготовил к защите диссертацию, но тут же поинтересовался, о возможности работы в нашей экспедиции по специальности, не дожидаясь защиты. Естественно, я не мог не порадоваться, что мы имеем возможность обрести готового геолога, ученика выдающихся и даже легендарных ученых Галины Петровны Кудрявцевой и Владимира Ивановича Кузьмина. Так и появился в нашей экспедиции молодой и перспективный геолог Илья Серов, которого мы, вопреки сложившейся традиции, с согласия, но не без удивления начальника Мещанчука, приняли сразу геологом первой категории в Тематическую партию Юрия Тимофеевича Яныгина. И он в полной мере оправдал возлагавшиеся на него ожидания, став через пару лет руководителем проекта, а впоследствии и вовсе заменивший самого начальника партии...
...Так вот, получив от Серова Ильи неожиданную, но такую радостную для любого геолога весточку, боясь спугнуть хрупкую и долгожданную удачу, я ни словом не обмолвившись об этой новости радушной хозяйке Валентине Михайловне Куракуловой, около семи утра, не так уж и рано по московским меркам, выдвинулся на маршрутке в сторону Киевского вокзала.
Блуждая по майским московским переулкам, я лишний раз убедился, что когда-то в Москве действительно было “сорок сороков”, потому что от одной церкви до другой в Замоскворечье можно было дойти не более чем за пять минут, а зачастую и того меньше...
Кабинеты московских институтов промелькнули в одночасье. А наутро я был уже на работе в Мирном. Восторженные ботуобинцы наперебой рассказывали мне то, что уже и так хорошо было известно. А через неделю после получения известия о вскрытии на Накыне кимберлита погода, и без того довольно теплая для конца мая, вконец грозила обернуться настоящим летом. Так бывало и в Мирном, и Чернышевском. Но на Накыне, в нескольких сотнях километрах к северу, погода в это время, судя по радиосвязи с участками, должна быть существенно холоднее. Опасаясь, что наше мирнинское тепло может внезапно и стремительно нагрянуть и на Север, из-за чего бурение там станет просто невозможным, мы с Геннадием Николаевичем Букиным срочно вылетели на участок “спасать положение”.
К тому времени благодаря природной степенности, которая не мешала вовсе расторопности начальника Мархинской партии Николая Петровича Мацуева и, особенно, его наместника на Накыне Станислава Сергеевича Боровикова, на ручей Дьяхтар-Юряге, поближе к базе партии, успели перетащить еще две буровые установки, которые оперативно надо было переставлять на месте для оконтуривания трубки. Бурение, которое по весне не отличалось высокой производительностью, усложнялось начинающимся паводком, когда вся долина ручья превращалась в одно сплошное болото, посреди которого бушевал временный поток ручья Дьяхтар-Юряге.
Выпавший перед самым нашим прилетом снежок не вернул зиму, хотя вода слегка застопорилась и приостановила бег вдоль ручья, однако буквально через день положение буровиков и трактористов усугубилось добавлением к раскинувшемуся на многие километры болоту еще одной очередной порции шуги — ледяного месива из воды и снега. Вместе с нами посмотреть на новую трубку прилетел представитель геологического отдела компании Леухин Владимир Ильич. Коренной чернышевский геолог, а если точнее говорить, то вообще — Чаро-Токкинский, который попал в сформированную Первым главком Чернышевскую экспедицию при окончательном расформировании экспедиции в Торго в те самые приснопамятные девяностые, когда судьба всей геологии Якутии висела на волоске. Мы были знакомы с ним в Чернышевском, где он добросовестно работал в Лапчанской партии, затем уже в Ботуобинской экспедиции, где он завершил свою карьеру главным геологом Вилюйской геологоразведочной партии, той самой единственной партии, что осталась от некогда целой и могущественной Чернышевской экспедиции. Оттуда его пригласили в отдел поисковой геологии компании АЛРОСА и теперь он формально и фактически стал, хоть и не самым главным, но все же нашим начальником.
На участке уже было три буровых установки, которые мы решили поставить для быстрого завершения до распутицы опоискования нового кимберлитового тела, которое, не раздумывая и не сговариваясь, назвали Майским.
Помнится, что как-то в геологическом отделе, в компании завсегдатаев Михаила Ивановича Сунцова, Григория Николаевича Копылова, Владимира Михайловича Фомина и в присутствии Владимира Евлогиевича Мещанчука мы обсуждали возможности выявления кимберлитового тела при заверке аномальных объектов как можно быстрее именно из-за неприятных сюрпризов северной природы. НЕ утвержденный нашими коллегами из ОПГ февральский протокол плавно перекочевал в март, оттуда — в апрель, когда работы фактически и начались с опережением на пару недель стараниями буровиков, которые по заверению геолога Килижекова начали бурить даже до официального утверждения протокола... Владимир Евлогиевич тогда со свойственной ему экспрессивностью, частенько сетовал на господа Бога, подразумевая в его обличье все наше вышестоящее геологическое руководство, в основном отдел поисковой геологии с характерной для 90-х годов и вполне звучной однозначной аббревиатурой “ОПГ”:
— Ёп-п-тыть! Вот ведь гадство! Если они в очередной раз затормозят нам заверку бурением, то и будем маяться всю весну до распутицы! Надо идти к нашему другу Митюхину! А то он целый день тут круги нарезает по кабинетам Яныгинской партии, сидит, мало того, что курит в здании и кофе пьет с шоколадками, да еще беседы беседует. Из первых рук узнает все наши проколы. Тут бы, когда разок уже топнуть ногой надо на своих подчиненных из “Белочки”, а он — нет, не может!
Таким образом, ключевое слово при этом было вовсе не МАЙ, что прежде всего приходило на ум, а МАЯТЬСЯ, оттуда, с легкой руки начальника и пошло-поехало-полетело на устах и в умах всех причастных и непричастных название Майская...
К чести Владимира Евлогиевича, отношения экспедиции с вышестоящим геологическим руководством, благодаря в первую очередь его личному авторитету, складывались по большей части продуктивно и лишь изредка обострялись, в основном по весне и по осени, и связано это было, по всей видимости, с началом и окончанием зимнего бурового сезона. Как раз именно так и получилось этой весной... Протокол по заверке шлихоминералогической аномалии ШХМА-2, появившийся у нас в геологическом отделе экспедиции сразу после Нового года, засланный в Компанию и погулявший изрядно по столам кабинетов геологического руководства с января по март, вылежавшийся до практически готового документа, поступил в середине марта на утверждение главному геологу с существенными разногласиями, а они в конечном итоге свелись к элементарной торговле количеством скважин, которые необходимо было пробурить для окончательной заверки контрастной шлихоминералогической аномалии. Наше предложение насчитывало 35 скважин, а в геологическом отделе компании предпочитали ограничиться однозначным числом. Сергей Иванович Митюхин решил устранить все разногласия самыми демократическим методом: собрав консилиум из единичных ботуобинских геологов и в полном составе специалистов отдела поисковой геологии, помирив заодно при этом оппонентов.
Встреча была назначена в его кабинете на третьем этаже Компании, в который едва поместились все приглашенные. При этом за столом сидели только сотрудники из геологического отдела и самые старшие по возрасту от экспедиции — Василий Иванович Шаталов и Юрий Тимофеевич Яныгин, среди которых я выглядел совсем молодым. Григорий Николаевич Копылов с Михаилом Ивановичем Сунцовым, Александром Николаевичем Разумовым и Олегом Константиновичем Килижековым стояли вокруг стола, на котором лежала карта с проектными скважинами.
Разговор повел хозяин кабинета Сергей Иванович. Он простым, а точнее сказать простецким полужаргонным языком пояснил, что перед нами стоит простой выбор: тупо “тыкать” скважины куда попало и бурить “квадратно-гнездовым” способом, то есть по квадратной сетке через каждые 200, а то и через 100 метров, как мы предлагали в данном случае, или же, по его мнению, “с умом” подготавливать для локальной заверки под бурение площади, которые перспективны по геохимическим, геофизическим или минералогическим признакам. Предлагаемый нами участок в пределах Накынского кимберлитового поля — как раз из таких. Тем самым, Сергей Иванович, казалось бы, принял наше предложение. Однако завершил он свой пламенный и мимолетный экспромт лаконичным заявлением, что в последнее время в экспедициях “тупая бурежка” берет верх над мудростью: на пятачке менее одного квадратного километра ботуобинцы умудрились запроектировать и решили “закопать” аж 36 скважин, что безусловно много, при этом упрекнув, мол, если бы мы бурили за свои наличные сбережения, то наверняка скважин было бы в 2-3 раза меньше, а то и вообще одной скважиной обошлись бы, и все равно ничего не найдем. В последнее время Сергей Иванович часто апеллировал к личному карману каждого геолога, взывая к разуму, что достаточно хорошо действовало:
— А если бы ты бурил эти скважины за свои деньги?!
Главному геологу вторил наш главный и вечный оппонент Михаил Алексеевич Кобзенко, который ранее и сам поработал геофизиком в этой экспедиции, к слову сказать, был грамотным специалистом, дослужился до главного инженера партии, и, по его собственным словам, довольно хорошо знал “изнутри” извечную проблему буровиков экспедиции — во что бы то ни стало добурить плановые объемы до окончания квартала, месяца, года, чтобы получить премию. Особенно это было актуально в конце бурового сезона, как получалось и на этот раз. Еще более резко он высказался об отсутствии результативности в экспедиции за последние годы, припомнив пресловутый участок Улахан-Еленг, на котором у экспедиции постоянно и всюду встречались обломки кимберлитов, но не попадалось ни одного коренного тела. При этом весь участок был разбурен скважинами через 200 и даже через 100 метров, но все оказалось безрезультатно. По мнению Михаила Алексеевича, за эти проделки ботуобинцев уже пора было привлекать не только к административной, но уже и к уголовной ответственности. Тогда хоть боятся будут, а то расслабились, совсем страх потеряли!
— Сотни миллионов закапываем в землю, и никто ни разу за это не ответил. Сажать уже надо! — прозвучало из уст Кобзенко, словно забытый уже всеми приговор судьи из давней советской истории приснопамятного 1938 года.
Подобное заявление просто взбесило нашего начальника. Хотя, конечно же, справедливости ради следовало бы отчасти согласиться с Михаилом Алексеевичем: к Улахан-Еленгу мы все, начиная с главного геолога Сергея Ивановича Митюхина, приложили руку. И хорошо приложили. Ввязавшись в заверку перспективных участков с находками мелких кусочков кимберлита в шлиховых пробах, которые тогдашний главный геолог, кропотливый и вдумчивый Рукавишников Валентин Михайлович, лично выуживал из легкой фракции шлиха, мы так увязли в них, так увлеклись ими, что не могли никак выйти достойно из этого эйфорийного состояния. Был даже один примечательный случай, в аккурат перед очередными выборами, когда под руководством геолога Сергея Ивановича Митюхина, по его же личной просьбе, мы возили на участок Улахан Еленг, на встречу с трудовыми коллективами, самого президента Компании АЛРОСА Калитина Владимира Тихоновича, прихватив с собой мешочек алмазов, найденных когда-то в ручьях поблизости... На наши вопросы о целесообразности везти алмазы в контейнере с пломбами на участок, Сергей Иванович, лично организовывая нам встречу с Президентом на участке, пояснил:
— Для более значимого эффекта надо продемонстрировать ему несколько кристаллов. Не будет же он разбираться, откуда алмазы, и есть ли они на этом участке. Главное, что мы там работаем и что сами верим в его перспективы.
От агрессивного поведения оппонентов и захлестнувших разумные пределы эмоций, начальник экспедиции, стараясь не срываться на ненормативную лексику, используя лишь первоклассную риторику, озвучил свою генеральную мысль, что те чиновники от геологии, которые являются оппонентами в данном споре, не знают хорошо ни участка, ни условий поисков, ни последних полученных результатов, которые появляются каждый новый день, и они один лучше другого. В отличие от геологов Мархинской партии, которые через себя пропускают каждый полученный кусок керна, каждую шлиховую пробу, чтобы выделить локальный участок, перспективный клочок тайги, измеряемый сотнями метров, который осталось только разбурить и поднять кимберлит, чиновники от геологии видят все это только на бумаге.
Он достаточно красноречиво показал, что тут как раз налицо именно такая ситуация: на маленьком пятачке менее одного квадратного километра сошлись все признаки нового кимберлитового месторождения: есть рудовмещающий разлом, есть минералы-спутники алмазов с примазками кимберлитов, есть геофизическая гравиметрическая аномалия, и даже есть сами алмазы, целая горсть алмазов, в керне скважин, что уже само по себе есть хороший и весьма показательный признак наличия нового месторождения. То есть, мы “окучили” месторождение и осталось сделать последний удар — массированный артобстрел всего из нескольких десятков скважин, чтобы открытие, которым экспедиция “беременна”, получилось уже наверняка!
Нам с Григорием Николаевичем и Михаилом Ивановичем периодически приходилось подключаться для подкрепления своего начальника, давая ему возможность передохнуть и откашляться, когда он задыхался в пламенной речи и не сразу находил нужные слова, заменяя их неизменным “ёп-тыть” напоминая при этом, что ботуобинские геологи выбрали на сегодняшний день самый перспективный участок с “горящими” результатами, который должен разродиться месторождением. Я был менее многословным, чем Григорий Николаевич, на которого свалилось основное бремя подготовки материалов и защиты перед оппонентами. Мы с ним подтверждали все сказанное начальником, потому что уверены были в своей правоте, ведь это было именно так. Но эмоции нашего окружения давали о себе знать, и все наши разумные доводы были неубедительными для тех, кто просто вообще не хотел слушать никаких доводов! Позиция оппонентов была непримиримой и однозначной: прав тот, у кого больше прав!
Одной такой нашей заминкой не преминул воспользоваться начальник отдела поисковой геологии Михаил Иванович Лелюх. Прервав длительное молчание, он в своем вступительном слове пытался снизить накал эмоций, старался быть, несмотря на свою природную экспрессивность, более спокойным и рассудительным. Он достаточно долго и пространно говорил о возможной, но не очевидной перспективности выделенного участка, об очевидных, необходимых, достаточных и мнимых критериях и признаках наличия на выделенной территории нового кимберлитового тела. По его мнению, мы должны более скрупулезно и взвешенно подходить к каждой находке минералов-спутников и уж тем более алмазов, потому что тут на Накыне “...и того, и другого, как грязи”. Поэтому он категорично настаивал на том, что для принятия окончательного решения в любом случае у нас всегда должна быть альтернатива.
— Коллеги! Ну что вы остановились на таком “масюсеньком” пятачке, на котором не спрячешь не только Юбилейную, Мир, но и даже Интер. И в таком варианте что мы ищем? Кимберлиты? А нам нужны месторождения!
Однако, в то же время он и сам колебался, не принимая одного окончательного решения, соглашаясь то с мнением Кобзенко, которое было очевидно мнением их отдела, то с мнением Мещанчука, что, конечно же, геологам из экспедиции, наверняка, можно было бы доверять, потому что других геологов у нас попросту нет. “Но при этом, — напомнил он, — у ботуобинских геологов, по сложившейся традиции, всегда есть возможность заражения, что не может не пугать...
Таким образом, Михаил Иванович в основе своей поддержал коллегу Кобзенко. Он отметил, что мы очень много и бездумно бурим, но при этом очень плохо работаем, с низким качеством и совсем мало изучаем то, что получаем в результате. Заместитель начальника и фактическая правая рука Лелюха, Владимир Ильич Леухин напомнил, что по состоянию на сегодняшний день еще не все полученные пробы с этого участка обработаны, не все результаты получены, хотя результаты в целом неплохие... По его мнению, возможно, не следовало торопиться с выводами геологов экспедиции о перспективности именно этого участка, потому что это не очевидно и, возможно, есть и другие, более предпочтительные. Хотя, конечно же, всегда есть соблазн, а вдруг на этот раз повезет? И может быть, хотя бы на этот раз не упустить момент, а вдруг повезет? Подытожил он своим обычным и весьма многозначительным заключением:
— Ну я не знаю... Ч-черт его знает. Надо подумать, стоит ли бурить?!
Уцепившись за это, Кобзенко предложил поискать альтернативу и вообще не заверять участок, потому что перспективы его надуманы ботуобинскими геологами, которые считают перспективным любой участок, где легко пробурить погонные метры. Его мнение было четкое: дождаться и получить все результаты, сравнить несколько таких участков, чтобы можно было выбрать наиболее перспективный из них, привлечь геофизические методы и затем уже заверить самый перспективный. Он многозначительно поднял вверх палец:
— И вообще не факт, что в итоге в оконцовке самым перспективным окажется именно этот участок, главная перспективность которого сегодня в том, что он находится рядом с базой партии! Вот и весь ответ, почему они так упорствуют!
В общем, вердикт, вынесенный в заключение своего выступления Михаилом Алексеевичем Кобзенко, был однозначным: предложенный участок сейчас не заверять, в лучшем случае отложить на осень, а еще лучше, вообще не бурить, а сосредоточиться на выполнении геологического задания, утвержденного для экспедиции главным геологом Компании по действующему проекту, по которому наблюдается существенное отставание, потому что до отчета уже недалеко, а у ботуобинцев там еще “конь не валялся”.
В ответ на “невалявшегося коня” Мещанчук после недолгой вынужденной передышки вновь вспылил и решил апеллировать к авторитету опытных геологов Юрия Тимофеевича Яныгина и Василия Ивановича Шаталова. Он патетически возмущался, что умные геологи из экспедиции “рисуют нам реальные перспективы для открытия месторождений, а геологи из “Белочки” тут же “обламывают нам крылья”, перечеркивают все умные идеи и не дают сделать открытие! Геологами из “Белочки” Мещанчук неизменно называл сотрудников отдела поисковой геологии по названию бывшего детского садика, который они в настоящее время занимали. Козырь начальника всегда был однозначным: в экспедиции, в отличие от “Белочки”, работали люди досконально знающие район, участок и все, что там делается. Однако наши опытные и именитые геологи, хорошо известные в алмазной геологии, сидели молча за столом и оставались в стороне от “схватки”, стараясь по возможности быть “над нею”. Последний из них, Василий Иванович, имел высшее для геолога звание “Заслуженный геолог России”.
Они были разные. К Юрию Тимофеевичу отношение со стороны коллег было весьма различным, и оно было обусловлено его неординарной личностью со сложной биографией и вспыльчивым характером. Тем не менее, как коренной житель Якутии, родившийся на холодных просторах моего почти родного анабарского Заполярья, он дружил с давних пор с сильными мира сего, когда они еще не были таковыми, в частности, с нынешним главным геологом компании Митюхиным и мог общаться с ним запанибрата. Со стороны сотрудников ОПГ к Юрию Тимофеевичу было весьма настороженное отношение, потому что он вообще никого не боялся и мог резко возразить любому из них по любому поводу. Поэтому с ним старались не спорить, чтобы не получить в ответ разгневанное обличение по мелочам.
Василия Ивановича уважали и даже любили все: и геологи, и чиновники. У меня с первого дня работы в БГРЭ выработалась привычка ежедневно общаться с ними обоими. Василий Иванович, как выпускник моего университета давних лет, относился ко мне по-доброму, и даже по-отечески. Будучи откровенным скептиком, он каждый раз сожалел, и даже сокрушался о том, что мы постоянно делаем что-то не то: не так работаем и не там бурим. Он постоянно напоминал то, что известно любому геологу: что надо сперва “умом” действовать, а потом уже молотком стучать. Однако, после получения очередных положительных результатов, Василий Иванович делал вид, что такими они и должны были быть, подтверждая, что, мол, хорошо, что пошли туда с бурением.
Однако расчет Владимира Евлогиевича на “аксакалов от науки”, которых он приглашал персонально на совещание, к великому разочарованию, не оправдался. Заслуженные и уважаемые геологи не стали спорить с ярыми оппонентами, повели себя на удивление весьма пассивно, даже равнодушно, дорожа своей репутацией и сохраняя нейтралитет. Они ограничились общими фразами, типа участок “вроде как перспективный”, а в итоге и вовсе озвучили фразу, что “бурить в принципе надо лишь потому, что все равно у нас сегодня нет более перспективных участков, а этот хоть с какими-то перспективами”. По их мнению, выделенный участок можно заверить путем бурения нескольких скважин...
Такие, мягко говоря, несерьезные аргументы самых умных геологов были только на руку нашим оппонентам, которые указали на неоднозначность ситуации и на различные мнения даже у самих геологов экспедиции. Мещанчука возмутило их спокойствие и равнодушие, ведь приглашая на совещание персонально, он рассчитывал на более активное их участие в защите “интересов экспедиции”. Но на деле, как предположил начальник, с ними хорошо поработали главный геолог и начальник отдела компании, склонив на свою сторону, чтобы они подтвердили никчемность “тупой бурежки” и остановили бессмысленные работы.
Таким образом, отдуваться пришлось нам с Копыловым и Сунцовым. Исправлять ситуацию было очень сложно: пришлось вновь и вновь показывать, что именно этот самый первоочередной участок, буквально “кричащий” выдающимися результатами, на котором каждая проба подтверждает предыдущие результаты, а каждая последующая скважина может подцепить кимберлит. Основной удар взял на себя Григорий Николаевич Копылов. Он вел себя спокойно, методично и степенно, как мудрый старик, однако периодически слегка заикаясь, переходил на манеру, свойственную главному геологу и Кобзенко, обращаясь к оппонентам на “ты” и называя их без отчества. Григорий Николаевич имел на то свои основания, потому что работал с ними в одной организации по молодости. На возражение оппонентов о слишком плотной буровой сетке 100 на 100 метров Григорий Николаевич напомнил размеры трубки XXIII съезда КПСС, Дачной и Интернациональной. На их удивленных глазах прямо на нашей схеме проектных работ я нарисовал кружок размером с двухкопеечную монету, что соответствовало на карте диаметру трубки около 90 метров, что соответствовало самой уникальной среди всех месторождений мира по алмазоносности трубке Интернациональная. При этом ни одна из проектных скважин не попадала в прогнозируемую трубку, а та же трубка, чуточку “сплюснутая” до дайкообразного тела, не подсекалась даже сетью 100 на 50 метров.
Аргумент слегка подействовал на всех гостей, на всех, кроме главного геолога, который тут же, словно в пинг-понг, парировал:
— Да бросьте вы х...нёй заниматься! Мы ищем месторождения, а вы нам тут предлагаете дайки и жилы двухкопеечные искать. Не годится такой вариант! Опять пустышку тянете! Придумайте более серьезные аргументы!
Далее следовало мое обстоятельное пояснение об уникальности Накынского кимберлитового поля. В качестве примера привел легендарную трубку имени XXIII съезда КПСС, которая имела запасы 1,2 миллионов карат, почти столько же, сколько мы сегодня имеем в одной Мархинской дайке, а диаметр ее вообще менее 50 метров. В случае обнаружения нами, пусть не трубки, а, хотя бы дайки мощностью 10 метров и протяженностью около 200 метров, мы получим месторождение алмазов в 10 раз больше, чем в той самой уникальной “партийной” трубчонке, то есть около 12 млн каратов! Я ожидал соответствующего эффекта, но и это не подействовало на оппонентов.
Митюхин лишь кинул единственную едкую реплику: “Поисками надо заниматься, а не расчётами! Математики хреновы!”. Вслед за этой репликой возникла заминка, грозившая вообще тайм-аутом с патовой ситуацией. Так получилось, что после полуторачасового обсуждения обстановка накалилась до предела и могла закончиться по любому, и с большей вероятностью не в нашу пользу. Перевешивало альтернативное мнение о никчемности и бесполезности заверки очередной шлихоминералогической аномалии с номером ШХМА-2.
Весомым аргументом наших оппонентов был отрицательный результат, полученный недавно при заверке двух эпицентров гравиметрической аномалии, которую мы заверили двумя скважинами. Последовало очередное едкое и обидное замечание, что, исходя из практики геологоразведочных работ, вслед за этой “пустышкой” неизбежно последуют ШХМА с номерами 3,4,5. И это будет бесконечная череда пустых обещаний, которую рано или поздно придется прекращать. Однако при заверке гравиметрической аномалии мы получили “отбой”, не вскрыв ожидаемого кимберлитового тела, однако поимели ошеломительные результаты минералогического опробования базальных горизонтов по этим скважинам.
Я попытался апеллировать к этим ярким самым последним результатам. Дело в том, что в керне обеих скважин было найдено буквально “по горсти совершенно неизношенных пиропов” среди которых присутствовали даже изумительной красоты и качества алмазы. И это в пробах объемом всего в один литр! Такое могло быть только непосредственно вблизи кимберлитового тела! Однако оппоненты подняли нас на смех, говоря, что мы заверяем геофизические аномалии, а прикрываемся полученной хорошей шлихоминералогией, которой на Накыне никого не удивишь, как не удивишь алмазами в пределах известной алмазной россыпи.
Дискуссия явно затягивалась, хотя мнения уже были давно известны: они определились в самом начале. Нам было понятно, что все уже и думали только об одном, и это было очевидно. Больше всех это было видно по Митюхину, поэтому вердикт, неожиданный для всех, прозвучал из его уст молниеносно, как только все на мгновение выдохлись и утихомирились. Главный геолог, подытоживая, довольно коротко пояснил, что ему очень понравилось это скандальное обсуждение, которое он оценил, как главный результат встречи. В последнее время он часто апеллировал к опыту геологоразведки в западных компаниях и постоянно говорил при встречах:
— Вот ведь какая штука! Представьте, если бы вы на заверку этой аномалии бурением тратили свои личные деньги? Сколько бы вы запроектировали на этом пятачке скважин? Только уж, давайте, по-честному. Одну? Две? Три? Думаю, что сто раз подумали бы, а уж потом уж пробурили бы одну-две дырки, и то вряд ли. Вот! Ну а сколько вы там всего запроектировали на заверку этой ШХМА-2? Тридцать пять штук? Короче, давайте прекращать этот бессмысленный базар. Ровно половину оставляем вам, значит, 15 скважин! По рукам? По рукам! Вот так и запишем в протоколе! Всё, расходимся! А то уже уши опухли от вашего словоблудства! Курить пора!
Мещанчук, слегка побурчав про себя, что с этой “поганой овцы хотя бы шерсти клок”, согласился, понимая, что “сатрапы из белочки” нам всё равно вряд ли разрешат. Да и весенняя погода не способствовала разворачиванию на болотистом участке масштабных буровых работ. Все равно придется ПОМАЯТЬСЯ. В его жизни такое было не впервой. Исходя из долгого жизненного опыта, как обычно бывает в геологии, любая смета, любая “хотелка” геологоразведчиков, “широко раскатывающих губы”, всегда заканчивалась урезанием в аккурат наполовину. Так и тут получилось. Мы же с Гришей Копыловым, понимая, что это тот самый большой максимум, на который мы могли бы рассчитывать, сделали для приличия недовольные выражения лиц. У меня даже не нашлось слов против такого математического аргумента. Присутствовавший на рассмотрении Олег Килижеков, мархинский геолог хакасских кровей, со свойственным ему восточным спокойствием принял это как должное и тут же на лету пообещал сегодня же до вечера убрать со схемы лишние периферийные скважин, а завтра подготовить на утверждение главному геологу окончательный вариант. Переглянувшись со мной, Григорий Николаевич уловил на лету мысль, посетившую нас одновременно, и несмело напомнил главному геологу:
— Сергей Иванович, а вот если взять, по-честному, половину от тридцати пяти, то ведь округленно в большую сторону будет восемнадцать, а не пятнадцать!
Митюхин сделал вид, что разозлился, побагровел, но тут же улыбнулся в предвкушении неминуемого перекура и по-барски отшутился, разрядив обстановку:
— Вот, ведь грамотные все какие пошли! Математики! Плюнуть некуда — вокруг одни великие ученые собрались! Только математикой и бухгалтерией увлекаетесь! Геологией бы лучше занимались, а не считали то, чего вам не надо! Ладно, так уж и быть! Пусть будет семнадцать, но ни скважиной больше! Так в протоколе и запишите. Лично проконтролирую каждую скважину и за каждую скважину спрошу лично!..
Вот так с легкой руки главного геолога недовольные чиновники от геологии вынуждены были разрешить нам пробурить семнадцать скважин, одна из которых, по иронии судьбы, едва ли не самая последняя, семнадцатая, вскрыла кимберлит, да какой!..
...На буровой нас ожидало некоторое оживление, которое всегда бывает перед приездом начальства. Но теперь оно чувствовалось как-то по-особенному и кардинально отличалось от обычных комиссионных проверок, с которыми мне неоднократно приходилось бывать на участке и самоцелью которых было навести “шмон”, обязательно выявить нарушителей, чтобы непременно кого-то наказать. Однако навести порядок, а значит вычистить “авгиевы конюшни” на буровой, в зданиях дизельной и компрессорной станций в такую распутную погоду — дело безнадёжное, а посему и прибыли мы, как комиссия, по факту в грязные балки, в которых наблюдалась лишь видимость проведённой недавно уборки, которая через час-другой была уже незаметной. На этот раз, как мне показалось, буровики, понимая, что после открытия кимберлита, с них “все взятки гладки”, даже не старались прикрасить естественное состояние в балках, в зданиях буровой, дизельной и компрессорной станциях.
И если геологов, проверяющих полевые отряды, интересует главным образом состояние керна, его качество, правильность и грамотность укладки в ящики и количество — выход керна, то службе главного инженера прежде всего подобает обращать внимание на состояние техники безопасности, чем и занялся вплотную Геннадий Николаевич Букин, досконально знающий буровые работы, что называется от А до Я.Много десятков лет отработавший на буровых, начиная от помбура до начальника бурового участка и начальника партии, Геннадий Николаевич одним взором мог выявить неправильность установки штанг или неудовлетворительное состояние техники безопасности на буровой, в дизельной или компрессорной установках.
Мы же с Владимиром Ильичем, как заворожённые, стояли у ящиков с керном из новой кимберлитовой трубки... Непонятное волнение, охватывающее геологов, держащих в руках только что поднятые столбики керна, нового алмазоносного кимберлита, который до тебя никто из людей еще не видел, сложно описать словами. Поэтому и стояли мы с Владимиром Ильичем восхищенные, подолгу разглядывая сине-зеленые куски свежего кимберлита, выискивая в них ярко-красные и малиновые зерна пиропов. Руки дрожали от напряжения, волнение переполняло нас. Ведь нам всё было и так предельно очевидно: новое месторождение есть! В это время мне вспомнилось как часто рассказывали ботуобинцы Владимир Васильевич Порошин, Юрий Васильевич Сафьянников, Сергей Давыдович Чёрный, Борис Степанович Парасотка и Юрий Тимофеевич Яныгин о том небывалом удивительном эмоциональном подъёме всей экспедиции, когда в 1994 году здесь появилось первое новое месторождение на Накыне — получившее название трубка Ботуобинская...
Голубовато-зеленоватые столбики кимберлитового керна, только что вытащенного из колонковой трубы, будоражили сознание. Подходивший несколько раз Геннадий Николаевич, довольно улыбаясь, спрашивал:
— Ну что, геологи, много там алмазов?
В невозможности оторваться от драгоценного керна, мы с Владимиром Ильичем, перекладывая большие куски с места на место, часа три колдовали над ящиками, в которых как младенцы, белыми пеленами очень бережно закутаны драгоценные столбики кимберлита нового алмазного месторождения, пока в очередной раз к нам не подошел и не окликнул Геннадий Николаевич:
— Ну что, хватит, геологи, пошли ужинать! Пища духовная — это хорошо, но одними вашими кимберлитами сыт не будешь! Пошли в столовую!
Забежав на буровую перед отъездом на посёлок, мы с Владимиром Ильичем окинули заворожённым взглядом непрерывно вращающийся шпиндель, приводящий в движение колонну бурильных труб, завершающуюся на глубине колонковым снарядом, вгрызающимся в кимберлитовое тело, и тронулись на вахтовке в путь.
После сытного ужина, которым традиционно отличалась полевая накынская столовая Мархинской партии, с неизменными пирожками и булочками, мы занялись каждый за своим делом: Владимир Ильич — составлением Акта проверки, в котором надо было отметить все недостатки нашей работы, а я — латанием очередных дыр в подготовке бесчисленных протоколов для продолжения работ по оконтуриванию нового кимберлитового тела, потому что скважины, обозначенные тем самым скандальным Протоколом, завершились и пришлось возвращаться к нашему первоначально забракованному варианту. При этом каждая новая скважина задавалась на новом месте уже в зависимости от результатов предыдущей. Ближе к вечеру с нашей буровой, на которой мы провели полдня, восхищаясь кимберлитами, поступила роковая весть: случилось ЧП, — упавшим с высоты буровой мачты наголовником серьезно травмирован молодой помбур. Что там конкретно случилось пока было неясно, но на ходу мы прыгнули в вахтовку и стремительно рванули на участок.
На буровой нас ожидала нерадостная картина: на новеньких керновых ящиках, буровики бережно уложили молодого парня, который неровно дышал, и, не приходя в сознание, подрагивал при каждом вздохе и выдохе. Время близилось к десяти часам, с минуты на минуту должен был прилететь вызванный Станиславом Сергеевичем вертолёт — санитарный рейс.
Стоя рядом, мы безнадежно и безучастно глядели поминутно то на бледного помбура, лежавшего без сознания с закрытыми глазами в окружении ящиков с кимберлитом Майской трубки, то на бледное, едва темнеющее майское небо. Вертолёт прилетел на удивление быстро.. И лишь когда он улетел, унося за собой неподвижное тело молодого рабочего, жизнь которого боролась в неравной схватке со смертью, мы осознали тяжесть произошедшего. Глядя на куски керна голубовато-зеленоватого кимберлита, поднятого со стометровой глубины последнего интервала бурения, которые помбур за несколько минут до несчастного случая держал в руках и оставил на нем зловещие отметки — брызги крови, мы уже без придыхания и эйфории смотрели на эту алмазоносную породу, осознавая и понимая, как дорого она нам обошлась... Теперь эти голубовато-зеленоватые столбики керна, зловеще зияющие красными пиропами вперемежку с каплями крови, уже не вызывали той давешней эйфории. В памяти всплывали рассказы, услышанные ранее от Юрия Васильевича Сафьянникова и Владимира Васильевича Порошина, а в последний раз буквально вчера — от Станислава Сергеевича Боровикова про первый несчастный случай с погибшим трактористом-вездеходчиком, произошедший здесь же, на Накыне двенадцать лет назад, точно так же, сразу после открытия первой на Накыне кимберлитовой трубки Ботуобинской. Увы, вырисовывалось суровое и даже жестокое правило жизни, по которому каждые новые открытия сопровождаются неизбежными потерями, а то и человеческими трагедиями. Майское кимберлитовое месторождение не стало исключением из этого правила...
Через день, завершив все формальные процедуры, связанные с несчастным случаем, мы вывезли этот злосчастный алмазоносный керн последней отбуренной скважины. Перед вылетом наметили следующие точки, оговоренные заранее с Григорием Николаевичем Копыловым для последующего оконтуривания рудного тела, согласовав их для приличия на месте с представителем Управления Компании Владимиром Ильичом Леухиным. По предварительным результатам рудное тело вытягивалось в дайку, хотя и достаточно мощную, более десяти метров. Это уже была совсем не Мархинская дайка с околопромышленными содержаниями алмазов и запасами около миллиона карат. При дальнейшем подтверждении первых содержаний алмазов, полученных к тому времени в самых первых пробах, такая дайка при протяженности 100–200 метров до глубины 200 метров уже выглядела уверенно МЕСТОРОЖДЕНИЕМ с запасами алмазов на уровне двенадцати-пятнадцати миллионов карат, что было на порядок выше чем в первой известной ботуобинской трубке имени XXIII съезда КПСС. Это подтверждало, что не зря были все наши мытарства и старания.
По приезду в Мирный и окунувшись в повседневную жизнь, мелькающую словно кадры из черно-белого немого кино, я был затянут текучкой. Под впечатлением от трагедии, случившейся на буровой и завершившейся смертью в больнице травмированного помбура, не заметил, как уже летел в самолете в Якутск на защиту своей докторской диссертации... Надо сказать, что мысли о моей докторской появились вначале не у меня, а у директора ЯНИГП ЦНИГРИ в первый же день моей работы в Мирном. Как-то, едва ли в первой нашей беседе по моему новому месту работы, Николай Николаевич Зинчук, принявший меня на работу в качестве заведующего лабораторией из-за наличия учёной степени кандидата наук, практически с порога сказал:
— Если уж ты кандидатскую самостоятельно сделал без отрыва от производства, то за пару-тройку лет тебе ничего не стоит подготовить и докторскую! Берись за дело, не теряй понапрасну время!
Да так оно и получилось, потому что практически через год работы на предприятии мне пришлось написать столько статьей, сколько их не было за всю предыдущую жизнь, и это положило начало в подготовке диссертационной работы. Отдельные главы из отчётов были существенно доработаны до нужных форматов и стали научными статьями, которые охотно брали разные журналы. Помимо этого, в первый год была подготовлена большая книга “Карбонатиты России”, которую мы обсудили, подготовили и запустили в московском издательстве вместе с моими коллегами из ВИМСа Сергеем Беловым и Анатолием Александровичем Фроловым. Научная работа не оказалась чем-то сверхъестественным, а оказалась обычной и повседневной работой, которая подытоживала долгие геологические наблюдения в поле, камералке — и подтверждённые анализами в лабораториях. Однако всё изменилось резко и внезапно: на втором году работы из нашего предприятия перешел на другую работу и уехал в Питер мой заведующий отделом, доктор наук Виктор Тодосьевич Подвысоцкий, который и был фактическим моим руководителем. На его место Николай Николаевич назначил меня с соответствующей присказкой, явившейся очередным напоминанием:
— Ну что, вот теперь ты просто обязан защитить докторскую! Если завлаб — по статусу кандидат наук, то заведующий отделом — это обязательно доктор! Так что, всё, хватит! После защиты твоей кандидатской уже семь лет прошло! Самое время для докторской. Даю тебе два года!
Так незаметно для самого себя и пришлось заняться еще одной диссертацией. Зная заранее о том, что я готовлю докторскую, о чём неоднократно по поводу и без повода на различных собраниях, научно-технических советах и конференциях говорил Зинчук, главный геолог Компании неоднократно во всеуслышание заявлял в сердцах, прямо, не церемонясь со званиями и регалиями, без намёков на действующих лиц и исполнителей:
— Да когда нашим геологам месторождения искать? Они же диссертации пишут!
Я старался никак не реагировать на эти едкие замечания, памятуя об одной восточной народной мудрости, по которой караван идет, не обращая внимания на лай со стороны. Зинчук был фактическим консультантом моей работы, — мы постоянно общались по содержанию и компоновке работы и автореферата, обменивались мнением по вышедшим недавно статьям или книгам. Он был еще болеё сдержан в отношении к этой ситуации:
— Да ладно тебе! Это же нормально! Кому-то нравится больше рыбалка или охота, а кто-то в свободное время пишет романы, стихи, статьи или книги. Каждому — свое!
...Конечно, этому мероприятию предшествовала длительная подготовка. И всё, что сопутствовало написанию докторской, всегда находилось в альтернативе, а то и противовесе с основной работой. В одном прав был Митюхин: несомненно, подготовка её занимала очень много свободного времени. Почему именно свободного? Хотя бы потому, что на работе времени не хватало даже для выполнения собственно работы. Докторская, если чем и отличается от кандидатской, так это масштабностью и отношением к ней.
И когда она была уже в принципе готова, завершался 2005 год. Николай Николаевич Зинчук, оставивший недавно пост директора ЯНИГП ЦНИГРИ своему заместителю Герасимчуку Александру Витальевичу и вплотную занявшийся подготовкой научных кадров в Центре подготовки, избранный академиком Академии наук Якутии, предложил мне доложиться на Учёном совете образованного недавно Западно-Якутского научного центра Академии, который он, естественно, и возглавил. И защита состоялась! На докладе присутствовали все желающие, но в обязательном порядке — остепенённые учёные из Якутнипроалмаза, ЯНИГП ЦНИГРИ, коллеги из отдела поисковой геологии и нашей Ботуобинки. Не сказать, что защита прошла гладко или плохо, — главное, что она ПРОШЛА. Умело организованная Николаем Николаевичем, при абсолютном кворуме, в присутствии большого количества умных и важных людей.
Со стороны это смотрелось как важное научное мероприятие, потому что в подобном формате в Мирном оно проводилось впервые и осталось единственным, потому что в ближайшее время подобных защит больше не было. Мне же показалось, что это было больше похоже на “избиение младенца”, потому что каждый желающий имел возможность задать вопрос, и более того, — сделать замечание. И практически каждый из них не преминул этим воспользоваться по полной. Даже мой первый главный геолог Эбеляхской партии, Сергей Александрович Граханов, на которого я возлагал особую надежду, в своём выступлении усомнился в правильности формулировок моих защищаемых положений и посоветовал их либо изменить, либо переделать и сократить общее количество, но в любом случае — упростить, потому что в представленном виде, по его мнению, они были неудобоваримыми и малопонятными для большинства присутствовавших, выглядели сильно “наукообразными” и оторванными от жизни, да и вообще “как-то не смотрелись”... Мои возражения, с которыми я тотчас же хотел выступить, что это не популярный доклад перед праздной публикой, а научная работа и что она не предназначается для всех желающих вне зависимости от их статуса и образования, со стороны оказались бы слабой и жалкой попыткой оправдания моих имеющихся промахов и недоделок, поэтому я предпочел не оправдываться, поблагодарив в ответном слове всех выступивших, и особенно, сделавших замечания, среди которых, кстати говоря, помимо Николая Николаевича, даже не было ни одного учёного, обремененного докторской научной степенью.
После такой предварительной защиты у меня появилось только одно желание: забыть, как страшный сон про всё, что связано с научной работой — эту диссертацию, статьи, тезисы, монографии — и никогда больше ни за что подобное не браться. Такой опустошённости у меня не было даже после защиты очередного отчёта по Томтору с подсчетом запасов в ГКЗ... Однако меня удивило внешне убийственное спокойствие Николая Николаевича Зинчука, который абсолютно равнодушно отнесся к самому процессу предварительной защиты, но увидев мое бледное лицо, растерянный вид и общее критическое состояние, близкое к прострации он, имея значительный опыт подобных рассмотрений, по-отечески, но строго, будто тренер, напутствовал:
— Да всё нормально! Ты сейчас не реагируй никак, отложи на недельку свою работу, пока мы протокол подготовим. Потом спокойненько просмотришь все замечания, выберешь из них только те, которые высказаны по делу, по сути, а таких там одно из пяти; сделаешь вид, что доработаешь её, грамотно доведешь до кондиции. Зато теперь у тебя прямая дорога к защите. Предзащиту ты прошёл! Максимум через полгода надо защищаться! Эка невидаль: замечания ему сделали!
Всё так и получилось... Ровно через полгода в Якутске в диссертационном совете при Институте геологии алмаза и благородных металлов была назначена моя защита. По результатам её члены диссертационного совета оказались единодушными, и работа получила “зелёный свет”.
После сдачи всех документов и отправки в ВАК впереди был новый день, который принёс новые дела и заботы, связанные теперь уже с опоискованием и обоснованием разведки новой Майской трубки. Попутно с этим появились не менее важные заботы по подготовке и защите отчёта с подсчётом запасов флангов и глубоких горизонтов трубки с символическим названием Ботуобинская, который мы представили в ГКЗ уже на следующий год. Защита в ГКЗ была триумфальной: доразведка дала ошеломительный результат: в три раза (или на 300%, а мы мечтали о приросте всего лишь в 50%) было увеличено и поставлено на баланс количество алмазов по этой трубке, да еще и лучшего качества. А после открытия нового долгожданного Майского кимберлитового тела предстояло пройти самое главное и самое тяжёлое: сделать из маленькой по размерам трубки месторождение, и доказать это всем. И тут предстояло решить еще множество мелких и серьёзных задач, которые возникали каждый новый день, и каждая из этих задач требовала своего обязательного решения. Полученные результаты опробования кимберлитов Майского тела были замечательными: по алмазоносности новый кимберлит превосходил аналоги с соседних трубок Ботуобинской и Нюрбинской, что подтверждало наши робкие надежды на то, что мы имеем дело не просто с кимберлитовой дайкой, а с настоящим месторождением с солидными запасами. Так оно и оказалось. Опубликованный 24.07.2013 г., спустя семь лет после этих событий, Приказ МПР 546-лс гласил так: “За выявление месторождения алмазов “Трубка Майская” в Республике Саха (Якутия)” наградить знаком “Первооткрыватель месторождения”:
КИЛИЖЕКОВА Олега Константиновича — главного геолога Мархинской геологоразведочной партии Ботуобинской геологоразведочной экспедиции акционерной компании “АЛРОСА”;
КОПЫЛОВА Григория Николаевича — заместителя начальника геолого-геофизического отдела Ботуобинской геологоразведочной экспедиции акционерной компании “АЛРОСА”;
РАЗУМОВА Александра Николаевича — начальника Тематической партии Ботуобинской геологоразведочной экспедиции акционерной компании “АЛРОСА”
СЫРОМОЛОТОВУ Нину Александровну — ведущего геолога Мархинской геологоразведочной партии Ботуобинской геологоразведочной экспедиции акционерной компании “АЛРОСА”;
ТОЛСТОВА Александра Васильевича — главного геолога Ботуобинской геологоразведочной экспедиции акционерной компании “АЛРОСА”.
Конечно же, очень обидно, что в этом списке нет человека, без кого не состоялось бы открытия Майской, это Владимир Евлогиевич Мещанчук. Но, увы, должности начальника экспедиции нет в статуте Положения о первооткрывательстве. А жаль!..
Послесловие.
Последняя трубка или предвестница новых открытий?
Вот так и появилась Майская кимберлитовая трубка, которая стала заключительным аккордом замечательных ботуобинских открытий алмазных месторождений на Накыне, наметившимся своеобразным прологом к новым открытиям, их предвестницей, яркой зарницей перед новыми яркими успехами алмазной экспедиции. Казалось уже, что не за горами, потому что вслед за Майским должны были появиться открытия месторождений на Вилюй-Мархинском междуречье: Еркютее, Кютере и Утуне. И спустя 9 лет после открытия Майской, появилась первая трубка на Сюльдюкаре. Трубка, которую чиновники не дали открыть геологам Чернышевской экспедиции, ликвидировав ее в середине 90-х годов. Казалось бы, вот-вот, и алмазные месторождения обязательно будут! Стоит только очень сильно захотеть их найти и проявить при этом интерес...
...Пока же, на сей день, Майская трубка остается последним месторождением алмазов, выявленным в Западной Якутии, после которого вот уже два десятка лет больше не последовало открытий. Этому конечно же поспособствовало множество факторов, и один из них — это то, что в 2017 году Ботуобинская экспедиция в ходе очередной реорганизации, не дожив всего двух лет до своего 60-летия, канула в лету, а вместе с ней исчезла, будто растворившись в тумане забвения, казалось бы вечная, самая прославленная алмазная экспедиция — Амакинка. Вслед за ними через пять лет в алмазной компании тихо и незаметно пропало и ЯНИГП ЦНИГРИ. Научно-исследовательское геологическое предприятие присоединили к новообразованной экспедиции с благими намерениями — объединить науку и производство. Однако, вместе с тем, была закрыта страница славных достижений и результатов как в науке, так и на производстве. Очередная волна реорганизаций, как цунами, сметая на своем пути последние островки алмазной геологии и плодотворной алмазной науки, объединила их всех в единую Вилюйскую экспедицию, которая вот уже без малого 10 лет, находясь в постоянной реорганизации, оптимизации и перестройке, пытается повторить блестящую судьбу своих звёздных прародительниц, но пока, увы, безуспешно. Когда-то в 2017 году прославленный ветеран всех алмазных экспедиций Георгий Дмитриевич Балакшин при обсуждении имени будущей объединенной экспедиции робко предложил дать ей хотя бы прославленное название Амакинской. Может быть тогда ей повезло бы. Он напоминал, что Вилюйской в середине пятидесятых именовалась одна из первых алмазных экспедиций, которая в своём арсенале не имела ни одного открытия и, не сохранившись в истории, бесславно исчезла, влившись в только что созданную удачливую Ботуобинку...
Какие времена, такие и нравы. Алмазная геология, сохранившаяся благодаря алмазной компании в начале 90-х, когда по всей шестой части суши безжалостно рушились осколки некогда великой империи — Советской геологии, создавшей основу для возрождения и процветания великой страны, выстояла в лихолетье и в качестве благодарности открыла новые невиданные сокровища для безбедного существования алмазодобывающей компании и региона на десятилетия. Но эти десятилетия уже уходят, как и тают те, казалось бы несметные сокровища, открытые геологами. Ну и что же далее? А далее в современной суровой действительности, когда во главе экономики поставлена оптимизация, решающая всё, приходят новые люди — менеджеры, которые, по их собственному убеждению, знают, как надо лучше и эффективнее работать. Вот только почему-то эта эффективность не приносит новых открытий. Может быть перевелись те люди — настоящие геологи, болеющие за производство и родные коллективы? Дай Бог чтобы у нынешней Вилюйской ГРЭ, единственной алмазной экспедиции, нашлись такие же руководители, каким оказался Владимир Евлогиевич Мещанчук, чтобы она, пройдя все невзгоды и трудности вечного “переходного” периода, смогла повторить судьбу своих предшественниц! Дай Бог!
--
ТОЛСТОВ Александр Васильевич родился в 1961 году в с. Подгорное Тамбовской области. После сельской школы окончил Старооскольский геологоразведочный техникум (1980) и геологический факультет Воронежского государственного университета (1985). В Якутию впервые попал на практику в 1979 г. С 1985 г. более четверти века прожил в Якутии: 15 лет работал геологом Амакинской экспедиции в Анабарском районе, в п. Чернышевский и п. Айхал, с 2000 г. — в г. Мирный. До 2002 г. работал зав. лаб. и завотделом в ЯНИГП ЦНИГРИ, 2002–12 г. — гл. геологом Ботуобинской экспедиции. 2012–2017 гг. — вед. науч. сотрудник и зам. директора ИГМ им. В. С. Соболева СО РАН (г. Новосибирск). Доктор геолого-минералогических наук, академик РАЕН и МАНЭБ, почётный разведчик недр России, заслуженный геолог РФ и РС(Я), академик АН РС(Я), лауреат премии им. А. Н. Косыгина. Автор около 500 научных работ, в т. ч. 10 книг по рудной геологии. 2017–2022 гг. — директор НИГП АК “АЛРОСА”. С 2022 г. — вед. науч. сотр. ИГАБМ СО РАН (г. Якутск). Пишет прозу, стихи, автор книги “Геологи Эбеляха” (1999), повести в сборнике “Первая практика” (2004), постоянный автор альманаха “Вилюйске зори” (1999–2025).