ПРОЗА
АЛЕКСАНДР ВОДОЛАГИН
КРАСНЫЙ ВИНОГРАДНИК,
ИЛИ
HOMO INSANUS
РАССКАЗ
Ах, почему тебя не было с нами в воскресенье! Мы видели
совершенно красный виноградник — красный, как красное вино.
Из письма Винсента Ван Гога брату Тео, ноябрь 1888 г.
I
Поздней осенью 2003 года с Божьей помощью и при благожелательном участии протоиерея Алексея доктор Хоров выползал из депрессии, в которой пребывал уже несколько месяцев. В один из мрачных воскресных дней после утренней службы в храме Святого Духа отец Алексей, как обычно, сгонял на своём допотопном, сереньком “Запорожце” на рынок и вернулся с горячей, завёрнутой в фольгу курицей. Накрыли стол на отшибе в невзрачной сторожке, где священник хранил вывезенный им из Германии типографский станок, так и не дождавшийся применения: отслужив в 1970-е в Западной группе войск, Алексей хотел заняться издательской деятельностью, но пошёл по другой стезе. Извлечённая из загашника бутылка коньяку быстро подняла настроение, и потекла беседа. В тот хмурый денёк зашла речь и о путешествии души в “страну мёртвых”, о связанных с оным перипетиях. Хоров уверял своего духовника, что душа человеческая “снашивает много тел”, а тот отбивался, как мог, от навязываемой ему идеи реинкарнации, ссылаясь больше на Ветхий завет, где душа странным образом отождествлялась с кровью, лишаясь своей неуничтожимой, внутренней формы. В разгоревшемся споре Хоров противопоставил низменному Моисееву материализму утонченный спиритуализм Карла Ясперса.
— А вот тут, профессор, поподробнее. Ума не приложу: как вашему любимому Ясперсу, врачу по профессии, удалось вырваться из пут “мифологии мозга”? Ведь для любого медика душа, как правило, — фикция...
— Отец Алексей, ваш вопрос касается той революции, которую Ясперс совершил в области психиатрии, разрушив многовековую картезианскую модель психики и подорвав жалкие позитивистские основания классического психоанализа. Одной фразой тут не отделаешься. Нужна научная конференция.
— Вот и займитесь её подготовкой. Дело, как я вижу, душеполезное. А публикацию материалов конференции я могу взять на себя.
— Здорово! Отец Алексей, вы не поверите: был на днях у ректора и заметил в приёмной на стене диплом Гейдельбергского университета, где до войны преподавал Ясперс. Похоже, какой-то знак мне?
— Решусь предположить, как этот диплом там оказался. В вашем университете работает мой старый знакомый по Берлину, доктор наук, полковник в отставке, технарь, специалист по компьютерному обучению, но человек наш, православный. Руководит центром социальной реинтеграции военнослужащих “Россия — НАТО”. По этой линии, видимо, и поддерживает связи с Германией. Я ему позвоню — по старой памяти. Он поможет...
Хоров вышел из-за стола, прошёлся по едва освещённому типографской лампой сараю, чувствуя некоторое воодушевление.
— Так, похоже, у нас тут созревает сценарий необычной спецоперации, — заметил он, вглядываясь в большой, яркий плакат на стене напротив типографского станка. То была репродукция картины Винсента Ван Гога “Красные виноградники в Арле” с надписью в нижнем левом углу: Heidelberg... — Удивительно! Опять какое-то странное, исполненное скрытого смысла совпадение. Юнговский принцип синхронности в действии! Может, так и назовём наше активное мероприятие — “КРАСНЫЙ ВИНОГРАДНИК”?
— Как скажете, профессор. Благословляю...
А вечером в понедельник Хоров уже сидел в пельменной на Большой Дмитровке и обсуждал с доктором технических наук, профессором Совраловым план проведения российско-германского симпозиума.
— Александр Валентинович, вы же понимаете, мы люди подневольные, — осторожничал Совралов, аккуратно наливая водку из стеклянного графина в стопку Хорова. — Поступит команда работать по Ясперсу — будем работать. Вы в нашем университете всего лишь второй месяц. Сможете заручиться поддержкой ректора?
— Мне почему-то кажется, Холошевич не откажет. Павел Иваныч меня давно знает, как и я его. За несколько лет до августовского госпереворота 1991 года появился в Московской партшколе, принял кафедру. Бойкий провинциал, комсомольский шустрик, умудрился в молодости возглавить горком, оставаясь на связи со своим куратором по пятой линии. Тот, видимо, и помог ему перебраться в Москву. Надеюсь, Павел Иваныч поддержит нашу инициативу.
— Ну, если так, начнём переговоры с немцами. Есть у меня в Гейдельберге отличный парень — Курт Гефтер, выпускник Фрайбургского университета, юрист, опекающий несколько частных вузов олигарх. Съездим к нему, заинтересуем, обговорим тематику и состав возможных участников симпозиума.
— Что ж, Савелий Семёныч, цели ясны, задачи определены!.. — Хоров поднял стопку за успех задуманного предприятия...
На неделе он прорвался на приём к ректору. Холошевич, мечтавший получить звание академика к своему шестидесятилетию, заинтересовался представленным ему проектом и пообещал профинансировать мероприятие в следующем году. Немцы со своей стороны тоже зашевелились, но затянули предварительные согласования до весны. Наконец, в апреле было получено приглашение от Курта Гефтера, и пятого мая русские профессора налегке вылетели во Франкфурт-на-Майне. В аэропорту их встретил боготворивший Совралова за присвоенное ему недавно в Москве звание профессора герр Петер Шмаус, не пытавшийся скрыть своей радости по случаю знакомства с доктором Хоровым. Промчались 90 км до Гейдельберга быстро, бросили портфели в забронированных комнатах (№ 8 и № 13) кампуса и засели в скверике за деревянным столом под зацветающим розовым каштаном, предварительно сфотографировавшись по просьбе Петера на фоне чугунного бюста сурового канцлера Бисмарка, не советовавшего немцам соваться в Россию. Тут же по знаку сиявшего от счастья Петера принесли три высоких бокала “Пилзнера” с белоснежной пеной, и тот, ещё раз поприветствовав каждого и глотнув пивка, извлёк из своей чёрной кожаной папки программу четырёхдневного пребывания приглашённых коллег в Гейдельберге. Зачитав и пояснив пункт за пунктом изложенные на четырёх листах диспозиции, Петер вручил каждому по копии и исчез, пообещав доставить гостей на следующий день в университет на встречу с главой Фонда Карла Ясперса, профессором Рольфом Винкелем.
— Вот тебе и на! — крякнул разочарованный Совралов. — Не узнаю Петера: удрал, оставив нас без обеда! Об ужине я уж и не мечтаю...
— Не отчаивайтесь, Савелий Семёныч. Перекусим в какой-нибудь забегаловке, есть о чём поговорить tкte-а-tкte. Немцам же невдомёк, что наши профессора получают меньше лужковских дворников и второе десятилетие в условиях “углубления реформ” бегают полуголодные между разными вузами по совместительству.
— Да уж! Александр Валентинович, время у нас есть, надо бы обдумать, как завтра построить разговор с Винкелем. От него многое зависит. Имейте в виду: за ним старейший университет Германии, не так давно отметивший своё шестисотлетие. А за нами? Странное образовательное учреждение, временно оккупировавшее солидное здание Коминтерна, ставшее после его роспуска в 1943-м местом дислокации сталинской разведки и контрразведки. Подозреваю, старик не поверит, что мы тут появились ради Ясперса. Сможете убедить его — симпозиуму в Москве быть. Однако... не знаю, как вы, а я начал подмерзать. Всего десять градусов. Такая холодрыга, а Петер со своим пивом!
— Не беда, Савелий Семёныч. Я прихватил с собой пару бутылок “Смородиновой”, правда, не очень крепкой.
— Ну да, вьетнамские партизаны приучили вас к шестидесяти и выше. От “Смородинки” воздержимся. Подарите немцам. А мы, пожалуй, примем по рюмке местного шнапса...
Шестого мая, в четверг русские профессора в сопровождении Петера Шмауса прибыли к 14 часам в университет Гейдельберга, обосновавшийся ещё в ХIV веке в стенах монастыря францисканцев, гнезде средневекового номинализма, и ставший семьдесят лет назад форпостом национал-социализма, где любимец фюрера Геббельс защитил докторскую диссертацию по филологии. Рольф Винкель — пухловатый, несколько расплывшийся после семидесяти старец в очках — приветствовал гостей с холодной улыбкой, не скрывая напряжённой готовности к диалогу с неведомым противником из Москвы. ”Так что у нас с Ясперсом, почему и ради какого блага Ясперс?” — казалось, говорил его взгляд, бегающий по лицам вошедших в аудиторию. Сиявший благодушием Петер тут же, как заведённый, предложил профессуре щёлкнуться у стены, к которой была приколота фотография выдающегося создателя “Общей психопатологии”, задуманной им в начале прошлого века в момент экзистенциального озарения. Щёлкнулись — для истории. И тут в приоткрывшуюся дверь проскользнул молодой человек в очках с кувшином воды, чем-то напоминавший сказочного Пиноккио.
— Мой ассистент — господин Теодор Лист, знаток феноменологической психологии, практикует и в университетской психиатрической клинике, — представил его Винкель. Герр Лист расставил на круглом столе пять стаканов, заполнил каждый из них водой из кувшина на две трети и окинул собравшихся тусклым взглядом: мол, угощайтесь. Хоров глянул на Совралова с беспокойством: не крякнул бы дед опять с досады!
— Могли бы предложить и кофейку, — буркнул тот.
— Дома будете кофе пить! — шепнул ему Хоров.
— Коллеги, для начала мы хотели бы уяснить ваш замысел, — начал Винкель, сдёрнув очки и тщательно протерев линзы чёрно-белым клетчатым платком. — Неожиданный интерес к научному наследию Ясперса в русском университете нас одновременно радует и удивляет.
— Здесь нет никакой интриги. Идея российско-германского симпозиума — моя личная инициатива, — признался Хоров. — В прошлом году я провёл в Москве небольшую конференцию, приуроченную к 90-летию первого издания “Общей психопатологии” и намерен продолжить обсуждение заданной Ясперсом проблематики на более высоком уровне. Автора этой великолепной книги я открыл для себя ещё в юности, читая “Руководство по психиатрии” Гиляровского и беседуя со своей прабабушкой, отучившейся на медицинском факультете университета Цюриха и в Петроградском психоневрологическом институте. Поразительно то, что некоторые утверждения Ясперса совпали с результатами исследований гениальных русских умов — Александра Герцена и Александра Чижевского...
— Очень любопытно! — шевельнулся Винкель. — Что за совпадения?
— Если кратко, согласно воззрениям двух наших мыслителей, человек — животное неразумное, патологический элемент в биосфере Земли, уничтожающий её изнутри, то есть не homo sapiens (как нам внушали более двух тысячелетий), a homo insanus...
Профессор Винкель и герр Лист переглянулись и замерли в настороженном изумлении. Хранивший молчание Совралов занервничал. Петер вскинул фотоаппарат и щёлкнул участников интеллектуальной разминки, увековечив исторический момент подлинной коммуникации, как её понимал великий Ясперс.
— Как же вы сформулировали главную тему проведённой вами конференции? — полюбопытствовал Винкель.
— “Разум и безумие в мировой истории”.
— О! Да, это в стиле Ясперса! — вдруг повеселел Винкель. Теодор Лист тоже заулыбался. Совралов с облегчением перевёл дух, лизнув верхнюю губу и хлебнув из стакана.
— Мне кажется, Ясперс, исходя из понимания иррациональной основы исторического процесса, был близок к тому, чтобы окончательно опрокинуть гегельянство во всех его модификациях, включая и самую сильную — марксистскую, — продолжил свой натиск Хоров. — Во всяком случае, ему полвека назад удалось сделать удивительный прогноз о грядущем “новом тоталитаризме”. Причём источник этой угрозы, по мысли Ясперса, — земля Заката, то есть Запад...
— Ну, в этом пункте он явно ошибся. Его ученица Ханна Арендт была ближе к истине, — заметил Винкель.
— Вот и обсудим в кругу лучших экспертов! — попытался вырулить Совралов. — В конце концов, мы обращаемся к наследию выдающихся учёных, чтобы лучше понять самих себя и то, что происходит с нами здесь и теперь!..
— Всё же необходимо определиться с руслом, в которое будет направлена наша дискуссия, — рассуждал Винкель. — Что для нас важнее: проблематика психопатологии или вопросы социальной философии?
— А что если попытаться мысленно ещё раз пройти путь Ясперса от психопатологии к метафизике истории? — предложил Хоров. — В любом случае нам предстоит поработать в жанре коммуникативного философствования, которому следовал Ясперс даже в полемике со своими идейными противниками.
— Мысль интересная, — согласился Винкель. — Но я должен сразу предупредить вас о том, что университет Гейдельберга официально не будет участвовать в симпозиуме: сложилась традиция, по которой университет принимает участие только в тех мероприятиях, которые сам инициирует. Но я могу пригласить сильных специалистов в частном порядке, к примеру, бывшего студента Карла Ясперса, замечательного психотерапевта профессора Штирлина, а также бывшего ассистента Ясперса в Базельском университете Ганса Занера. Есть и другие кандидатуры. Конечно же, к осени, как вы хотите, мы не успеем подготовиться, а вот весной следующего года у нас может что-нибудь получиться...
— Ганс Занер? Один из издателей интереснейшей переписки Ясперса и Хайдеггера! — обрадовался Хоров.
— Совершенно верно, — просиял Винкель. — Он сделал это при поддержке Вальтера Бимеля, автора известной книги о Хайдеггере.
— Да, книга хорошая, — согласился Хоров. — Я приобрёл её десять лет назад в Бонне и тогда же в Мюнхене купил лучшую биографию Хайдеггера, написанную Рюдигером Сафрански...
Атмосфера переговоров стала чуть теплее. Обговорив тематику и состав возможных участников симпозиума с русской стороны, Хоров и Совралов не стали затягивать обсуждение и отправились пешком в кампус. Заглянули по дороге в Кауфхоф, где обзавелись дешёвыми зонтами, поскольку погода портилась на глазах. Небо темнело. Накрапывало. Перехватив на ходу в студенческой столовой, профессора по московской привычке решили расстаться на часок — собраться с мыслями, отдохнуть немного и, может быть, как учил Николай Васильевич Гоголь, навестить “помещика Храповицкого”. Не тут-то было: в холле их уже поджидали хорошо утеплившиеся герр Оберхофф с супругой-хохотушкой, готовые сообразно утверждённой программе сопровождать дорогих гостей в ознакомительной прогулке по городу, на который как раз-таки обрушился мощный ливень. Вопреки ожиданиям, поехали сначала не в Старый город, не к замку, а куда-то в горы. Высадились под дождём в тёмном тупике у чугунной ограды, за которой виднелась вилла без огней.
— Здесь размещался штаб 7-й оккупационной армии США, — с едва заметной грустью сообщил русским профессор Оберхофф и, не дождавшись реакции, предложил спуститься к “Философской тропе” и пройтись над вечерним Неккаром. Делать нечего: прошлись под терзаемыми ветром зонтами, ёжась от обдающей холодом сырости, поддерживая весёлый разговор ни о чём. Наконец, сжалившись над продрогшей профессурой, фрау Оберхофф решилась на импровизацию и предложила заглянуть в ресторан. Просидели до полуночи, обсохли, наговорились всласть. Яблочная водка спасла от простуды. А в кампусе, по-настоящему отогревшись под душем, всё же откупорили “Смородиновую” и добавили — для полного восстановления формы.
Утром Совралов огорошил коллегу новостью: директор университетской психиатрической клиники профессор Кристоф Мундт не сможет принять русских почитателей Ясперса, в связи с чем Савелий Семёныч предложил присоединиться к двум своим приятелям, прибывающим из “страны картин” — Голландии — и намеревавшимся навестить “отца информационно-коммуникационных технологий” в Германии, профессора Вильфрида де Боклера, обитавшего в пансионе для долгожителей во Фрайбурге. Пришлось внести в составленную Петером программу некоторые коррективы. Друзья появились в Гейдельберге вечером: австриец, профессор Фридрих Хен, приверженец месмеризма, носивший на шее мешочек с сине-красным копытообразным магнитиком, и профессор Ганс Гартнер, знаток атомной физики, биохимик, доктор медицины, председатель правления престижного частного Фонда, среди лауреатов которого были американский математик и криптоаналитик Клод Шеннон, предтеча “информационного века”, и основоположник советской секретной радио- и телефонной связи Владимир Колесников. Встретились на набережной Неккара в таверне “Золотая рыбка”. Расположились в любимой комнате Гёте, где тот будто бы в состоянии лёгкого опьянения кропал вторую часть “Фауста”. После пива и первой бутылки “Кирша” окончательно выбились из графика. Между прочим, выяснилось, что доктор философии и медицины Франц Месмер, загадочный шваб, крёстный отец Моцарта, — не чужой человек и для Хорова, якобы испытавшего на себе в период восстановления после автокатастрофы в Юго-Восточной Азии исцеляющую силу “животного магнетизма”.
— Ведь магнит, по определению Парацельса, — это “монарх всяческих тайн”, обнаруживающий, в отличие от других металлов, некую одушевлённость. Именно в магните скрытый психизм неорганической природы выходит наружу, демонстрируя ницшеанскую универсальную “волю к власти”, — заметил Хоров.
— Верно, врачи средневековой Европы видели в поведении магнита проявление “симпатической силы”, — согласился Фридрих Хен. — И ещё вопрос, чем занимался в действительности Месмер: терапией внушения, как думают многие, или, напротив, пробуждением духа, мобилизацией “воли к здоровью”, давая старт процессу самоисцеления?
— А я думаю, о воле в данном случае говорить не следует, — возразил Ганс Гартнер. — Этого не позволял себе и Ньютон при всей своей склонности к мистицизму.
— Мне кажется, говоря о “воле к мощи” в природе, Ницше использовал метафору Шопенгауэра, имевшего в виду, конечно же, не человеческую свободную волю, а бессознательное влечение, подобное платоновскому Эросу, — уточнил Хоров. — Так или иначе, Месмер — эта неугасимая звезда западного эзотеризма — приблизил нас к разгадке тайны человеческой психики.
— Коллеги, — встрепенулся при слове “Эрос” профессор Совралов, — боюсь, мы вступаем на зыбкую почву галлюцинирующего сознания. У меня голова пошла кругом от вашего Месмера. Уже за полночь. Ещё по рюмке — и по домам. Выезжаем рано утром, дорога дальняя...
Дождь хлестал всю ночь, не перестав и утром, 8 мая, когда компания выехала из Гейдельберга в белом микроавтобусе в направлении Фрайбурга. За рулём восседал грузный, седовласый доктор Хен. Рядом с ним — весельчак Гартнер в слегка затемнённых проволочных очках. Совралов и Хоров расположились в салоне, наполовину заставленном ящиками с картинами экспрессионистов из коллекции Вильфрида де Боклера, успевшими побывать на выставке в галерее Олдензил в Роттердаме. Была среди них и замечательная копия “Звёздной ночи” Винсента ван Гога, приобретённой в 1941 году американцами.
— Представьте себе, — вспоминал Хоров в продолжение вчерашнего разговора о платоновом Эросе, — двадцать лет назад я читал на факультете вычислительной математики и кибернетики Московского университета спецкурс по психологии научного творчества и раз в неделю по вечерам после занятий вёл кружок по философии искусства. В учебную аудиторию набивались и студенты, и преподаватели. Как-то раз занялись толкованием вангоговской “Звёздной ночи”. Обсуждали взахлёб часа два, высказались все желающие. И вот несколько лет назад встречаю одного из них — своего бывшего студента, уже с проседью, — на собрании акционеров нашего энергетического гиганта — концерна “Атум”. Он тогда (как информационщик) отвечал за техническое обеспечение мероприятия. Узнал меня, радостно бросился навстречу. И говорит: тот факультатив с разгадыванием “Звёздной ночи” стал для него главным событием университетской жизни, благодаря которому он по-настоящему прочувствовал, что значит быть микрокосмом, соучастником космической мистерии...
— То бишь, прошёл инициацию? — уточнил Совралов. — Впрочем, я в этой области профан, а вот герр Гартнер, наверное, знает. Ганс, вам не кажется, что на картине Ван Гога запечатлены ваши любимые “застывшие звёзды”?
— Совсем нет, Савелий, — оглянулся Ганс. — У Ван Гога звёзды живые, как и у Платона. Звёзды — глаза Космоса. Вселенная как бы смотрит на человека и чего-то ждёт от него. А по сути, это проекции того, что вы назвали вчера содержаниями галлюцинирующего сознания. Не так ли, Фридрих?
— Спросим у старика де Боклера, — ушёл от ответа крутивший баранку Хен.
— Ганс прав, — согласился Хоров. — На картине живые, пульсирующие звёзды, средоточия исцеляющих нас сил, о которых писал в своей диссертации Франц Месмер. Ван Гога лечили звёзды, а не врачи...
Фридрих Хен, не оборачиваясь, протянул руку Хорову, признав в нём своего единомышленника. Дождь нещадно бил в лобовое стекло, являя мощь не подвластной людям тёмной стихии. В полдень компания достигла цели. Свежий на вид, улыбчивый старец, отметивший месяц назад своё 92-летие, принял долгожданных гостей в своих апартаментах, представив каждого миловидной брюнетке в чёрном платье — любимой правнучке Ангелике, студентке философского факультета Фрайбургского университета. Она тут же по команде прадеда вручила приехавшим русским профессорам по картонному чемоданчику с тремя бутылями вина “Домен Фужере де Боклер” в каждом. Поведав учёной братии историю происхождения этого эликсира долголетия, профессор Вильфрид де Боклер пригласил всех на обед в горном отеле у озера, где он любил бывать в юности. Ехали к Титзее через заснеженный Шварцвальд более часа. На подъезде к отелю повалил мокрый снег хлопьями, так что, казалось, время потекло вспять. Расположились в уютном, обшитом светлым деревом зале за большим круглым столом. Первым делом подняли тост за сиявшего радостью, гостеприимного старца. Ангелика разрумянилась в тёплом окружении пяти интеллектуалов. Зашла речь и о вернувшейся к Вильфриду де Боклеру коллекции картин. Ганс Гартнер кратко проинформировал его о возникшей на пути во Фрайбург дискуссии, элегантно боднув при этом чёртовых американцев, купивших оригинал вангоговской “Звёздной ночи”.
— Да, это моя любимая картина, — признался де Боклер. — Созерцая вангоговский “Ночной этюд”, лучше понимаешь мир и самого себя, принимаешь неизбежность смерти, которая, по мысли Ван Гога, просто уносит нас к звёздам.
— Удивительно, что, создавая её в психиатрической лечебнице в Сен-Реми, Ван Гог подошёл к разгадке вихревой природы человеческой психики как живой точки пересечения множества астральных влияний, — заметил Хоров.
— Между прочим, ваш любимый Ясперс в своей патографии Ван Гога упустил из виду это важное обстоятельство, — вставил Фридрих Хен.
— Это и понятно, — включился Гартнер, — ведь Ясперс был настоящим учёным, далёким от астрологии и оккультизма.
— Чего не скажешь о Мартине Хайдеггере. Так ведь, Ангелика? — обратился Хоров к сидевшей рядом с ним стеснительной девушке. Та подарила ему робкую улыбку согласия...
Обед затянулся. Времени на прогулку у озера не оставалось: едва успевали вернуться к ужину в Старом замке с профессором Куртом Гефтером, тайным доброжелателем русских, от которого во многом зависел успех операции “Красный виноградник”. Доставив старика де Боклера с правнучкой в пансион, компания погнала в Гейдельберг, где русские профессора были переданы на попечительство Петеру Шмаусу, поджидавшему их во дворе кампуса в своей машине, а Фридрих и Ганс отправились ужинать в полюбившуюся им “комнату Гёте”. Не успев перевести дух, русские пересели в машину Петера и двинулись к замку. Совралов представил Хорова участникам запланированной роскошной трапезы и присел на стул напротив Хорова справа от Курта Гефтера, пришедшего на вечер со светившейся от счастья супругой — фрау Эрикой — и разместившегося ближе к ректору Высшей специальной школы профессору Вольфраму Хану, явившемуся на ужин с женой-красавицей в светло-сером платье. Курт мягко попросил Совралова пересесть, а Хорова посадил рядом с собой и тут же начал с ним беседу об итогах состоявшихся в Гейдельберге переговоров, демонстрируя живейший интерес к организуемому симпозиуму. Благожелательный напор олигарха не помешал уловить в его пытливом взгляде один вопрос: “Кто вы, доктор Хоров?” Между прочим, коснулись и спонтанного выезда во Фрайбург к Вильфриду де Боклеру. Хоров признался, что давно мечтал побывать на родине друга и противника Ясперса Мартина Хайдеггера — в Мескирхе, куда, можно сказать, рукой подать от Фрайбурга. Но не сложилось...
— Мы сделаем это завтра же! — немедля решил Курт.
— Но нам необходимо быть в аэропорту Франкфурта-на-Майне в девять вечера, — засомневался Хоров.
— Успеем! Фрау Эрика тоже поедет с нами. А вы, Савелий?
Совралов едва не поперхнулся от неожиданного предложения. Петер со своей программой мероприятий оставался явно за бортом, что, кажется, никого нисколько не огорчило.
— Что делать? — промямлил Совралов, глотнув красного бургундского из высокого бокала. — У профессора Хорова тоже есть право на импровизацию, тем более Хайдеггер, как я понял, был близок к интересующей нас тематике “Общей психопатологии”, да и мимо вангоговских “Красных виноградников” не прошёл...
Утром в 7.30 Курт заехал на своём бежевом “Ягуаре” в кампус, привёз русских к себе домой, где фрау Эрика накрыла стол для завтрака. Курт снял с книжной полки серый том Хайдеггера Holzwege, подписал на титуле: “На память русскому почитателю Хайдеггера Александру перед поездкой в Мескирх 09.05.2004”, — и вручил Хорову:
— Буду рад, если эта книга окажется полезной в вашей работе. Есть в ней кое-что и о Ван Гоге.
— Что-то о деревянных башмаках Ван Гога, которые беспощадный враг западной метафизики принял за башмаки женщины-крестьянки? — вспомнил Хоров, окончательно развеяв сомнения Курта относительно его подлинной специализации. — На картине соскальзывающего в безумие художника, по словам Хайдеггера, “свершается истина”, то есть выявляет себя “суть бытия” подручной, привычной для человека вещи его домашнего обихода, связывающей его с дарующей урожай землей-почвой и орошающим её небом, и вместе с тем остающейся значимым элементом его жизненного мира. Честно скажу, я понял эту мысль не сразу, а лишь после того, как сгоряча выбросил свои любимые мокасины, в которых щеголял по Москве лет тридцать назад в юношеский период “бури и натиска”, под руку с любимой женщиной — Единственной и Несравненной — в предвкушении какой-то скорой “земной славы” и неземного блаженства. Через несколько лет я почувствовал, что выбросил не просто ставшую ненужной, изношенную вещь, а часть своей прожитой жизни...
— Да, да... — кивал Курт.
В девять часов выехали из Гейдельберга, взяв курс на Зигмаринген, родной город Эрики, последнее пристанище французских коллаборационистов, где 60 лет назад в замке разместилось правительство Виши, несмотря на сопротивление маршала Филиппа Петена. Курт за рулём и Хоров рядом с ним почему-то перешли на английский. Фрау Эрика в разговоре не участвовала, боясь побеспокоить задремавшего справа от неё Совралова. Порассуждав о предательстве маршала Петена, сдавшего Францию Гитлеру и объявившего своего бывшего адъютанта генерала де Голля пошедшим на сговор с британцами преступником, вернулись к повестке дня.
— Интересно, что Ясперс заинтересовал Хайдеггера именно как психопатолог, — заметил Хоров, — как автор патографии Ван Гога, искавший в изменённом сознании гения ключ к пониманию процессуальной природы психики как формы личностного бытия-в-мире. В какой-то момент интенсивного интеллектуального общения они сошлись на том, что глаголы “иметь”, “обладать” не применимы к тому, что мы пытаемся осмыслить, говоря о “психическом”. Последнее — не “сфера”, а захватывающая человека целиком бессознательно-целесообразная деятельность, лишь отчасти обнаруживающаяся в его самосознании.
— Мне трудно это понять, — признался Курт. — От профессора Штирлина я слышал, что Хайдеггер затаил обиду на Ясперса, не оценившего хайдеггеровскую рецензию на его книгу о “психологии мировоззрений”, где он отчасти диагностировал близких к безумию гениев — Гегеля, Кьеркегора и Ницше.
— Возможно, Хайдеггер казался своему старшему другу и сопернику дилетантом в этой области. В самом деле, тот в 1920-е годы ещё не поднялся над уровнем аристотелевского трактата “О душе”. Лишь в 1960-е в ходе проведения семинаров в Цолликоне Хайдеггеру удалось получить признание психиатров и психотерапевтов, увидевших в нём глубокого методолога науки...
В Зигмарингене, само собой, осмотрели резиденцию Гогенцоллернов, заглянув, как принято, и в зелёную комнату, и в красную. До Мескирха оставалось около 18 километров, которые прошли на машине не спеша, по змеившейся в горах узкой дороге, под звуки Второй симфонии Сергея Рахманинова. Справа и слева — расчищенные поляны на склонах с собранными в вязанки рыжеватыми, сухими ветвями и едва наметившимися колеями, терявшимися в обступающей хвойной глухомани южного Шварцвальда.
— Курт, не этим ли колеям Хайдеггер уподоблял пробные, окольные пути своей мысли? — Хоров извлёк из сумки подаренный ему утром томик Holzwege. — Лет тридцать назад преподаватель немецкого, переводчица Геринга на Нюрнбергском процессе, объясняла мне в университете, что Хайдеггер имел в виду дороги, по которым вывозят срубленный лес — Holz, а совсем не “лесные тропы”, как у нас перевели название его книги.
— Хайдеггер мне непонятен. Я в этой области — неуч, Александр, — улыбнулся Курт, выключив приёмник (они въезжали в Мескирх). Машину оставили недалеко от церкви святого Мартина, где Хайдеггер бывал каждый год, мысленно возвращаясь к первым впечатлениям детства и, возможно, к озарившему его некогда опыту переживания смерти как расставания с сущим — ухода в сокровенную глубь бытия. Тишина безлюдного городка завораживала. У дома Хайдеггера компания ненадолго распалась: Эрика и Совралов устремились в музей, а Хоров с Куртом — на кладбище. Возвращались в Гейдельберг через Тюбинген, место рождения розенкрейцерства, ставшего одной из движущих сил новоевропейской науки, а значит, и “материальной цивилизации” Запада в целом. Совралов листал в машине приобретённую им в хайдеггеровском музее “книгу века” — Sein und Zeit.
— Александр Валентинович, правильно ли я понял, что для вас эта книга — почти Священное писание? — уточнил он.
— Примерно так, — согласился Хоров. — Вот уже три десятилетия, продумывая ту или иную тему, я всегда заглядываю в “Бытие и время” и нахожу какую-то ориентирующую подсказку. А вот Ясперсу эта книга не давала никакого импульса, хотя он и восхищался “блеском мощного анализа” человеческого существования, осуществлённого Хайдеггером...
В Гейдельберге Петер Шмаус в тревоге поджидал русских паломников, чтобы, не медля, доставить их в аэропорт Франкфурта-на-Майне.
— Ну, и встряску вы устроил мне, да и немцам тоже! — признался Совралов Хорову уже на подлёте к Москве. — Будем готовиться к симпозиуму. Мы не должны опростоволоситься...
II
Через неделю — после воскресной службы в храме Святого Духа — Хоров рассказывал отцу Алексею о поездке в Германию.
— А я тут, пока вас не было, Ясперса полистал, — признался священник, поблескивая смеющимися глазами, разливая в белоснежные кружки привезённое профессором красное вино “Домен Фужере де Боклер”. — Витиевато пишет, но с верой в душу человеческую, хотя вера у него какая-то своя, особенная, философская, примерно как у нашего Бердяева. Как бы то ни было, а повод для серьёзного разговора есть. Но я не понял: поехали вы к Ясперсу, а приехали к Хайдеггеру. Не разбрасываетесь? То, что навестили фрайбургского старца де Боклера, неплохо, но, опять-таки, с какой целью? Похоже, Совралов действовал по своему плану, о котором вы пока ничего не знаете...
— Думаю, так и есть. В его распоряжении уже несколько лет сеть доброжелателей, причём почти все с инженерным образованием, специалисты в области новейших информационно-коммуникационных технологий — доктора наук, профессора, чем-то ему обязанные, — но и он у них стал лауреатом второй по престижности (после Нобелевской) премии. Всё это люди, так или иначе готовящие информационную элиту для постиндустриального общества. Общение с ними и полезно, и интересно.
— Что говорить — Савелий Семеныч создал за десять лет разветвлённую сеть! Не красный виноградник, а прямо-таки красная капелла какая-то! — усмехнулся отец Алексей.
— Похоже, он не сам по себе, хотя свои вопросы, конечно, решает. Любопытно и другое: кто нанял работников, стоявших на торжище праздно, ставших злыми виноградарями, вообразивших себя хозяевами виноградника?
— Вам виднее, профессор. Может быть, это фрайбургский старец, подаривший вам вино? Или герр Винкель, остающийся на связи с Базелем и Веной — столицей мирового шпионажа?
— Посмотрим, кого Винкель включит в делегацию для участия в симпозиуме. Он говорил о бывшем ассистенте Карла Ясперса в университете Базеля и представителе своего Фонда в Австрии. Хочет пригласить из Италии моего старого приятеля доктора Франческо Манелли, мастера микропсихоанализа. Но в основном мобилизует немцев. Между прочим, за Совралова я вам очень благодарен, батюшка. Он и теоретик, восприимчивый к непривычным идеям, и замечательный организатор. У нас никаких противоречий, действуем согласованно, подобно Дон Кихоту и Санчо Пансо.
— Ну, я рад, профессор, очень рад! Жду добрых плодов от вашего донкихотского начинания. Уверен, вы и сотворите, и научите, как учил нас Господь...
К ноябрю ситуация с симпозиумом определилась: Винкель сформировал группу из тринадцати докладчиков — философов, психиатров и психотерапевтов из пяти университетов Германии, Австрии и Швейцарии, а Хоров написал доклад для ректора Холошевича и согласовал с ним программу трёхдневной дискуссии в мае следующего года, включив в список участников форума с российской стороны несколько своих друзей в штатском, с которыми не так давно работал на европейском направлении: немецкоговорящего знатока Хайдеггера (в прошлом сотрудника секретариата Председателя КГБ), экс-директора службы безопасности газового концерна “Атум”, специалиста по австрийскому уголовному праву Канарина и давнего знакомого “красного” канцлера Германии Герхарда Шрёдера — полковника Перемётова. Инициативы профессора Хорова вызвали недовольство и обеспокоенность коллег по кафедре, вознамерившихся бойкотировать мероприятие и заручившихся тайной поддержкой самого могущественного зама Холошевича — Оховёртова, отучившегося десять лет назад в Академии госслужбы в гpуппе вечеpников-силовиков, доверенных Хорову, и теперь опасавшегося карьерного скачка своего бывшего преподавателя, неожиданно появившегося в университете и быстро добившегося расположения ректора. 21 февраля, в понедельник ему предстояло принять немцев, прилетевших для выяснения условий пребывания зарубежных участников симпозиума в Москве. В назначенное время Петер Шмаус и его молодой помощник Трабер в сопровождении Совралова и Хорова вошли в приёмную проректора. Оховёртова на месте не оказалось: уехал полчаса назад.
— Вот это номер! — пробормотал Совралов, побагровев. Немцы в изумлении переглянулись.
— Ничего страшного: вызвали в министерство. Пошли пообедаем, — предложил Хоров, выводя озадаченных гостей из приёмной. В коридоре ещё один сюрприз: троица рослых незнакомцев в эсэсовских мундирах и фуражках двигалась им навстречу, направляясь, видимо, в зал учёного совета, где шестьдесят лет назад Виктор Семёнович Абакумов собирал на совещания своих смершевцев.
— Что за цирк? — удивился Хоров.
— Вгиковцы, — решил Совралов. — Снимают фильм о Третьем рейхе...
— Надо же так подгадать! — восхитился Хоров, с тревогой глянув на испуганного Шмауса.
— Или подгадить? — уточнил Совралов. — Что-нибудь придумаем. Пожалуй, я попрошу проректора по безопасности, генерал-майора Намётова принять немцев завтра. А сейчас нужно их как-то развлечь. Хорошо, что мы не отпустили машину...
Пообедали вчетвером в ресторане на Остоженке, откуда Хоров позвонил Оленьке — дочери своей соратницы по работе на спецфакультете Московской партшколы, танцевавшей для иностранцев в гостинице “Националь”. Приехали туда на вечернее представление уже размякшие. Ольга сразу же приглянулась Траберу. Тот быстро потерял голову и решил остаться с ней в отеле с ночёвкой. Герр Шмаус аж взмок, отрывая его от обольстительницы, прошедшей (по слухам) “повышение квалификации” у самой Ларисы Соболевской. На приём к Намётову на следующий день опоздали, но тот после инструкций Совралова проявил максимум благожелательности и даже ввернул пару фраз о великом духовидце Карле Ясперсе, наладившем “общение с мёртвыми, которые не мертвы”. Казалось, немцы были довольны результатами переговоров и улетели во Франкфурт в хорошем расположении духа. Холошевич поставил перед нашей частью оргкомитета задачу выбить из Российской академии наук грант для проведения симпозиума. Съездили в президиум РАН, потеряли полдня напрасно: бюрократы пообещали крохи, к тому же — с оговорками и условиями.
— Ну их к черту! Нам здесь нечего делать, — решил Совралов.
— Не беда. У Холошевича есть деньги, — успокоил его Хоров. — Главное — нейтрализовать окружение ректора, чтобы мелкие пакостники не смогли нам помешать.
— Ну, Александр Валентинович, это по вашей части, а меня волнуют немцы: не передумали бы. Всё же почти год прошёл. Я думаю, нужно ещё разок встретиться с Винкелем, устранить неясности... Отпустит нас ректор и на этот раз в Гейдельберг?
— Я переговорю с ним, хотя ему теперь не до нас: собрался ни с того ни с сего в загс с какой-то “дамой приятной во всех отношениях”, а тут откуда ни возьмись является законная жена Галина Варфоломеевна! Ну, и заварилась каша. У меня, говорит, теперь одна проблема: срочно выдать её замуж!
—Кого? — не понял Совралов.
—Варфоломеевну. Она ему развод не даёт, красотку-секретаршу гоняет, скандалит в приёмной. Третирует и бывшую аспирантку ректора — проректора Заселенцеву. Холошевич хотел подсунуть свою базарную бабёнку Оховёртову — не вышло.
— Ну и ну! Как это всё не вовремя!..
— Так это ещё не всё.
— Не пугайте.
— Звонит сегодня Павел Иваныч после часа ночи. Боевая тревога: какие-то гангстеры похитили его зама по хозчасти Раздобудько и требуют выкуп. Пришлось звонить моему старому знакомому, бывшему начальнику МУРа, старому приятелю экс-министра Владимира Рушайло. Ну, оцепили Лосиный остров, быстро нашли бедолагу. Я подозреваю, была инсценировка...
— А вам не кажется, Александр Валентинович, что кто-то умышленно отвлекает ректора, желая помешать реализации нашего проекта?
— Да, противников у нас много. Его бесноватая супруга вчера сказала мне прямо: оставьте Павла Иваныча в покое, не нужна ему ваша конференция!
— Этого я и боялся! — ещё больше огорчился Совралов.
И всё же ненавистники Ясперса не успели мобилизоваться и сорвать выезд: в среду, 27 апреля соратники вылетели в Германию на встречу с немецкой частью оргкомитета симпозиума. В Гейдельберге уже вовсю бушевала весна, благоухала черёмуха и зацветала сирень, ночами славили жизнь соловьи, и вспоминались слова некогда преподававшего здесь молодого Гегеля о том, что истина есть вакхический восторг упоения, все участники которого одинаково упоены. Петер Шмаус по обыкновению затянул с составлением сценария пребывания гостей, включив в него выезд на линию Мажино, а также посещение казино и римских терм в Баден-Бадене. В четверг часа три провели на 11-м этаже синей стеклянной башни Высшей специальной школы, за столом переговоров с профессором Винкелем, доктором Теодором Листом и присоединившимся к ним доцентом Эрихом Гайселем, прихватившим с собой смуглую шатенку с раскосыми глазами, переводчицу Магду, преподававшую в университете Гейдельберга. Согласовав тематику и последовательность выступлений основных 23-х докладчиков, решили отложить на следующий день обсуждение культурной программы в Москве для немецкой делегации. 28-го, в пятницу снова собрались на 11-м этаже в том же составе. Хоров, сославшись на гегелевское понимание истины, сразу же выставил на стол две бутылки русской водки “Флагман”. Винкель, не ожидавший такого поворота, тут же отправил доктора Листа и доцента Гайселя в бар за бутербродами. Магда тоже исчезла и быстро вернулась с бокалами. После первых тостов переговоры перешли в режим подлинной коммуникации. Немецкие коллеги быстро размякли и заметно повеселели. Винкель тут же откликнулся на предложение Хорова создать московское отделение Фонда Карла Ясперса и, недолго думая, согласился рассмотреть возможность проведения следующей Ясперс-конференции в Вене или Базеле. Даже у невозмутимого Совралова голова пошла кругом от приоткрывшейся перспективы.
— Не будем злоупотреблять гостеприимством принимающей стороны, — бросил он Хорову. — Завтра Петер потащит нас в подземелья Мажино. Надо отоспаться...
— А ужин?
— Не до ужина! Доползти бы до койки...
Попрощавшись с коллегами, русские гости разошлись по своим комнатам. Хоров прилёг, полистал великолепно иллюстрированную энциклопедию древних мистерий, которую Петер дал ему почитать на ночь. Возбуждение мешало сосредоточиться на тексте о Дионисе-Загрее. Погасил свет. Открыл окно. Пьянящие ароматы весны, смешанные с сыростью земли, струились со стороны невидимого в сумерках Неккара. Хоров решил пройтись перед сном. Вышел из кампуса, перешёл шоссе, спустился по узкой тропе к реке и замер от неожиданности: на берегу сидела женщина в чёрном купальнике.
— Магда?
— Не хотите окунуться? Теплынь! 26 градусов...
— Нет, не буду и вам не советую. Что за блажь?
— Мне кажется, такой ночи уже никогда не будет. Последние дни мая...
— Вы не едете завтра с нами на линию Мажино?
— Я бы с удовольствием, не берут.
— Я скажу Петеру...
— Не нужно: с вами поедет другая дама.
— Вот как! Просто прекрасная дама или прекрасная во всех отношениях?
— Не мне судить. Пров’одите меня до машины? Хотите, я покажу вам Святую гору, где немцы из года в год празднуют Вальпургиеву ночь?..
За обедом Хоров рассказал коллеге о своей случайной встрече с полуобнажённой переводчицей на берегу Неккара и восхождении на Хайлигенберг, где 70 лет назад доктор Геббельс вещал перед 20-тысячной толпой обожателей фюрера о сущности демократии.
— Александр Валентинович, дорогой, так ведь это западня! Надеюсь, вы нас не подвели?
— Обижаете. Западня — не западня, а меня предупредили: нас ждут сегодня какие-то сюрпризы...
И в самом деле, влетев на “Мерседесе” в старый город, Петер затормозил у церкви Святого Духа, помахав рукой поджидавшей компанию высокой женщине в белой юбке и чёрном жакете, расшитом китайскими иероглифами. Она быстро села в машину за спиной Петера, рядом с Хоровым, и крепко, по-мужски сжала его руку:
— Эва Земанн. Очень рада! Еду с вами в Баден-Баден...
Совралов оглянулся и тоже протянул ей руку, ласково промурлыкав: sehr gut, мол, и прочее. Пока ехали к ближайшему участку линии Мажино, она успела сообщить Хорову о своей многолетней работе в секретариате кардинала Йозефа Ратцингера, ставшего на днях Его Святейшеством Бенедиктом ХVI.
— О, это сильная фигура в современной теологии и религиозной философии! — ожил Хоров. — В его работах есть мистический подтекст, свидетельствующий о личных экзистенциальных открытиях. Такое редко встретишь в схоластических трактатах и не услышишь в католических проповедях. Видно, профессор Ратцингер, как и Владимир Соловьёв, проникся идеями Оригена, Аврелия Августина и Бонавентуры, усвоил и христологию Николая Кузанского.
— Да, конечно! — согласилась Эва. — Понтифика называют простым и смиренным работником в винограднике Господнем! После общения с ним другими глазами смотришь на историю христианства, видишь и слышишь живого Христа! А книгу вашего Соловьёва “Россия и Вселенская Церковь” я видела на письменном столе кардинала Ратцингера за несколько лет до его избрания папой...
— Признавайтесь, о чём вы шептались с госпожой Земанн всю дорогу? — поинтересовался Совралов, когда они уже брели вслед за Петером по тускло освещённой галерее линии Мажино.
— Она приоткрыла мне некоторые подробности карьеры и духовного пути нового Папы Римского. Оказывается, он чтит нашего христианского неоплатоника Владимира Соловьёва. В своих лекциях будто бы цитировал предсмертный соловьёвский опус “Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории”, включавший и “Краткую повесть об антихристе”. Соловьёв, на взгляд новоизбранного Папы, — прозорливец, увидевший в грядущем антихристе лжемиротворца, инициатора создания общества всеобщего благоденствия. Между прочим, Эва решила включить нас в состав делегации немецких профессоров из Мюнстера, которым была обещана аудиенция в Ватикане.
Совралов замер, изменился в лице.
— Вы шутите, Александр Валентинович?
— Нисколько.
— Чем дальше, тем больше вы меня поражаете!..
Между тем, Петер вёл за собой компанию по подземным лабиринтам “неприступной” линии Мажино, обращая внимание коллег на музейные экспонаты, подтверждавшие былую мощь французской армии, опрокинутой и пленённой в 1940 году в два раза уступавшим ей по всем показателям вермахтом — так всё взвесивший и просчитавший рассудок самодовольных французов позорно спасовал перед гегелевской хитростью мирового разума. В ходе этой странной экскурсии, не имевшей никакого отношения к озабоченному вопросом о “коллективной вине” немцев Ясперсу, Петер так возбудился, что, выведя гостей из подземной галереи на свет Божий, вскарабкался на проржавевшую бронебашню с торчавшим из неё омертвевшим стволом и продекламировал с воодушевлением из гётевского “Фауста”: “Я — часть той силы!..” По дороге через Шварцвальд сделали остановку у озера и устроили небольшой пикник. После второго бокала рислинга Эва решила объяснить Хорову, что, вопреки домыслам гениального Соловьёва, сверхчеловек-антихрист не мог учиться в университете Тюбингена, ставшего местом рождения розенкрейцерства.
— Всё же любопытно, что думает понтифик по поводу соловьёвского толкования евангельской притчи о злых виноградарях?
— Я никогда не слышала от него об этом, — нахмурилась Эва. — А у Соловьёва что-нибудь особенное?
— Да, тут он, по-моему, переборщил: хозяин виноградника в его понимании — не Отец Небесный, а ловкий самозванец, князь мира сего...
— Боже, какой ужас! Так ведь это настоящая гностическая ересь!
— Не расстраивайтесь: Соловьёв отмежевался от гностицизма, вложив толкование притчи о виноградарях в уста одного из своих персонажей — господина Z.
— Вы меня успокоили, — обрадовалась Эва. — Но почему Z? Какая-то каббалистика?
— Возможно, скрытое пророчество, намёк на злого “бога истории”, созидающего на Земле “царство смерти и греха” вместо обещанного Христом Царствия Небесного...
В Баден-Бадене Петер первым делом сфотографировал нежданных гостей города на фоне прославленного Достоевским казино, где тот, придерживаясь изобретённой им “системы игры”, проигрывался “весь, совершенно, дотла”, спуская деньги любых женщин, за неимением своих, уже проигранных.
— Александр Валентинович, а ведь Достоевский со своим “Игроком” в чём-то опередил Ясперса! — заметил Совралов.
— Конечно. Вслед за Пушкиным, Гоголем и Герценом он занялся анализом психических аномалий и состояний изменённого сознания задолго до создания “Игрока”. Уже в восторженно принятом читателями “Двойнике” он вывел антитез нормального человека — существо, захваченное некорректируемой галлюцинацией, совершающее шизофреническое ускользание от реальности в расстройство. Перед нами изображение оттеснённого в себя сумеречного сознания, пронизанного “странной тёмной тоской”, контактирующего с ирреальными сущностями. Следующий шедевр в жанре психиатрической прозы — “Записки из подполья”, открытие русского “человека с двоящимися мыслями”...
Фрау Земанн не поддалась уговорам Петера, отказавшись наотрез от посещения римских бань. С неё хватило экскурсии в знаменитое казино — нечистое место Баден-Бадена, мастерски описанное Достоевским.
— Я буду ждать вас здесь, — сказала Эва, располагаясь на скамье на Лихтентальской аллее над весело сверкавшей речушкой и извлекая из сумки даосский “Трактат о Пути и Потенции”.
— Мы недолго! — пообещал Петер, увлекая за собой русских в сторону терм.
— Кто это? — поинтересовался Хоров, указав близорукими глазами на сверкавшую в солнечном луче обнажённую фигуру, сходившую по мраморным ступеням в овальную купель, где изрядно пропарившаяся троица возлежала, бездумно созерцая мозаичные орнаменты римских терм.
— Женщина, — пояснил невозмутимый Совралов.
Смуглая шатенка с волнующими контурами приблизилась к Хорову и погрузилась в воду рядом с ним. Петер захихикал. Совралов и бровью не повёл.
— Магда? — удивился Хоров.
— Мне захотелось поговорить с вами ещё раз. Ведь вы сегодня улетаете? Пойдёмте, я покажу вам зал, в котором вы ещё не были, — сказала она, вставая, насмешливая и соблазнительная.
Хоров послушно двинулся за ней. Тут Совралов не выдержал, подскочил, схватил коллегу за руку и потянул назад:
— Александр Валентинович, в следующий раз! Нас ждёт фрау Эва. Уходим! Петер, подъём!..
— Эх, Савелий Семёныч, тут такая женщина из Песни Песней, а вы всё скомкали! — с грустью заметил Хоров.
— Не нужно нам никаких песен! О чём вы, Александр Валентинович, дорогой?
— А вы не помните: “Я сняла свои одежды; как я снова надену их?..”
— Опять что-нибудь из Ветхого завета? Не давите нас своей эрудицией!..
На подъезде к Гейдельбергу свернули влево на узкую грунтовую дорогу и сделали незапланированную остановку на ферме, утопавшей в мягком золотистом свете уходившего дня. Посидели на закате за длинным деревянным столом под навесом — поужинали, отведав домашних шницелей и свежайшего пива местного разлива. Эва Земанн рассуждала об индивидуальной, внецерковной религиозности Карла Ясперса и его “философской вере”...
III
Оставалось менее трёх недель до начала симпозиума. Холошевич подписал приказ, быстро согласованный Хоровым с его замами, но никто в университете, кроме него и Совралова, и не думал шевелиться. Мелкая бюрократическая сволочь, облепившая ректора и не имевшая никакого отношения ни к учебному процессу, ни к науке, явно саботировала намеченное грандиозное мероприятие. Приглашения для оформления въездных виз иностранным гостям не были высланы, с бронированием номеров в ближайших гостиницах так и не определились.
— Ваши многочисленные враги хотят сорвать симпозиум, а ректор и не подозревает об этом, — подсказывал своему другу-профессору отец Алексей.
— Напрасно вы так думаете: захватив партийный комплекс на улице Вильгельма Пика, 4, Холошевич первым делом восстановил систему абакумовской прослушки, установил повсюду видеокамеры и начинает рабочий день с изучения соответствующих материалов. Боится заговора подчинённых, особенно тех, кто помог ему создать вуз и разбогатеть в 1990-е годы, так что положение Оховёртова, как и других проректоров, неустойчиво.
— Думаю, ваши шансы на успех невелики, профессор. Мало того, что вам заметно урезали зарплату, ещё и мешают работать. Придётся уходить...
Хоров прислушался к советам отца Алексея, съездил в Академию туризма, куда его звал заведовать кафедрой знакомый психиатр Эверестов, глава сообщества московских невротиков-психотерапевтов, и, переговорив с возможным будущим руководителем, дал согласие на переход к нему сразу после завершения работы симпозиума. Но всё же решил за три дня до приезда немцев поставить об этом в известность Павла Иваныча, который уже неделю никого не принимал. Заглянув в воскресенье, 29 мая в его кабинет, Хоров обомлел от неожиданности. Паша — кучерявый наполеончик — восседал в “димитровском” кресле за огромным письменным столом с перебинтованной рукой, повязкой на голове и свежим синяком под правым глазом.
— Что случилось, Павел Иваныч?
— Не спрашивайте! Галина Варфоломеевна перестаралась!
— Домашние разборки?
— Да уж! Доведёт до греха своими дурацкими припадками ревности! Хоть бы вы помогли мне её куда-нибудь сбагрить. Выпросила должность проректора по учебной работе. Подписал приказ. Теперь лютует. Проректора стонут, деканы и завкафедрами рыдают! (Хоров вообразил стонущего завхоза Раздобудько и рыдающего декана гуманитарного факультета полковника Захолустова). Ясперса вашего она почему-то терпеть не может. Ну, я им задам, саботажникам!..
— Кажется, мы победили! — выпалил Хоров, выходя из лифта к напряжённо поджидавшему его в нижнем холле Совралову. — Ректор пообещал абсолютную поддержку, при мне осадил по телефону и Оховёртова, и Намётова, и Заселенцеву, сорвавшую работу оргкомитета. Они уже звонили мне, каялись и просили прощения, валили вину на Галину Варфоломеевну. Намётов обещал прокурировать всех исполнителей. Ну, а о своём решении уволиться я ректору пока не сказал...
— Не порите горячку, Александр Валентинович. А если, как вы говорите, победа, так мы должны это как-то отметить, — предложил Совралов. — Как бы там ни было, совсем уходить нельзя, оформим вас совместителем ко мне в центр “Россия — НАТО”...
Взяв в ближайшем магазинчике бутылку “Путинки”, селёдку в винном соусе, лепёшку, сыр и морскую капусту, профессура спустилась к мутной речушке Лихоборке и расположилась у широкого, почерневшего от сырости пня, разложив на нём закуску. Совралов поднял тост за успешное завершение подготовительного этапа “активного мероприятия”. Опрокинули по пластмассовому стаканчику, крякнули, закусили.
— Как хотите, Савелий Семёныч, а работать с вами — одно удовольствие, — признался Хоров, плеснув в стаканы ещё по пятьдесят. — Правда, растянулась у нас эта история почти на полтора года...
— Плюсуйте ещё полтора для завершения: ведь нам, да и немцам тоже, предстоит собрать тексты выступлений, перевести, обработать, подготовить к печати на русском и немецком, так что расслабляться рано. Я вам доложу, по вашей рекомендации проработал малоизвестный текст Ясперса “Идея университета”. И что же вы думаете? Как и вы, стал его восторженным почитателем! До этого я, конечно, сознавал, но смутно, что у нас что-то не так с реформами высшего образования, теперь же, благодаря Ясперсу, вижу отчётливо и ясно: Болонский процесс, в который ельцинисты втянули страну, — настоящая диверсия, прямой путь к оболваниванию и преподавателей, и студенчества...
— Так точно, Савелий Семёныч! Поработав несколько лет с генералом Николаем Ковалёвым в экспертном совете Комиссии по противодействию коррупции, я научился быстро угадывать состав преступления в действиях наших псевдореформаторов — этих поганых лакеев Запада. Ельцинисты — дешёвые проститутки, обслуживающие глобалистов-дионисианцев, заинтересованных в разрушении классического университетского образования и в Европе, и в России. А у этих ненавистников России главная забота — продвижение своего наркобизнеса. Попутно решают проблему манипулирования ничего не соображающими, дезориентированными массами, а тут без психопатологов не обойтись, сами понимаете...
— Александр Валентинович, а мы с вами в разряд дионисианцев, служителей бога Бахуса, не попадаем? — с едва заметным беспокойством уточнил Совралов.
— Что я слышу, Савелий Семёныч? Не вы ли постоянно проводите в своих лекциях мысль о плодотворности периодического погружения в хаос как средстве сохранения здоровья? Вы, наверное, уже заметили: я ориентируюсь на солнечного Аполлона. Ну, а в вас, несомненно, сильно сократическое начало, ведь Сократ, по версии Фридриха Ницше, — прототип теоретического человека науки, а вы настоящий учёный!
— Спасибо, дорогой, за признание! Извините меня, ради бога, за излишнее любопытство. Куда вы пропали почти на сутки из Гейдельберга в наш последний приезд? Петер задёргался, заметив ваше отсутствие. Я сказал ему: отправился, дескать, за подарками...
— Правильно. Сувенирами я обзавёлся. Вот один из них, — Хоров извлёк из кармана пиджака брелок с чёрной металлической фигуркой свирепого Диониса с закрученными козлиными рогами.
— Где же вы такое чудище отхватили?
— Савелий Семёныч, вы не поверите. Во время переговоров с немцами в синей башне я получил сообщение из Москвы от моего друга Перемётова об открытии профинансированной Рокфеллером конференции мондиалистов в одном из отелей в Роттах-Эгерне. Планировалось обсуждение теории социальных беспорядков и технологии погружения общества в состояние массового психоза. Тематика наша. Ну, я и решился на авантюру: вместо рейда с Магдой по ночным кабакам Баден-Бадена мы рванули с ней в указанный отель. Естественно, всё перекрыто для чужаков, ждут Киссинджера. А у неё бывший одноклассник в оцеплении, так что сувениры и кое-какие буклеты Магда раздобыла.
— Да! Быстро же вы её завербовали!
— Я знаю секретные методы соединения Ян и Инь, — рассмеялся Хоров.
— Что я могу сказать? Вы сильно рисковали!
Смеркалось. Соловьи заливались в зарослях над Лихоборкой. Стало накрапывать, и профессора двинулись в сторону Яузы, к метро. На мосту над рекой под усиливавшемся дождём застыла пара влюблённых — живое свидетельство всевластия царившего в Космосе Эроса.
Тем временем жена Хорова Татьяна забила тревогу: скоро полночь, а мужа нет. Позвонила супруге Совралова Антонине:
— Савелий Семёныч вернулся?
— Нет, конечно. Да вы не волнуйтесь: никуда наши профессора-затейники не денутся! Я своего на днях спрашиваю: ну, зачем тебе Хоров? Занимайся своей статистикой. А он мне: ты не понимаешь, дорогая, Хоров умный, с ним о золотом сечении поговорить можно! Хлебом их не корми — дай только наговориться! Сидят опять в какой-нибудь корчме, переливают из пустого в порожнее, толкут воду в ступе...
— Ну, как у вас — продвигается? — любопытствовала Татьяна, укладывая в постель вернувшегося за полночь вялого Хорова.
— Всё непросто, — мямлил тот. — Звонил Перемётов. Представь, предлагает резко изменить формат мероприятия, пригласив на открытие симпозиума президента!
— А он может пригласить президента?
— Не думаю, но двадцать лет назад, когда Перемётов сидел в Карлсхорсте, ему приходилось выезжать в Дрезден. Там, видно, и познакомились.
—Да мало ли, что было двадцать лет назад...
—Само собой разумеется, ВВП для него теперь недоступен, но у него остался выход на “красного канцлера” Шрёдера, а тот может позвонить в Кремль...
— Ну-ну, мечтатели, — скептически заметила Татьяна.
— Ты слушай: я сообщил о предложении Совралову. Он позвонил в Гейдельберг профессору Винкелю, а тот резко против: не будем, мол, политизировать форум, посвящённый Ясперсу!
— Всё к лучшему, милый! — обрадовалась Татьяна. — Не дай бог, получилось бы: Павел Иваныч уволит тебя сразу же после окончания симпозиума!
— Кто знает? Он труслив, как кролик. Так или иначе, мероприятие пройдёт под патронажем посла ФРГ — доктора Ганса-Фридриха фон Плётца — и одного из заместителей Председателя Совета Федерации.
— Кто будет?
— Запланировали Михаила Николаева, но приедет зам. Председателя Госдумы Сергей Бабурин. Обещал выступить. Уже штудирует Ясперса, который тоже ведь начинал юристом.
— А Володю Канарина позвали?
— А как же! Кстати, ты права: два Владимира Владимиpовича на открытии симпозиума — это слишком. Ничего сверх меры!
— Спи, спи! Завтра у тебя тяжёлый день...
Во вторник, 31 мая Хоров по просьбе Совралова подъехал в Новые Черёмушки на фуршет с натовцами, которых нужно был куда-то пристроить после подписания протокола о сотрудничестве в области социальной интеграции военнослужащих-инвалидов. Офицеры бундесвера под впечатлением русского гостеприимства быстро повеселели и не хотели расходиться.
— Александр Валентинович, выручайте! — занервничал Совралов. — Мы опаздываем на встречу делегации в Шереметьево. Придумайте что-нибудь!
Хоров позвонил полковнику Канарину, который после ухода из концерна “Атум” обеспечивал безопасность в Третьяковской галерее, и попросил его устроить экскурсию для натовцев. Канарин выслал за ними микроавтобус, а Хоров и Совралов поспешили в Шереметьево. Едва успели. Навстречу им по узкому зелёному коридору двигалась вереница немецких докторов наук с чемоданами и ручной кладью во главе с профессором Винкелем и Эвой Земанн. После дружеского ужина на Лосином острове долгожданных гостей разместили в гостинице “Космос”, в нескольких шагах от штаба сталинского Коминтерна, откуда некогда Рихард Зорге уходил на задание.
В десять утра первого июня ректор приветствовал участников симпозиума в роскошном зале учёного совета на пятом этаже своего новоиспечённого университета. Хоров и Совралов в наушниках, оба в светлых костюмах и красных галстуках, заняли места в президиуме для ведения заседания, участники и гости распределились по периметру длинного димитровско-абакумовского стола. Два ряда стульев у стен заняли любопытствующие. Синхронный перевод обеспечивала бывшая однокурсница Хорова из преданной горбачёвцами ГДР, работавшая теперь в московском отделении Института Гёте.
— Обратите внимание на господина с усиками слева от Винкеля, — тихо сказал Совралов Хорову во время выступления посланника ФРГ. — Представитель “организации Гелена”, резидент БНДв России под дипломатическим прикрытием.
— Тоже интересуется идеями Ясперса?
— Вряд ли, но положение обязывает. Прослышал, что может приехать наш президент, а Винкель испортил ему праздник... Кто это пристроился у окна рядом с трибуной, слева от профессора Оберхоффа? Всё записывает...
— Савелий Семёныч, я же вам рассказывал, — это мой друг Перемётов, после окончания Дипломатической академии он служил в Берлине. Я с ним работал в Испании, Германии и Норвегии. Человек проверенный, надёжный.
— Зря, зря позвали. Немцы его наверняка знают. А отец Алексей что здесь делает? Да ещё с видеокамерой!..
— Я просил его поснимать. Будем считать его нашим летописцем Пименом.
—А справа от входа в зал, в тёмном костюме?
—Полковник Балагуров, начальник ведущей кафедры Академии безопасности, знаток эзотерических учений. Учился у меня десять лет назад в одной группе с Оховёртовым.
— А где же Оховёртов? Должен быть на открытии...
— Заглянул в зал и ушёл. Злой как чёрт!
— Ясно: боится, что вы его затмите... Тихо! Послушаем ректора.
Холошевич чётко, не спеша, зачитал доклад, написанный для него Хоровым.
— Замечательно! — комментировал Совралов. — Кажется, Винкель очень доволен. Немцы не ожидали такой сильной интерпретации представлений Ясперса об истории как неудаче человека и неудаче культуры, катастрофическом срыве в коллективное безумие. И про угрозу “нового тоталитаризма” хорошо прозвучало. Удивительно: в выступлении посланника та же мысль.
— Не все же немцы — затаившиеся неонацисты! Как видите, Ясперс создал духовную основу для диалога с нашими недавними противниками, причём, заметьте, в эпоху, когда идеи Осевого времени практически исчерпаны, а новые ценности, вопреки ницшеанским ожиданиям, так и не возникли. Боюсь, и мистически обновлённое христианство, каким его видели Владимир Соловьёв и Николай Бердяев, нас уже не спасёт. А вот Ясперс как спиритуалист новой формации, преодолевший гегелевский европоцентризм, может быть для нас полезен...
— Я смотрю, Александр Валентинович, на нашего виноградаря Ратцингера вы уже не рассчитываете?
— К сожалению, он слишком поздно занял папский престол — в 78 лет. Но то, что за тысячу лет впервые Папой Римским стал немец, конечно же, важное событие, тем более что он настоящий христианин. Посмотрим, выполнит ли Эва своё обещание организовать встречу с ним...
Первый день работы симпозиума оказался насыщенным. Немецкие докладчики педантично препарировали идейное наследие великого психопатолога-экзистенциалиста. Президент австрийского Фонда Карла Ясперса Курт Саламун из университета Граца в пику доктору Хорову напирал на веру великого психиатра в человеческий разум. Из наших блеснул старый друг Хорова — в прошлом имэловец, знаток левого гегельянства, а позднее помощник заместителя председателя КГБ, демонтированного в 1991 году просочившимися в Кремль агентами британской разведки и ЦРУ. Вспомнив свою мятежную философскую юность, он смело увязал то и дело впадающий в трансцендентальные иллюзии чистый разум с питающей его, согласно Ясперсу, иррациональной экзистенцией и непостижимой для него Трансценденцией. Представлявший университет Базеля Антон Хюгли невольно усилил аргументы доктора Хорова, обнаружив в работах Ясперса наброски теории социальных патологий, заявив, что главная задача современной социальной философии — в диагностировании этих патологий и обосновании стратегии терапевтического лечения деградирующего человечества. Передав Хорову микрофон для ведения пленарного заседания, Совралов выступил с чётким изложением ясперсовского понимания сущности университета, нацеленного на поиск истины, её передачу в ходе преподавания и вместе с тем духовное формирование личности с целостным мировоззрением, способной к постановке острых вопросов и к самостоятельному обучению. Холошевич глаз не сводил с выступавшего, жадно впитывая необычную для него информацию. Совралову отчасти вторил Бернд Вайдманн из университета Гейдельберга, обративший внимание на второе издание “Идеи университета” в 1946 году, когда избавившийся от политической наивности Ясперс добавил к функциям университета как “аполитичного пространства” открытую политическую критику государства, так или иначе препятствующего поиску истины, назначающего на ключевые должности неквалифицированные кадры, принимающего несправедливые решения.
В обеденный перерыв Хоров оказался за одним столом с профессором Винкелем и бывшим ассистентом Ясперса в университете Базеля Гансом Занером.
— Доктор Хоров очень высоко оценивает ваше издание переписки Ясперса и Хайдеггера, — сообщил ему Винкель.
— Надо же! — вскинул брови седовласый Занер. — Вы прочитали?
— И не раз, — подтвердил Хоров. — Замечательная книга! Интересные комментарии к письмам, воссоздающие духовно-исторический контекст того, что Ясперс называл коммуникативным философствованием. Особенно ценными в переписке мне показались моменты возобновления мотивов платоновского диалога “Федон” и аристотелевского трактата “О душе”. Настоящая актуализация наследия предков!
— Верно, — согласился Винкель. — Любопытно, что думает об этом побывавший в юности на семинарах Ясперса профессор Штирлин...
С Гельмом Штирлином, высоким стариком с выражением евангельской кротости на радостно светившемся лице, удалось поговорить поздним вечером, когда немецкая делегация после посещения Дома музыки, где насытилась шедеврами Баха и Вивальди, отправилась на Манежную площадь в подземный ресторан. Всю дорогу в автобусе и затем за ужином говорили о любимой книге Штирлина — ранней работе Ясперса “Психология мировоззрений”.
— Мысль о типах мировоззрения, проявившихся в многообразии философских учений Запада, до Ясперса была высказана Фридрихом Энгельсом, — заметил Хоров, — но её разработка в духе “понимающей психологии” у него, конечно, своя...
— Да, ваш Энгельс, как и Гегель, не думал об экзистирующем индивиде. В мышлении обоих странным образом обнаружился дух Азии, отвергающий западный принцип индивидуации.
— А вот для профессора Занера тут нет ничего странного, ведь он, как я понял, принял точку зрения Ясперса, открывшего вслед за Карлом Густавом Юнгом возможность “восточного” мышления в “духе Запада”. Понятно, что Ясперсу, захваченному поиском основы подлинного общения всех со всеми, включая “мёртвых, которые не мертвы”, был близок и Гегель, и Достоевский с его “высшей идеей”. Но у обоих, а также у Кьеркегора и Ницше, Ясперс брал то, что полезно одиночке, вступившему на путь самопознания, ориентирующемуся на великих мыслителей и провидцев.
— О да! Господин Хоров, что касается Достоевского, вам будет интересно поговорить с профессором Альфредом Краусом. Он как профессиональный психиатр проанализировал роман “Идиот”.
— Я видел его публикацию об эпилептических припадках князя Мышкина в “Независимом психиатрическом журнале”, — вспомнил Хоров. — И его сегодняшнее выступление о новой системе диагностики психических расстройств, принимающей во внимание методологию Ясперса, — хороший повод для дискуссии. Наши специалисты по творчеству Достоевского любят цитировать высказывание писателя о том, что он, дескать, не психолог, а “лишь реалист в высшем смысле слова”. Но быть реалистом — значит понимать, что человек — существо падшее, глубоко и неизлечимо больное. Иначе говоря, реалист — это психопатолог, каким и предстаёт Достоевский в своих романах. Не зря же предтеча феноменологической психопатологии Фридрих Ницше конспектировал роман-предвидение “Бесы” о том, во что превращается общество, когда власть над ним захватывают дегенераты и шизофреники...
На следующий день, 2 июня в бой пошли противники феноменологической риторики, российские апологеты “мифологии мозга” и карающей социопсихиатрии, не склонные превозносить заслуги и достижения Ясперса до небес. Едва не усыпив западную профессуру тирадами о второй сигнальной системе и условных рефлексах, они так и не сумели сформулировать свои оценки научного наследия Ясперса, оказавшегося им не по зубам. Неподдельное изумление у немцев вызвало выступление протеже доктора Эверестова — пышной сорокалетней блондинки, в прошлом дрессировщицы лошадей, недавно защитившей диссертацию по зоопсихологии и неожиданно переквалифицировавшейся в детского психотерапевта, практикующего методику кнута без пряника. Упрекнув Ясперса в недооценке “мозговой организации процессов, обеспечивающих творческую деятельность”, она дерзко бросила камень и в “великого шизофреника” Ван Гога с его красными виноградниками и другими галлюцинациями, не ведая о том, что известный диагноз художнику до сих пор под вопросом. Профессор Штирлин смотрел на докладчицу во все глаза с нескрываемым ужасом.
—Зачем вы её позвали? — тихо спросил Совралов у Хорова.
—Эверестов очень просил.
—А сам где?
—Не приехал, разобидевшись на нас за то, что его в президиум пленарного заседания не пустили как кандидата медицинских наук. Подозреваю, и профессора Менделевича из Казанского университета отговорил приезжать, но тот хотя бы доклад прислал о феноменологической психиатрии после Ясперса, который якобы не додумался до разграничения тревоги, беспокойства и волнения...
— Александра Чижевского надо изучать, а не Ясперса! — истерически выкрикнула из зала пожилая брюнетка, гневно сверкая глазами.
— Кто это?! — встрепенулся Петер Шмаус, снимая наушники.
— В прошлом врач-психиатр, автор книги о нацистской антимедицине и нескольких поэтических сборников, — пояснил Хоров.
— О, demonic woman! — быстро сообразил Петер.
Внимание ожившей аудитории перехватил Иван Аршакович Гобозов, профессор Московского университета, прошедший в молодости стажировку в Сорбонне у Раймона Арона и успевший разругаться с потянувшимся к марксизму Жан-Полем Сартром. Его трактовка осевого времени в терминах формационной теории общественного прогресса, видимо, так поразила Рольфа Винкеля, что тот в приподнятом состоянии духа отправился под руку с русским марксистом обедать в ректорскую столовую, радостно обмениваясь с ним впечатлениями о симпозиуме. После перерыва Совралов предоставил слово седобородому психоаналитику — профессору Герману Лангу из университета Вюрцбурга. Согласившись с убойной критикой Ясперса в адрес Фрейда, тот высказался в защиту новейших форм психоаналитической терапии, солидаризуясь с Гельмом Штирлином и мягко возражая доктору Хорову, назвавшему психоанализ и психотерапию видами магии. Профессор Михаэль Шмидт-Дегенхардт из Дюссельдорфа невольно поддержал Хорова, развивая тезис о близости терапевтической практики врачевателей душ колдовству. Подхватив мысль Ясперса об изумлении и озадаченности врача-психиатра при встрече с “душевно другим”, страдающим от неразрешимости проблем человеком, он призвал коллег к “методическому перевоплощению” и “помещению себя в контекст переживаний” своего ближнего, встав на защиту новой версии христианского гуманизма. Доктор Мартин Бюрги из университета Гейдельберга высоко оценил введённую Ясперсом дихотомию “невроз — психоз”, исходя из которой можно построить типологию “аномальных личностей” и увидеть главный критерий психического нарушения в наличии разрыва в развитии личности и отсутствии единого смысла проживаемой ею жизни. Директор психиатрической клиники Гейдельберга Кристоф Мундт коснулся психопатологических аспектов литературно-художественного творчества. Отталкиваясь от патографического этюда Ясперса о Гёльдерлине, он уверял коллег в том, что происхождение психоза связано с утратой гением осознания собственных волевых решений и действий.
— У Ясперса не так, — бросил Хоров ведущему заседание Совралову.
— Не вздумайте с ним спорить! — процедил тот, выключив свой микрофон. — Перечеркнёте всё, что мы сделали для развития сотрудничества...
После двухчасового перерыва ректор лично провёл экскурсию по зданию сталинского исполкома Коминтерна, рассказал об ожидавших гостей сюрпризах культурной программы и пригласил всех на банкет. Отец Алексей, два дня не расстававшийся с видеокамерой, и Петер Шмаус с фотоаппаратом запечатлели онемевших от восхищения участников симпозиума на ступенях у мрачноватого центрального входа в штаб мировой революции и затем — перед построенной бывшим комсомольским вожаком Холошевичем часовенкой. Огромный стол для товарищеского ужина накрыли в новом корпусе, в студенческой столовой. Хоров искал глазами отца Алексея. Тот исчез по-тихому, не попрощавшись. Перемётов, слегка ошалевший от услышанного за два дня, тоже уехал. Хорошо, что верный друг полковник Канарин остался, расположился рядом за столом, продолжая мирную беседу на немецком о Гёте и Вагнере с Антоном Хюгли из Базеля. Поздравив учёную братию с успешным завершением дискуссий, Холошевич удалился, передав полномочия тамады Совралову. Генерал-майор Намётов, весело подмигнув Хорову, засеменил за ректором, слегка прогнувшись. Праздничный ужин перешёл в новую фазу. Просмотрели привезённый немцами документальный фильм о Ясперсе. Тост за тостом зазвучали с некоторым ускорением. Одна Эва Земанн сидела безучастной со стаканом апельсинового сока. И ни слова об обещанной Хорову встрече с Бенедиктом ХVI. Подсевший к ней со стаканом виски полковник Балагуров тщетно пытался втянуть даму в беседу. Профессор Штирлин рассказал о незабываемых семинарах Ясперса по Канту в Гейдельберге и о капсулах с ядом на тумбочке в спальне — на случай появления сотрудников гестапо. Спасибо подруге Ясперса, служившей в секретариате Гиммлера! Яд не понадобился... Профессор Занер вспомнил о лекциях философа-экзистенциалиста по истории философии в университете Базеля и его работе о “коллективной вине” немцев. Упомянул, между прочим, и о высокоумной супруге Ясперса Гертруде, которую его коллеги звали “адской собакой”.
— Цербером, — пояснил Совралов.
Прислушавшись к монологу бывшего ассистента Ясперса, Канарин прервал задушевное общение с Антоном Хюгли, встал и, слегка покачиваясь, грозно двинулся к наскоро оборудованной сцене под натянутым белоснежным экраном. Овладев микрофоном, создатель службы собственной безопасности КГБ России сурово пропел речитатив к маршу немецких антифашистов.
— Вы понимаете, что он делает?! — запаниковал Совралов, обращаясь к Хорову. — Остановите его! Он здесь не хозяин!
— Ничего страшного. Антифашизм — нормальный политический базис для нашего сотрудничества с учениками и почитателями Ясперса в Европе...
В пятницу утром Хоров положил на стол ректору заявление о своём уходе.
— Об этом не может быть и речи, — всполошился Холошевич. — С понедельника вы заведующий кафедрой. Название придумаете сами. С окладом решим. Должность проректора по научной работе — следующий шаг: Оксана Заселенцева не справляется, мы её перебросим в Академию наук к Ойзерману. В следующем году вам будет предоставлена квартира в доме Донстроя на Яузе. Пойдёмте, — ректор повёл Хорова за собой по коридору к кабинету Оховёртова. Тот неохотно встал при появлении шефа и бросил тяжёлый взгляд на Хорова.
— Пора отстранить Пустоплётову от заведования кафедрой социальной психологии. Поступают сигналы: нечиста на руку, вымогает за продвижение диссертаций. Оформляйте заведующим Александра Валентиновича.
— Всё не так просто, — упёрся Оховёртов.
— Не понял, — нахмурился ректор.
— За Капитолиной — ветераны Второго главного управления.
— Ну и что? Делайте, как я сказал. Будет капризничать — объединим её кафедру с кафедрой философии и уволим в связи с сокращением штатов...
— Ну, ты молодец! — прошипел Оховёртов, когда ректор вышел из его кабинета. — Не наведёшь порядок на кафедре до Нового года — вылетишь из университета вслед за Пустоплётовой! Что у вас сегодня с вашими эсэсовцами?
— Совралов ведёт их вечером в цирк на Цветном бульваре.
— Нянчитесь с ними, как с детьми! А на выходе что? Я спрашиваю: какой результат?
— Ректор доволен... Завтра с немцами — в Кремль: развод конного президентского полка, посещение храмов, затем обед с первым секретарём посольства, а вечером слушаем с послом ФРГ оперу Pихаpда Вагнера “Зигфрид” в Большом театре.
— Ну, ты даёшь, ницшеанец! О безопасности подумал? Там по вечерам карманники орудуют, липнут к иностранцам...
Профессора Винкель, Краус и Штирлин отказались от посещения цирка, и Хоров повёл их на вечерний Арбат, к угловому дому 55 — месту встречи русских христианских неоплатоников, лейбницианцев и софийных идеалистов, где в мае 1900 года Соловьёв читал свою “повесть об антихристе”. Поужинали на свежем воздухе под зеленоватым небом остывающей после дневной жары Москвы. Зато в субботу все члены делегации как один явились на развод конного полка в Кремль и, как подростки, радовались необычному для них зрелищу. На обеде в посольстве Хоров совершенно случайно оказался рядом с резидентом БНД и тот сообщил ему, что канцлер Шрёдер уже проинформирован о продуктивном ходе симпозиума и договорённостях о развитии новых форм российско-германских культурных взаимодействий. “Это не результат, Оховёртов, скотина?” — подумал Хоров.
В воскресенье проводили немцев в Шереметьево. Перед прохождением паспортного контроля профессор Винкель неожиданно приостановился, замедлив движение всей вереницы, вернулся к провожавшим группу Хорову и Совралову и неуклюже обнял каждого на прощанье. Возвращались в Москву вдвоём в пустом автобусе.
— Александр Валентинович, я заметил, на переговорах и в ходе симпозиума часто звучало имя Ван Гога. Признаюсь, к своему стыду, четверть века не находил времени заглянуть в Пушкинский музей и посмотреть его картины. Что если сделать это сегодня? Составите мне компанию? Ваши толкования и оценки всегда интересны...
— Ну вот, Савелий Семёныч, мы с вами начали с импрессионистов, чтобы лучше уловить своеобразие Ван Гога, — импровизировал Хоров, подводя коллегу к картине “Красные виноградники в Арле”. — Скажите прямо, что вы видите на этом полотне?
— По-моему, тут нет никакой загадки: хозяин виноградника на дороге, двенадцать (если не ошибаюсь) виноградарей, собирающих урожай. Поражает преобладание красного цвета крови, вина и души, охваченной страстью, как вы уже объяснили мне. Ну и, конечно, красная земля, утопающая в свете вечернего солнца!..
— Всё верно, помимо фиксации своих впечатлений в манере высоко ценимых Ван Гогом импрессионистов, художник как человек глубоко религиозный невольно спроецировал на холст состояния своей души, захваченной дионисийской волей к самоуничтожению и вместе с тем жаждущей божественного Света жизни. На мой взгляд, евангельский символизм картины очевиден: здесь и виноградная лоза, напоминающая о растерзанном Дионисе и распятом Христе, и красное вино-кровь, вкушая которую верующие становятся сопричастными жизни вечной, и “Свет истинный, который просвещает всякого человека, приходящего в мир”...
— Выходит, Ван Гог был послан в наш мир, чтобы “свидетельствовать о Свете”? — сообразил Совралов.
— Точно! Так он и понимал свою духовную миссию.
— Потрясающе! Так вот откуда Ясперс взял своё “просветление экзистенции”! Значит, в каждом из нас есть доля безумия, сгусток дионисийской тьмы?
— Конечно. Поэтому каждый — homo insanus. Но есть в нас и Свет неугасимый, искра божественной гениальности, талант, зарытый в красную землю...
Поздравляем с 70-летием
нашего соратника, тонкого мыслителя
Александра Валерьевича Водолагина!
Многая лета! Новых творческих свершений!
__________________________________________
ВОДОЛАГИН Александр Валерьевич — доктор философских наук, профессор. Член Союза писателей России. Автор около двухсот публикаций, в т.ч. книг “Метафизика воли” (2012), “Собирание духа. Пути и беспутство русской мысли” (2013), “Русское познание Бога. Философия духа в России” (2019), сборника рассказов “Оливема" (2000), романа “Ворох, или Играющий с огнём” (2010, 2020), сбоpника духовной npозы "Тайное вмешательство" (2025).