ПРОЗА
АЛЕКСЕЙ РАЧУНЬ
ЗАТЕРЯННЫЙ ДЕБАРКАДЕР
РАССКАЗ
Неисповедимы пути Господни, а в суете будней трудно разглядеть, не наплывает ли вдруг вечное.
Случилось это в мае позапрошлого года. На одном из мероприятий “Библионочи”, что проходило на набережной Камы ясным днём, ко мне подошёл Владимир Бикмаев — легендарный фотокор газеты “Звезда”.
Отсняв меня на фоне реки, якоря и лекционного зала, он сказал: “А теперь — с книгой”.
— Эх, как же так? — огорчился он, узнав, что книги я уже раздарил. — А я так хотел сделать твой фотопортрет. Какой же ты писатель без книги-то...
Я задумался. Вверх по течению Камы буксир тяжело толкал баржу с гравием.
— Вот что! — хлопнул меня по плечу Бикмаев. — Ты это... Сделай дома фотку и пришли мне на почту. Для газеты, сам понимаешь... — И побежал снимать румяных пермских поэтесс, сходивших с прогулочного теплохода.
Вернувшись домой, я стал искать книгу. Но и дома её не нашлось. “Вот так писатель”, — думал я.
Но если Степаныч велел прислать фото — надо исполнять! Я стал обзванивать тех, кому когда-то дарил книгу. Но день был выходной, погожий, а знакомые мои — люди непоседливые, и все были за городом.
Откликнулась лишь драматург Елена Растянис.
— За полчаса до меня доберёшься? Через полчаса я отправляюсь в плаванье на каяке...
Так я узнал про дебаркадер.
Отснявшись с книгой, я попивал на Лениной кухне чай со знаменитым сливовым пирогом, а Лена носилась из комнаты в комнату, собирая свои каякерские пожитки, и что-то рассказывала. Слова летали по её “сталинке”, бились в высоченные потолки, отскакивали от стен, вязли в мебели, и я, признаться, понимал мало. Лишь поддакивал невпопад: “Ага, угу”, — и думал о своём: “И вправду, какой же я писатель...”
— Что, так и поедешь? — Растянис возникла передо мной уже в водно-походном облачении — не хватало лишь весла.
— Куда? — не понял я.
— К дебаркадеру!
— К какому дебаркадеру?
— Ты же только что согласился?!
Лена вздохнула и выгребла из специальной каякерской гермосумки смартфон. На пол падали свисток, паспорт, купюры...
— Вот он! — ткнула она мне в лицо гугл-картой, на которой набухла алая капля координатной точки.
— Что это?
— Дебаркадер же!
Вздохнув так, что воздух загустел, Лена показала несколько размытых фото, сделанных кем-то явно с воды, явно в движении.
Я оглядел себя. На мне были лимонно-жёлтые шорты, городские кроссовки и строгая рубашка. Я же собирался делать фотопортрет по пояс, с книгой в руках.
— Да, так и поеду! Далеко это? За Х’охловкой? Поедем на моей машине — у меня в багажнике сапборд, я как раз собирался на днях открывать водный сезон...
* * *
Все знают, что такое дебаркадер, видели их наяву или в кино. Это плавучая платформа с надстройкой. Нужна она для того, чтобы судно могло сообщаться с берегом, не приставая к нему напрямую. Например, там, где у берега мель, и судно рискует сесть на неё. Или там, где глубоко, но ветер дует так, что может выбросить корабль на сушу.
По сути, это прокладка между землёй и кораблём. Но не всякая прокладка. Например, катер, чья палуба используется для сообщения с берегом — это не дебаркадер, потому что он может выполнять и другие задачи. Иными словами, дебаркадер — это понтон с надстройкой, несамоходное плавсредство.
Хотя насчёт несамоходности я бы поспорил. Многие пермяки помнят курьёзный и отчаянный побег ведомственного дебаркадера от пермской набережной в районе Мотовилихи. Это был небольшой плавучий причал со зданием, которое использовалось как диспетчерский пункт МЧС на воде. К нему швартовался ведомственный теплоход, а рядом стояли патрульные катера.
Выглядело это живописно. Гуляющая по набережной публика любила делать фото с красивым “плавучим домиком”. Но однажды “домик” решил погулять, прихватив и зимовавший теплоход. Гуляки выбрали для этого не очень удачное время — январь. Как у Высоцкого: “Был побег на рывок. / Наглый, глупый, дневной...”
На счастье дебаркадера, Кама в тот год замёрзла не вся. В месте побега она образовала полынью шириной километр и длиной с десяток километров. Отчего бы не прогуляться?!
На беду Перми, ниже по течению были три городских моста: два автомобильных и один железнодорожный.
На удачу и тех, и других, в то же время от берегового припоя в районе речного вокзала оторвалась большая льдина и выплыла наперерез беглецам. Одним концом она уперлась в опору коммунального моста, второй остановил восстание машин. Дебаркадер и теплоход встали, а ударивший мороз покрыл реку льдом.
Но забавнее другое: сбежавший дебаркадер не пожил на набережной Камы и двух лет. А его предшественник сгорел годом ранее. И вот теперь на том же месте стоит третий дебаркадер. Откуда он взялся? Ведь вроде бы их серийный выпуск кончился ещё в советские времена. Хотя поштучно их производят и поныне — плавучие гостиницы, рестораны, даже бизнес-центры. Зачастую современные дебаркадеры имеют хай-тек-обличье, и беглый взгляд редко определит их как плавучие причалы. Среди прибрежной пены и сора они выглядят, скорее, как пузыри бабл-гама в слюнявом рту...
* * *
— Как он там очутился, никто не знает, — вкрадчивый, гипнотический голос Лены вырвал меня из раздумий. — Мы переезжали Каму по плотине ГЭС. Шёл водосброс, брызги искрились на майском солнце, и с одного берега на другой перекинулась радуга.
— Кто? А, дебаркадер! Сбежал, может быть, откуда-то...
Растянис внимательно на меня посмотрела и сказала:
— Вот что, выдам-ка я тебе спасжилет!
— Ну, ничего, от нас не сбежишь, мимо нас не прошмыгнёшь! Ведь мы против течения погребём...
— Как догадался? — насторожилась Лена.
— Сама спасжилет надеть не забудь. По карте твоей посмотрел...
Пока я качал ручным насосом свой большой экспедиционный сап, Лена уже спустила на воду каяк, что хранился здесь же, на каякерской базе, при впадении реки Хохловки в Каму. И теперь ретиво нарезала круги по воде. Мы были в тридцати километрах от Перми, выше по течению, в пасторальной до чесотки в глазах местности.
— А ты знаешь, что этот дом — контора управляющего Строгановским заводом? — спросила Елена, кивая на рассевшийся у воды старый, но крепкий дом под двускатной кровлей величиной с баскетбольную площадку.
Каякерская станция, что примостилась рядом, вся поместилась бы у этого дома в сенях, ну, может, причал выглядывал бы на крыльцо.
Я огляделся. По мосту через Хохловку лениво пилил мотоблок с прицепом. В нём горкой лежал навоз, источая сладковатую вонь. Было время сажать картошку.
Мост оказался совсем небольшим, в один пролёт между насыпными дамбами, что будто клещи сжимали широкий залив Хохловки.
— А там, где мост, раньше была плотина заводского пруда? — догадался я. — А где же храм? Что же за старый завод без храма? Завод на Руси значил всё одно, что город, даже больше, ему без храма быть не положено!
Я задрал голову и шлёпнул себя по лбу:
— Ну конечно, там, где расположен этнографический музей!
На ершистом от вековых елей угоре взблёскивала деревянная луковка церкви.
И впрямь — красивее места на Каме не сыскать! Высоченный, скалистый крутолобый утёс, поросший лесом, что омывается слева рекой Хохловкой, а справа — безымянной рекой, на заливе которой стоит теперь музейный причал.
Наши предки славились умением выбирать для храмов особые места. Не зря здесь потом устроили и архитектурный музей, свезя со всего края памятники деревянного зодчества. Храм с куполом на крещатой бочке, Богородицкую церковь кораблём, крепостную башню. И даже не жемчужину, а рассыпное золото — комплекс промышленной архитектуры древнего солеваренного промысла.
Я небольшой дока хоть в каком зодчестве. Да что там, меня нельзя назвать и дилетантом, но я люблю музеи, подобные Хохловке. И могу смело утверждать: Хохловка лучшая.
Я бывал в Тальцах под Иркутском; там на ангарском берегу есть острог о трёх башнях; заезжал в Корелы подивиться на поморские усадьбы, где всё для жизни людей и скота собрано под единой кровлей; расхаживал между лиственничного узорочья музея в Костроме — там находится древнейшая во всей России деревянная церковь.
Чтобы попасть в архитектурный музей под Вологдой, нам, по причуде навигатора, пришлось объездить три или четыре деревни с одним и тем же названием Семёнково… Мы думали, что уже никогда не вырвемся из этого бермудско-вологодского треугольника и заночуем в поле, ибо зимний день короток.
Бывал я и в Киевском Пирогово — там среди мазанок справляла свадьбу по украинскому обряду весёлая африканская компания. Суздаль и Коломенское — и их я не обошёл стороной. Ну и, конечно, я был в Кижах.
Кижи удивительны! Уже путь к ним из Петрозаводска по Онежскому озеру на быстрокрылых, литых, обтекаемых “Метеорах” захватывает дух. А уж Кижской погост — двадцативосьмиглавая церковь Преображения Господня — это ли не чудо?!
Насколько высока была мысль нашего предка, насколько сильно было его желание не постичь даже, а исполниться дерзновения — помыслить, понять, вообразить Господа! И воплотить эту попытку в явь досужими земными средствами — топором и бревном, обратив их в молитву и службу?!
Насколько неукротимо в человеке устремление к неизведанному, дерзновение сопоставить свои дольние заботы с горним, Божьим промыслом! Несть числа этим попыткам, и мир движется благодаря им!
А как это поразительно с инженерной точки зрения!
Но и Кижи проигрывают Хохловке. И пусть в Хохловке нет таких шедевров, как в иных местах, её секрет в другом.
Это самый величественный из возможных для обустройства музеев ландшафт — гористый утёс-полуостров Варнач над плавной Камой, в которую наперегонки плюхаются жёлтые костистые скалы и тёмные еловые пармы.
Это удивительная соразмерность усилий человека и уступок природы по приведению ландшафта в гармонию.
И, конечно, это солеваренный комплекс, облагораживающий, осмысливающий эту гармонию идеей труда. Дерзновением не только помыслить о небесах, но и понять, проникнуть в недра Земли, пробурить, проточить их для того, чтобы не просто приладить, а укрепить в здешних диких местах человека и настроить его на долгую жизнь. Ведь жить нужно во благо чего-то, а что может быть святее труда?
На Урале не ставили двадцативосьмиглавых церквей. Здесь благоговели перед небом и наследовали дарованную им землю. Проникая в такие глубины смыслов, что главки невидимых храмов распускались в земле жилами медных залежей, друзами минералов и жеодами самоцветов.
Нет в России места, подобного Хохловке...
* * *
— Ты что? — рассмеялась Лена. — Музей открыли сорок лет назад. А завод закрыли сто сорок лет назад! Тогда и водохранилища-то не было, а река была ’уже и ниже. Представляешь, какой высоты была эта гора?
И вправду, я вспомнил, что где-то читал, будто гора-полуостров называется Варначом потому, что раньше у её подножия был перекат Варначий. Он прозывался так оттого, что бурлаки не хотели перетаскивать через него барки — настолько это было трудным занятием, пойди-ка, повожжайся! И бранились с судовой командой, ну, чисто варначьё! Да и сам перекат грохотал по ночам, словно гуляка-варнак прёт с гульбища потемну, не разбирая дороги...
Эх, ты, писатель!
— Вот что, — заявила Елена, когда я уже спускал сап на воду. — Дам тебе не только жилет, но и свисток — мало ли что. Смотри в оба: скоро проплывём над местом, где стоял храм...
Я стал выводить доску на стрежень. Дно реки Хохловки было усеяно битым кирпичом. Сама она, миновав мост, изливалась в Каму разбежной ширью, будто выплеснутая чаша. Если мост проложен по остаткам бывшей заводской плотины, значит, в воде под нами — не только храм, но и остатки цехов, весь завод Строгановых.
Мы проплыли спокойной, тихой водой над заводом и храмом, миновали причалы для катеров, что ощетинились по левому берегу. Оставили за спиной дальний правый берег, что дыбился каменным лбом, поросшим густым еловым волосом. И вышли на основной ход Камы.
Я грёб на сапе стоя. Лена еле удерживала свой красный каяк, рвущийся из воды, как спорткар... Ей что по течению, что против течения — было всё равно, а вот я ток Камы сразу ощутил всем изнеженным за долгую уральскую зиму телом.
Лена предлагала и мне каяк, но я отказался. Сидеть и грести я в нём могу. Сложнее со всякими каякерскими трюками — все эти эскимосские перевороты, опоры на кокпит, дуговые гребки, руление бёдрами...
А уж сколько я изведал прочих плавсредств... И я понимаю преимущества каяка перед многими из них. Но я не люблю сидеть, мне нужно стоять. Мир мне потребно обозревать стоя. Поэтому надувная доска сапборда, несмотря на то что сап против каяка — увалень, мне подходит больше. На сапе я чувствую себя пешеходом, шагающим по воде. И если мореходы “ходят”, то я по рекам хожу в прямом смысле.
Конечно, я много раз сталкивался и с насмешками, и со взглядами, в которых сквозило превосходство. Ещё бы — каяк, байдарка, да даже малахольный пакрафт воспринимаются как нечто экстремальное: “Вау! Круто!” А сап — это всё равно, что фланировать вдоль пляжа...
Я использую сап по-другому. Забрасываюсь куда-нибудь далеко и сплавляюсь. Это может быть однодневная или многодневная вылазка, где ты везёшь кучу груза: палатку, еду, топливо — и всё в гермомешках.
Что же насчёт экстрима — достаточно оказаться на сапе посреди широкой реки в дождь и ветер, когда нужно идти десяток километров против течения, одолевая частую волну. Один раз в такой передряге у меня треснула вдоль рукоять карбонового весла — случай уникальный. Из неё выпала лопасть, и я остался посреди штормовой Камы без всякой греби и управления.
Как бы то ни было, сап — отличная штука для сплавов по рекам. Эта, как многие зряшно думают, пляжная пустяковина на самом деле — большое подспорье для тех, кто ценит свежий взгляд на природу и новый опыт общения с ней.
Ведь взгляд с воды стоя — уже особенный.
А мы тем временем плыли вдоль длинного глиняного обрыва высотой пару десятков метров. С его вершины торчали корни деревьев: одни уже накренились, а иные обвалились и лежали теперь в воде, топорща омертвелое выскорьё. Какие-то деревья лежат здесь недавно, другие, судя по отшелушенным стволам, — целую вечность. Течением в них нанесло веток и мусора, и всё это зацепилось за обрывистый берег, обрамляя его причудливой каймой.
Лена смело совалась в завалы, выискивая в них интересное. Её маневренное пластиковое судно подходило для этого как нельзя лучше. Мне же на надувной доске не стоило даже близко подходить к торчащим сучьям, и это огорчало. Зато, держась поодаль на воде, я видел дальше, чем напарница.
Людей на берегу не было — оно и понятно, пойди спустись с этакой кручи! Но их присутствие было заметным. В одном месте, где землистый берег как бы выпятился в реку и куда течением нанесло множество пл’авника, образовался плотный ветвистый завал. В нём-то некто и решил устроить причал. Он исхитрился вбить колом в воду водопроводные трубы и припереть ими наносы плавника к берегу. Затем натаскал вездесущих автопокрышек, разложил их сверху, а часть пристроил в виде отбойника, прикрутив для крепости проволокой-катанкой.
Уже одно это тяп-ляп-сооружение смотрелось как впечатляющая декорация к старому боевику “Водный мир” с Кевином Костнером в главной роли. Примерно так в фильме выглядели “атоллы” — плавучие поселения, где теплились остатки цивилизации.
Но неведомый причалостроитель пошёл дальше и создал на причале капище. Он собрал кучу коровьих, свиных, бараньих черепов (где раздобыл — непонятно), натащил обрывков сетей, насобирал всякого хлама. Тут были ржавые вёдра, кастрюли, колосники, противогазы и ещё черт-те что. Но не внавал, а развешанное, расставленное, закреплённое на выскорях, жердях и невесть как укоренившихся на круче чахлых кустиках.
А может, это был и не целеустремлённый причалодел, а шутники-рыбаки, проплывающие мимо. Ведь причал здесь был телом инородным, а место — диким. Впрочем, спустя сотню гребков показались и другие следы человека. И постапокалиптический жертвенник сразу стал уместным.
На высоком берегу показался ладный деревянный дом, обитый крашеными досками, с остеклённой верандой, с крышей под шифером. Он стоял на краю обрыва и блестел окнами на всю ширину Камы, будто маяк!
— Вот так ладная дачка, — восхитился я. — А место-то какое красивущее!
И погрёб от берега подальше, чтобы лучше рассмотреть домик. А отплыв, тотчас закричал Лене, чтоб скорее мчала ко мне.
Издали было видно, что домик давно нежилой и что он в любой миг может обвалиться в воду. Под его углом зиял земляной провал. Короткие сваи, на которые этот угол опирался, болтались в воздухе.
Три других угла ещё цеплялись за землю, а вот веранда могла в любой момент рухнуть.
То ли от моего крика, то ли от предчувствия скорого дождя, под кручей, где стоял дом, взялись летать стрижи. А по землистому обрыву побежали струйки песка, полетели комья и камни. В Азии так бывает перед землетрясением, но на Урале их не бывает. Здесь земля просто уходила в воду, обрушивая людские следы, как возмездие.
Ибо Писание гласит: “Царство Небесное подобно мужу благоразумному, который копал, углубился и положил основание на камне; когда же случилось наводнение и подули ветры, то дом не упал, потому что основан был на камне”.
И стало ясно, что капище под берегом было замыслено как попытка берегоукрепления.
Люди наверху (бог знает, дачный ли там был посёлок или старая деревенька) пытались спасти своё жильё, свой жизненный уклад от стихии. А вышло так, что спасали от самих себя.
Ведь это человек повинен в их бедах. Это людской умысел направил на крутояр правого берега поток из созданного для ГЭС водохранилища.
Когда-то его не было, и крутояр был выше, и его стена, уверен, не такой отвесной. Была она более пологой, поросшей кустом и дёрном, так что берег мог противостоять и ветрам, и воде.
И уходил он в воду не подмываемой глиняной стеной, а бережком корневого русла, вода по которому не текла тысячетонным потоком, а звенела на перекатах, что пили кровь у бурлаков, чисто варнаки-беспредельщики...
Дождь пошёл, когда ленивая камская волна плескалась в причал-капище далеко позади. Но разойтись ему не удалось: подул ветер и прогнал тучу. Она ещё повисела над враз осклизневшим берегом, и “падающий дом” истаял в ней, будто призрак.
А мы всё так же шли против течения.
Где-то далеко, в километре от нас, посередине реки, едва видимая во мгновенно взопревшей от внезапного дождя Каме, тяжело ухала баржа.
Но едва выглянуло солнце, и река заиграла яркими бликами, в которые вмиг обратились и вода, и всё, что на ней. А крики чаек заглушили любой шум, кроме плеска волны.
* * *
Вода зарябила. Впереди виднелся коренной берег — скалистый, лесистый, крепкий. Такой не по силам одолеть никакой волне, да и не мерялись они между собой. А мы вплывали в извилистый узкий залив, почти шхеру. Один берег залива дыбился крутизной, другой был пологим, что не редкость на уральских реках. На картах в смартфоне мерцала безымянная речушка, почти ручеёк.
По пологому берегу появились следы человека: мостки, причалы, сараи для лодок. Многие были такого обличья, что, пожалуй, никогда и не ведали, что правильнее называть их эллингами. Хотя кто знает... В Крыму подобные халупы с надстроенными вторыми этажами таки отвоевали право носить звонкое чужеземное имя и теперь приносят владельцам немалый доход. Но здесь не было курортной суеты, здесь просто никого не было. И оттого человеческое присутствие, будь то причалы или мелькающие вдали заборы с кровлями, выглядело куда уместнее, чем парадные эллинги где-нибудь в Коктебеле.
Здесь солировала природа. Бродили по мокрому песку цапли, в траве деловито топталась ондатра, бегали кулики, садились, с лёту пихая жёлтыми лапами воду, утки, ходила под веслом ленивая, непуганая рыба.
И течения не было. От ветра нас прикрыл высокий правый берег, и дождь уже покинул это тихое место, оставив после себя глянцевые мостки, посвежевшую зелень по берегам и лощёную, зеркальную воду.
Казалось, можно было наслаждаться идиллией, но тут я увидел Его. Заметил чуть раньше спутницы, ибо стоял, а Он пока был далеко, так что его едва-едва досягал взгляд. Если смотреть от уреза воды, вероятно, Он сливался с ней.
Потому что на моё: “Смотри! Это же Он?!” — Лена никак не среагировала.
Впрочем, спустя миг напарница показала, “в чём сила”. Сила каяка была в скорости.
Зато, медленно приближаясь к дебаркадеру, у меня было время осознать его величие. Он выпревал из буйных зарослей берега, из того места, где берега залива почти смыкались, оставляя свободное пространство только для русла узкой речушки.
Мне неведомо было, как он здесь оказался, — слишком огромен был дебаркадер для причала дачного посёлка, — но в его поизувеченном временем и средой облике по-прежнему была величавая грозность.
Подул ветерок, и меня таскало по заливу, отчего приходилось отвлекаться на греблю. И потому дебаркадер приближался, как в зуме фотообъектива, увеличиваясь кратно. Только я делал гребок и опускал голову, а следом поднимал, как исполинский монстр масштабировался у меня в глазах.
А вместе с оптикой восприятия изменялось и осмысление дебаркадера.
Издали он был тем, кем был, — стометровый двухпалубный речной вокзалище, место такому на большой реке, на пассажирских линиях. В прежние времена в таких помещалось всё: залы ожидания и билетные кассы, милицейские посты и комнаты матери и ребёнка, буфеты, медпункты и куча вспомогательных служб.
Эти громады колыхались на бетонных поплавках в тяжёлых волнах Волги, Камы, Оки, Печоры, Оби, Иртыша, Енисея. Их многоярусные классицистские надстройки с фронтонами, галереями, ордерными колоннами и резными капителями утверждали власть человека над любой стихией.
Ведь в этих огромных плавучих штуковинах заключалось всё наследие человеческой мысли: здесь была архитектура, многовековой опыт познания вод и освоения морей, дерзкая инженерная мысль. Здесь же обитали комфорт и забота о человеке, его достоинстве и нуждах.
А ещё дебаркадер был воплощённой инновацией, начиная от своего назначения и заканчивая идеей использовать бетонное основание как поплавок.
Только что сошедший со стапелей судозавода где-нибудь в Городце, новёхонький дебаркадер уже был воплощённым наследием цивилизации. И не абы какой, а развитой, вобравшей в себя весь человеческий опыт. В нём пылало яркое пламя Античности и мерцал холодный отсвет хай-тека.
Приставленные к делу, выполняющие утилитарные задачи, имеющие понятные функции, дебаркадеры органично смотрелись на любой полноводной реке. Они гармонировали с водой, что неудержимо бежала в Лету, и направляли её поток к новой гармонии — той, где встречались величественные плотины ГЭС и стремительные перпендикуляры шлюзов. Где мимо неповоротливых барж, толкаемых плечистыми трудягами-буксирами, проносились футуристические “Кометы” и “Метеоры”, распугивая стайки легкокрылых спортивных яхт.
Спустя несколько гребков мне казалось, что “наш” древний скиталец совсем не таков. В нём, как в подряхлевшем аристократе, доживающем свой век в покрытом плющом, заплесневелом замке, ещё угадывались черты величавого облика — осанка, экстерьер, порода. В нём ещё лоск борется с тленом, но всем ясно, чья возьмёт.
И всё же он не был позабыт. С берега на палубу вели мостки, оттуда же была перекинута “воздушка” — значит, есть и электричество. Да и стеклопакеты в некоторых окнах были новые. Их холодная белизна в неряшливой монтажной пене выглядела так же, как зубной протез в стариковской десне.
Я подплыл близко, на расстояние вытянутого весла. Лена, успевшая оплыть дебаркадер кругом, выскочила из-за него на яркой пластиковой лодочке, будто из джунглей выпорхнула тропическая птичка. Я сделал несколько кадров, заставив плавать Лену так и сяк. И всякий раз выходило здорово.
К тому моменту дебаркадер уже нельзя было окинуть взглядом. Вблизи хорошо были видны детали, но не вся картина: шершавые бока поплавка, потёки ржавчины, облупившаяся краска, рассохшиеся балясины, лохмотья разодранной ветром паутины. Теперь дебаркадер был всё равно что скала — древняя, обомшелая, покрытая лишайниками глыба. Такие, по уральским легендам, образуются из застывших от неизжитого горя или нерастраченной ярости людей-богатырей, зверей или сказочных существ, пошедших против мирозданья.
Но снование красной лодочки, в тысячи раз меньшей, чем это замершее чудище, создавало особую атмосферу. Это не был гнев небес, сковавший строптивца в камне. Это не был и постапокалипсис, когда природа пожирает технологическое наследие. Не был это и стимпанк с его одушевлёнными механизмами.
Красный каяк мельтешил и мерцал, не давая моему внутреннему зуму поймать автофокус и сделать тот снимок, что запечатлеет не увиденное, а прочувствованное.
Теперь в дебаркадере виделось нечто тектоническое. Это было словно наследие геологического периода — вывернутая в наш век реликвия древних толщ протобытия. Свидетельство такой жизни, что поди разбери, кто и как там жили-были.
И удивительно: реликвия эта не просто явлена из прошлых эпох — она до сих пор живёт, вопреки сменявшимся государствам и строям, укладам и течению времени. Река забвения будто протекает в стороне, а здесь, в заливчике, почти не различимом с основного хода Камы, в глубине извилистой шхеры, где из древних земель сочится едва заметный ручеёк, — есть отдельный мирок. Совершенный реликт, как в любимой мной в детстве книге Конан Дойля “Затерянный мир”.
Но в “Затерянном мире” люди пасли динозавров на изолированном плато посреди охваченной прогрессом планеты благодаря авторскому воображению.
Сознание писателя совершило немыслимое усилие, чтобы подарить нам этот мир. А тут... По правде сказать, мы с Леной приложили недостаточно усилий, чтобы открыть его. И потому мы его и не открыли — он сам подарил себя нам. Вот бы ещё понять, что же это за мир!
Я подплыл к дебаркадеру вплотную. Погладил его неровный бетонный бок, уже вобравший весеннее тепло. Это тактильное ощущение — не в пример холодной оптике зума — отозвалось во мне куда ярче, чем самый прекрасный снимок. Шершавый бетон был всё равно что серая страница книги.
А что, если так и есть: лёгким переворотом страницы мы с Леной перенеслись не в придуманный, а в настоящий, но иной мир? Туда, где дебаркадер, брошенный на мелководье безымянного камского залива, выглядит как древний зверь, приползший в укромное место умирать.
Его тело ещё держит каркас костей. Бугры мышц шевелятся под свалявшейся шерстью. Из пасти торчат клыки, массивные когти бороздят песок. Но всё это уже тронул тлен. Вместо дыхания из утробы вырывается хрип — всё короче и тише. А плеск волн — всё длиннее и громче.
Но и это было не так! Я оттолкнулся и отплыл на пяток гребков. Нос сапборда разгонял свежую прибрежную ряску ярко-зелёного цвета — она почти сливалась с береговой растительностью. Достав смартфон, я снова навёл зум.
В густой майской зелени легко могло показаться, будто ты на неведомой планете, где человечество добывает унобтаниум, специю или бризол. Что странная смычка техногенности и природы всё же возможна, что заброшенный дебаркадер — тому доказательство, и в будущем так будет повсюду. Зелёная энергетика, биоэтика и прочий хлорофиллический ratio-каннибализм...
Лена сновала на юрком каяке то с одного, то с другого борта огромного дебаркадера, сопевшего на подувшем с Камы низовом мокряке. Она заглядывала в технологические отверстия, пыталась докричаться до кого-то сквозь пустые палубы, галереи и коридоры. Никто не отзывался. Её крик был всё равно что гул ветра, заблудившегося в руинах.
Я возился на надувной доске, которую швыряло в волнах и относило к берегу. Мне некогда было кричать — да и зачем? С расстояния было ясно: дебаркадер пуст. Если на нём кто и жил, то, наверное, ушёл. Возможно, навсегда.
Даже докричись мы — что бы узнали? Прошло полчаса. Ничего не изменилось вокруг, а дебаркадер, не сходя с места, сменил уже столько обличий!
Он был слишком велик, чтобы осознать его с наскока и определить место на полке нашего мирка среди моделей явлений, с которыми мы уже разобрались. Там стоит чайный клиппер — символ ускорения мира и перехода к новому жизненному устройству, предвестник глобализации. Там есть трёхмачтовый галиот с алыми шёлковыми парусами — он заменяет нам веру и надежду. Там нашлось место галеону с чёрными парусами — карикатурному пиратскому судну, ограбившему корабль романтики, что бороздил моря нашей души.
Там стоит много чего. Ведь куда проще жить, когда всё расставлено по полочкам. Но этот дебаркадер... его невозможно поставить на полку.
И потому он остался в заливе у Верхней Хохловки. Да и сам залив остался позади.
Жилец-хозяин дебаркадера всё же появился. И нашему визиту он не обрадовался. Это был мужчина в годах — седой, смурной, одичалый в манерах, но не утративший цельности облика. Они с дебаркадером были друг другу под стать.
Хозяин не обругал нас и не прогнал, но и не позволил взойти на борт. Этот человек дал понять: мы неуместны в его мире. Только он не понимал, что его мир отныне не затерян. Или понимал — и от этого-то особенно досадовал...
* * *
Теперь мы шли вниз по течению, возвращаясь к базе каякеров. Казалось бы, река должна помогать, придавать лёгкости, но вышло наоборот.
Какие-то новые струи обтекали доску то справа, то слева, заставляя постоянно выравнивать курс. Удивительно: теперь мы двигались вместе с потоком, но перестали его видеть, а значит, не могли предугадывать.
Всё как в жизни. Ты замечаешь её лишь тогда, когда она бьёт тебе в лицо. А когда течёшь вместе с ней, кажется, будто ничего нет. Что всё застыло, и только ты отчаянно барахтаешься, пытаясь удержаться на плаву. Не понимая, что эта суета и есть течение.
Но моя мысль не текла вместе с водой. Она, подобно телу после долгой зимы, только пробуждалась от спячки. Этот перпендикуляр посреди бегущей реки был всё одно, что не до конца вбитый гвоздь... Мысль отчаянно цеплялась, стараясь не оборвать тонкую нить, что теперь связывала её с дебаркадером.
А он остался позади... И я понял, что между мыслью и этим древним таилищем миров и смыслов нет никакой нити. И если мысль моя — гвоздь среди реки, то дебаркадер — тот молоток, что должен вбить её до дна. А мне потребно плыть дальше.
Течение усилилось, видать, где-то выше дождь прошёл, не чета нашему, и вода теперь бурлила, пузырилась, ходила беспокойными струями. За те три часа, что мы болтались по Каме, кроме давешней баржи, не повстречалось нам ни одного судна. Пару раз за кисеей дождя мелькнула моторная лодка, и всё.
В этой мертвеющей красоте вяз взор, глох всякий звук. Отчего бы здесь не исчезнуть и мысли, да и чувству тоже? Ведь случись сейчас чудо — снимись затерянный дебаркадер со своей стоянки и выплыви на стрежень Камы, — кого бы это поразило?
Да, ниже по течению плотина ГЭС и шлюзы, но до них поди доберись. Скорее, канешь в глубине, не дойдя и до стрежени. Был же пример январского побега дебаркадера у набережной Перми? Правда, сейчас не зима, а исход весны, почти лето. Да какая разница, какое время года, если настали иные времена!
Теперь уже с правой стороны от нас мелькнул жуткий причал-капище. В его выскорье взбивалась жёлтая неопрятная пена, а наносов прибавилось. Перемена погоды, которую мы почти не ощутили в заливчике, обернулась переменой времени. Должно быть, так и работает time machine. Но перемена — не значит утрата.
Дача над обрывом всё так же болталась между землёй и водой, опираясь на воздух сваями. А может, это и не воздух, а незримые струи волхвования и чародейства, что вились над наспех воздвигнутым капищем, подпирали её, тем самым сохраняя прежний уклад. Тот, когда и река была другой, и люди по её берегам жили иной жизнью.
Но что толку?! Музей Хохловка хранит наследие, но уже никто не знает, почему полуостров, на котором он стоит, называется Варначом. Бурлаков-варнаков уничтожило развитие судоходства, в том числе взявшиеся бегать по Каме пароходы, первые из которых построили в Пожве, выше нас по течению.
Пароходы во всём мире были порождением прогресса. Но не здесь, не на Каме. Камские пароходы были порождением горнозаводской цивилизации, чья особая, камская ветвь оставила яркую вспышку в виде жизненного уклада, неисчислимого количества судеб, технологических новинок и хозяев-самодуров. Все они в прошлом, все они сработали на прогресс и были им погребены, не вписавшись на вечном камском разбеге в новые времена.
Бурлацкому промыслу время отмерило больший срок, нежели пароходам. Столетиями бурлаки тянули грузы против течения, помогали ходить судам и вниз, снимая их с мелей, протаскивая через перекаты, распауживая и запауживая от груза. Бурлаки были первыми, кто показал реке, что, куда бы она ни текла, ходить ей можно хоть как.
Да, лодка под парусом идёт по воде хоть как. Но много ли она везёт? Она везёт человека, а в час, когда на берег ступила тяжёлая нога бурлака, рекой пошло человечество.
Камский пароход, едва ступил на воду, сразу же повёз грузы, не чета бурлацким ватагам. Появились буксиры, и один тягач “Редедя, князь Косожский” имел мощность в две тысячи даже не людских, а лошадиных сил.
И по реке пошло уже не человечество — по ней пошёл прогресс. От первых буксиров на Каме не прошло и сотни лет, как она сама стала его частью, протискиваясь через лопасти турбин электростанции.
Что тогда говорить про Хохловский завод! Он был закрыт полторы сотни лет назад, ещё в добуксирную эпоху, но его следы смыло в иные времена. Под толщей былых смыслов та же участь постигла и название Варначьего полуострова. Ведь то было время воплощения великих замыслов, что несутся над тихой жизнью, как буйные ветры.
Памятником их величию стала плотина ГЭС, перегородившая Каму чуть ниже устья Чусовой и создавшая рукотворное море. Его ложе наполнялось несколько лет, погребая под толщей воды леса, поля, угодья... И, конечно, разную селитьбу — куда без этого!
И пусть в целом процесс был не столь трагичен, как при создании того же Рыбинского водохранилища (там под воду уходили целые старинные города, а отселённое население исчислялось десятками тысяч), камские воды поглотили нечто большее.
На Волге исчезал уклад — хлебопашеский, купеческий, многолюдный, — но не весь. Б’ольшая его часть сохранилась и доныне неплохо представлена.
А вот Камское водохранилище похоронило уклад целиком. Из городов полностью исчез лишь Дедюхин — самобытный заводской город в верховьях Камы, выросший на соляных промыслах. Нижележащие города уцелели, но их суть была утрачена безвозвратно. Ведь, в отличие от Дедюхина, они были горнозаводскими.
“Эка невидаль! — возразят мне. — Разве мало их осталось на Урале? Да их, в той или иной сохранности, и сейчас полно!”
Что ж, и это верно! Но камские городки имели особый уклад. Ведь что такое классический горный завод?..
Это завод при пруде небольшой реки. Все механизмы работают силой воды. Поблизости есть река покрупнее. Она используется как путь для доставки продукции в хаб. То есть это всё равно продолжение завода, как бы дорога-узкоколейка, ветка, которая подаёт грузы на узловую станцию, откуда уже формируются составы для следования по всему свету.
Таков Кын на Чусовой и множество заводов выше — Усть-Утка, Ревда, Полевской. Такими были Молебка и Суксун на Сылве. Все они использовали Сылву и Чусовую как собственные реки. Эти реки, можно сказать, принадлежали заводам в складчину.
Но камские горные заводы построились отнюдь не на речке-узкоколейке, а на магистрали, урвать которую не по силам было никому. И это отразилось как на укладе людей, так и на образе мысли. А ещё на широте кругозора, на восприимчивости к новому, на чуткости к внешнему и любви к новшествам. И мысль, в первую очередь инженерная, техническая, на камских горных заводах была свежа, как речной бриз.
Здесь ничего не росло вверх и вширь, а будто бы расплёскивалось щедрыми брызгами. Здесь были опробованы многие новинки, затем ставшие в металлургии общим делом. На этих берегах деловито ухватились за идею паровой силы и, хоть и кривовато, воплотили её в одни из первых в России пароходов, а между цехами проложили железные дороги. Новый технический мир, может быть, и не пришёл сюда наперёд всей России, но растекался здесь куда более разгульной волной.
Эта волна его и погубила. На краю света и прогресс оборачивался краем. И камские горные заводы не по воле, а сдуру, с разбегу заскочив на острие прогресса, не пронзили этот край строчкой стального шитья. И вместо последнего шага вперёд шагнули в камские воды.
Камское море не погребло Пожву и Майкор, Чёрмоз и Добрянку, Полазну и Хохловку. Они устояли, будучи выстроенными — как всякая горнозаводская селитьба — на неудобных, никчёмных для производства холмах. Вода погребла то, что было внизу — их наследие и вековой жизненный уклад, подобного которому нигде больше не сохранилось.
Чудом уцелевшие артефакты в виде церковного здания, домны в Пожве и торчащей из воды затопленной заводской трубы там же — это лишь призрачные осколки, испаряющееся в тьме времён видение, почти легенда, осколок невероятной, почти что иной цивилизации.
Нечто такое же тихое, затаённое, неведомое и трудноосмыслимое, как и дебаркадер.
Впрочем, такое ли неведомое?! Ведь если остановиться на миг, даже если бежишь по бурной реке на смешной надувной доске из поливинилхлорида, встать посреди воды во весь рост и призадуматься, пока ещё не показалась за поворотом полуострова Варнач упирающаяся в плотину ГЭС речная ширь, то так ли всё сложно?
Вот поверху, за еловым лесом, карабкающимся по скалам, ершатся тесовые кровли деревянных церквей в музее “Хохловка”. Утратив камское горнозаводское наследие, человечество собрало эти истлевающие реликвии, свезло сюда, чтобы не утратить память хотя бы о том, что было до...
А что там было? Многотрудная и сложная жизнь, с появлением солепромыслов ещё больше усложнившаяся. Ведь соледобыча — это уже индустрия. Выходит, утратив камские заводы, мы всё же сберегли им предшествующее — деревянные варницы и рассольные башни. Мы воссоздали и их, и технологии. Впрочем, вернее называть их техническими решениями. Хотя, по правде, они не выглядят ни решениями, ни техникой. Они будто происходят из веков, из вековой народной мудрости и опыта.
Так что же мы тогда утратили, если здесь, в Хохловке, на огривье Варначьего полуострова, сбережено столько опыта?
Быть может, там лежат попытки исправить будущее, забыв о прошлом? Ведь если камская соледобыча — это индустрия, зиждущаяся на накоплении опыта и кропотливом поиске решений, то прогресс — это всегда дерзкая, выходящая за рамки обыденного мысль. Та, что бежит и впереди помыслившего, и впереди родившего его времени.
Выходит, на дне реки погребены следы этого беспримерного скачка? Там покоятся руины опережающих свой день мыслей. А что тогда вокруг! Разве не прогресс смывает в воду дачные посёлки и старые деревни и делает это с такой силой, что защищаться приходится архаикой новодельных капищ? Разве не забег в будущее зашвырнул тысячетонный поплавок дебаркадера в тайный, затерявшийся залив?
Откуда-то с середины реки, из осевшего на воду тумана, пришла плавная волна и тряхнула так, что я чуть не свалился за борт. Это вниз по течению катер “Костромич” вёл сбитый из брёвен плот размером с городскую площадь.
Ведь по Каме до сих пор сплавляют лес. Пусть сейчас это делают и с помощью катера, но самой традиции куда больше лет, чем было отмеряно горным заводам. Выходит, ничто не исчезает бесследно, и всякому накопленному опыту находится применение, хоть в какие времена и хоть при каком укладе...
Всё со всем сообщается, одно истекает из другого — и от веку так. Приходит срок, и древнее, исконное, казалось, навсегда забытое, извлекается из пыльных хранилищ опыта и обращается в пользу людям. Но почему тогда дебаркадер позаброшен в литоралях камского залива? Отчего ему не нашлось места на большой реке, текущей через эпохи, времена и всякую жизнь?!
Ведь убери “Каэску” (так ласково, словно трудягу-коня Савраску, прозывают катер-плотовод), поставь на брёвна шалаш-вшивик для плотогонов — и, кажется, из гулких ветров, завывающих в скальных бастионах Варнача, послышится матерок бурлаков.
Но плотогон раньше гнал плот по всей Каме, а бывало, и по Волге, в безлесые саратовские степи. Теперь буксир толкает древесину лишь до КамГЭС, откуда её захапом выбирают на берег и железной дорогой растаскивают по бумкомбинатам.
Плотина ГЭС подняла уровень воды, облегчив судоходство, но выходит, прежний опыт человечества всё же ограничивается прогрессом. Разве прогресс не должен вбирать его целиком? Разве в нём нет места бревну? Только щепкам, измельчённой и спрессованной в фанеру массе… А если так, быть может, и “затерянному дебаркадеру” настанет время вернуться, как его трижды воскресавшему собрату на пермской набережной?
Что ж, вероятно, так и работает любая индустрия. А ведь наш век — это уже даже не индустриальный уклад. Перегородив реку плотиной, подчинив силы природы, заставив вращать турбины и давать электричество, мы направили физику глубже, чем на проникновение в тайны Земли, как о том грезили наши предки, бурившие толщи деревянными трубами...
Теперь мы стоим на пороге тайн бытия, а в кое-какие, быть может, уже и проникли. Но для чего? Если и без этих тайн всё со всем сообщается: пространство и время, эпохи и смыслы, уклады и память, разум и чувства.
Да и любая материя теперь пронизываема и проницаема уже не атомом, не электроном, но пронзающей их мыслью. Беда в том, что и эта мысль как бы тоже уже не с нами. Она оторвалась от нас и существует отдельно.
Выходит, отпустив мысль, теперь мы — бездушные и бездумные электроны, мчащиеся сквозь ледяной Космос. Стоило ли тогда воздвигать цивилизацию и крепить ею человечество? Долго и трудно слеплять его в единое целое: организм, общность, новый храм… И всё это для того, чтобы затем разрушить этот храм неостановимым бегом?
Кем мы стали на этом пути, бегуны без цели, птицы без крыльев, хозяева жизни без имущества и писатели без книги? Вот я — беспомощный, растерянный плотогон нелепого плотика посреди большой реки… И здесь и сейчас он моя единственная опора...
Доску под ногами опять качнуло. Волны не было, буксир-плотовод ушёл вперёд. Это легонько ткнулась в сап красная лодочка Лены.
Моя спутница заглядывала мне в лицо снизу вверх и говорила, смеясь синими, как отражающееся в успокоившейся реке небо, глазами:
— Зря я тебе свисток дала, надо было себе оставить, голосом до тебя не докричаться. О чём задумался?
— Да так... Слушай, Лена, а расскажи-ка мне про завод?
— Про завод?
— И про музей, и про то, что на дне.
— Что рассказывать... Вернёмся в город, и я дам тебе пару книг...
Мы подплывали к базе каякеров возле уцелевшей конторы утопшего завода. Здесь, в заливчике, вода была спокойной, как в озере. Стрекотали лодки — это спешили на воду рыбаки, ведь у рыбы после дождя жор.
За верхушками елей блестели уже обсохшие лемеха деревянных церковок Хохловки. По небу гуляло разноцветье, сбиваясь в радугу, а затем её коромысло вознеслось над заливом.
— Нет, то, что я хочу услышать, пока не записано в книгу... — сказал я себе, потому что остался на воде один. И не захотел продолжать эту мысль...
Быстроходный каяк Елены уже давно ткнулся в поросший свежей хрусткой травой берег. А между мной и берегом по-прежнему была вода. Как и между всеми нами и затерявшимся на Земле дебаркадером…
2025
РАЧУНЬ Алексей родился в 1976 году в городе Кунгуре Пермской области. Публиковался в изданиях “Дружба народов”, “Парус”, “Гостиная”, “Традиции&Авангард”, “Вещь”, “Дальний Восток”. В 2023 году вошёл в лонг-лист Национальной премии “Большая книга” с романом “Почему Мангышлак?”. Живёт в Перми.