КРИТИКА
АНАТОЛИЙ АНДРЕЕВ
МИССИЯ – ПРОСВЕТИТЕЛЬ
Размышления над книгой эссе и стихотворений М.Г.Халилова “Эпоха многоточий”
Феномен Халилова: ключ к личности
В литературных и читательских кругах России имя Мамеда Гаджихалиловича Халилова известно многим.
Кто-то знает о нём как о колоритном, харизматичном дагестанце, возглавляющем писательскую организацию Ярославской области; кому-то он известен как эффективный функционер Союза писателей России; кто-то восхищается им как организатором литературно-культурных мероприятий, проводящихся в Ярославской области с федеральным размахом и резонансом (попасть на такие мероприятия стремятся многие); кто-то наслышан о нём как об известном дагестанском поэте и прозаике, пишущем на русском языке; кто-то убеждён, что он авторитетный переводчик, знающий чуть ли не с десяток языков; кто-то раз за разом обращается к нему как к критику — острому, но объективному.
Никто не спрашивает, откуда у этого человека столько времени, сил и энергии — но все почему-то уверены, что всего этого добра у Мамеда Халилова в избытке.
Уверен, что никто не скажет, что я преувеличиваю. Имя этого человека не просто популярно; оно всегда произносится с неизменным оттенком уважения, переходящего в почтительность.
Он иногда с честью и неподражаемым достоинством называет себя “просветителем”. Не поэтом, писателем, культуртрегером, популяризатором, миссионером — именно просветителем. А кто такой просветитель?
Просветитель, в моем понимании, — это человек, который умеет ставить других людей перед судьбоносным выбором и при этом умеет подводить людей к принятию верных решений. Прививает чувство ответственности за свои поступки.
Просветитель объединяет людей не харизмой, не личным обаянием, а тем, что ему не принадлежит: ценностями. Хотя парадоксальным образом делает это с помощью своей харизмы. И это самое крепкое объединение людей в мире. Крепче не бывает.
“Содержание моей книги — я сам”
Теперь самое время перейти к анализу некоторых граней творчества М.Г.Халилова.
В данном случае нас будет интересовать недавно изданная книга: “Эпоха многоточий. Книга эссе и стихотворений”. (Москва, издательство “У Никитских ворот”, 2025.)
В черновом наброске пушкинской неоконченной статьи, который литературоведы не мудрствуя лукаво озаглавили “О прозе”, сказано, как вырублено в камне: “Точность и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат”.
На что ориентируется проза М.Халилова?
На точность, краткость и смыслонасыщенность. Минимум средств — максимум содержания, которое литература берет у реальной жизни.
Мы говорим о прозе, хотя собственно художественной прозы в рассматриваемой нами книге почти нет (несмотря на то, что в творческом багаже Халилова её достаточно много). Зато писатель представлен здесь одной из самых ярких и впечатляющих своих граней — эссеистикой. Почему вместо художественной прозы Мамед Гаджихалилович предпочел иную прозу — эссеистическую?
Мой ответ таков: просветителю художественной прозы мало, просветителю рано или поздно необходимо “открытое”, то есть не художественное или не стесненное рамками художественности обращение к аудитории со своим, личным словом.
В жанре эссе автор в свободной форме выражает свою точку зрения, полагаясь, как правило, на собственный опыт. Эссе не имеет чётких жанровых границ. Литературоведы относят к этому жанру философскую, литературно-критическую, историко-биографическую и публицистическую прозу.
Русское слово “эссе” произошло от французского essai, которое, в свою очередь, имеет латинский корень exagium — “взвешивание”. Еssai означает “опыт”, “пробу”, “попытку”. Основателем жанра считают не кого-нибудь, а французского философа Мишеля Монтеня. В конце XVI века он написал работу “Les Essais” (“Опыты”), она и дала название всем дальнейшим произведениям такого рода. Разнообразные размышления философа объединила только личность их автора. Как писал Монтень, “содержание моей книги — я сам”.
Эссе — коварный жанр.
Автор, казалось бы, не претендует ни на статус философа, ни на лавры писателя, он выражает свой, заведомо субъективный “опыт”. Однако автора судят и как философа, и как художника одновременно — судят с объективных позиций.
Одно из самых глубоких и одновременно самых впечатляющих эссе у Халилова — “Феномен скотобойни. Необратимый процесс разрушения духовного здоровья нации уже начался?”
Конечно, отсылка к К.Воннегуту здесь очевидна (имеется в виду аллюзия на широко известный антивоенный роман “Бойня номер пять, или Крестовый поход детей”). Однако роман Воннегута — только культурная цитата. Пафос эссе Халилова — из нашего времени и адресован нашей цивилизации. По сути, это стихотворение в прозе.
“Ищите ответы в унынии осиротевших, безлюдных деревень — в гулкой тишине заброшенных храмов обострится ваш слух, и вы услышите ответы...
На заросшем погосте погрустите о незнакомцах, лежащих под потускневшими пирамидками из жести — во вздохах ветра вы услышите ответы...
Пройдитесь по бесконечным дорогам, ведущим неведомо откуда и куда, — на черте горизонта заструятся ответы...
Посидите ночью в поле у костра и побудьте наедине с вечностью и звёздами — в обнажённой совести замерцают ответы...
Ищите истину на пожелтевших от времени семейных фотографиях — в глазах отцов и матерей, сквозь время с надеждой вглядывающихся в ваши зрачки, вы прочтёте ответы...
Ищите ответы в себе самом. Вглядывайтесь в себя, откиньте напластования, чужеродные вашей глубинной сути, и вернитесь к себе изначальному, к себе — ребёнку. И призрак бойни растает в потоке созидания...
Мир вам”.
Сплав документалистики (начало эссе), риторических вопросов (“Послушайте! Что со всеми нами происходит? Откуда наша чёрствость, наше равнодушие и безразличие ко всему, что непосредственно не связано с потребностями нашего собственного желудка?”) и предлагаемых лирико-философских ответов в художественном ключе придают именно эссеистической форме эпохальное звучание.
Это не эпоха диктует просветителю правила игры; это Халилов формирует собирательный образ “эпохи многоточий”. Просветительская интонация выстраивает многоплановость эссе: “Я не претендую на роль пророка и не открою вам истин, которых бы вы не знали сами. Но я освежу и подстегну вашу память, чтобы вы вспомнили позабытое...”
У М.Г.Халилова достаточно много — точечных! — литературно-критических эссе о великих творцах: “К 225-летию А.С.Пушкина”, “Слово о Н.А.Некрасове”, “Две стихии в одной душе. Романтизм и реализм в творчестве М.Ю.Лермонтова”. Просветитель-эссеист здесь ориентируется на знаковые “звезды первой величины”, чтобы не сбиться с пути.
На что обращает внимание писатель прежде всего?
На главное — на “смысла высокую суть”. Вот строки о поэте — нашем современнике: “Смысловая насыщенность и напряжённость стиха, исповедальность, благородство чувства и при этом чистота и прозрачность поэтического языка, пророческая весомость чётко акцентированной мысли — всё это придаёт произведениям М.Ахмедова как философскую фундаментальность, так и художественную достоверность и убедительность. А энергия его стиха, обусловленная самим строем аварского языка с его богатой ритмикой и уникальной мелодикой, ещё больше усиливает пронзительную лиричность его поэзии”.
Но есть в книге и несколько выбивающаяся из ряда “высокое о высоком” рецензия с признаками эссе: “Строки, рождённые временем”. Это рецензия “на сборник стихов “Рабочая муза”, где под одной обложкой собраны стихи почти всех поэтов-моторостроителей, которые работали или продолжают работать на этом славном предприятии”. Литератор-рецензент вряд ли бы заметил этот сборник; просветитель его заметил и отметил. Почему?
Потому что стихи “передают атмосферу и аромат эпохи”, “удивительно точно передают дыхание времени и его динамику”. С помощью таких стихов, пусть и несовершенных, но рождённых “чистой душой и пламенным порывом наивной, но светлой мечты”, мы пытаемся “найти рецепты, которые помогли бы излечить современное, смертельно больное общество от многочисленных язв”. Становится понятно, почему эта рецензия попала в книгу: именно такие рецензии на малозаметные в собственно художественном отношении, но чрезвычайно значимые в отношении культурно-общественном “сборники”, как ни парадоксально, оправдывают “присвоенный” “Эпохе многоточий” жанр книги. Книга дает внутренне цельный портрет эпохи — собирает его из разных “точек”. И да, без поэтов-моторостроителей портрет эпохи был бы неполон. Поэт-просветитель улавливает это чутко и без фальши.
Среди литературно-критических эссе отметим, пожалуй, самую большую подборку, относящуюся не к классикам, а к писателям-современникам. К таковым относятся эссе о прозе замечательного вологодского прозаика Натальи Мелёхиной “Яблоня на обочине”; о трилогии К.Зиганшина “Путь длиною в столетие. Некоторые философские и культурологические аспекты трилогии К.Ф.Зиганшина “Золото Алдана”; эссе, посвященные ярославскому поэту В.Серову (“Третий вариант судьбы”); осетинскому поэту Казбеку Торчинову, автору романа в стихах (sic!) “Зейнап”, написанного онегинской (!) строфой (“Тропой безотносительных истин”) идр.
“Я не знаю, что такое поэзия. И никто не знает. И слава Богу, что не знает. Когда смертные узнают это — поэзия исчезнет. Останется математическая проекция вечно меняющейся бесконечности на неподвижную и ограниченную плоскость.
Но, Бог милостив, думаю, что до этого дело не дойдёт” (эссе “Определение поэзии”).
Когда повествователь-эссеист приближается к границам непознаваемого, его тексты становятся похожи на стихотворения в прозе. Смыслы уступают место лирической стихии чувств. Таковы в основе своей эссе “Феномен скотобойни”, “Определение поэзии”, “Нечто о бездне”.
Эссеистическая проза обнаруживает грани, которые позволяют воспринимать её как поэзию. Что на языке науки означает примерно следующее: мир един, человек един, познание едино. Чтобы выстроить свою картину мира, надо собрать собственную конфигурацию многоточий.
Вот еще одно определение просветителя: это личность, которая представляет собой точку сборки многоточий...
“Идти по грани”
В упомянутом уже наброске “О прозе” А.С.Пушкина о стихах сказано следующее: “Стихи дело другое (впрочем, в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно водится (курсивом выделено мной. — А.А.). С воспоминаниями о протекшей юности литература наша далеко вперед не подвинется)”.
Мысли — маркер содержательности, культурной значимости, “без них блестящие выражения ни к чему не служат” (курсив мой. — А.А.)”. “Блестящие выражения” (“завитки вокруг пустоты”, как любит говорить Мамед Гаджихалилович, пользуясь выражением Блока) не являются целью и сверхзадачей поэзии Халилова. Её особенность в другом.
Стихотворение “Эпоха многоточий” мною воспринимается как программное не только потому, что оно дало название всей книге.
Я пел закаты и восходы,
И песни были как мольба,
Но сердце жаждало свободы —
И я изжил в себе раба.
И вызов бросил я сословью,
Не захотев идти вослед.
Я ненависть развёл с любовью
И с тьмою разграничил свет.
Я знал — свобода достижима
Для тех, кто не играет роль,
И выбрал долю пилигрима:
И пыль дорожную, и соль...
...................................................
Пришла эпоха многоточий —
Она безвременья страшней:
Ни света дня, ни мрака ночи —
Игра неоновых огней...
Так отчего ж томят закаты,
Откуда этот долгий стон?
Ужель своим стихом крылатым
Я захлебнуться обречен?..
Лексический, интонационный и ритмический строй стихотворения является своего рода цитатой из “золотого века русской поэзии” — цитатой из эпохи культа мысли в стихе!
Но выстраиваются смыслы (“суммы идей”) уже по правилам нашей эпохи, которую М.Халилов полемически называет “эпохой многоточий”.
Почему — полемически?
У светлой памяти классика аварской литературы М.А.Ахмедова (который, кстати, был другом М.Г.Халилова) есть такие строки (перевод с аварского А.Аврутина):
И понял я, что и в часы безвременья,
Когда и не раб может спину согнуть,
Лишь Бог мне даёт и слова, и терпенье,
И высшего смысла высокую суть.
“Часы безвременья” VS “эпоха многоточий”... Тут дело не в “блестящих выражениях”, а в разном понимании сути эпохи — возможно, сути человеческого времени. Между строк угадывается ещё одна интертекстуальная цитата: Магомед мне друг, но истина дороже — потому что она является основой истинной дружбы.
Почему я воспринимаю стихотворение “Эпоха многоточий” как программное?
И сам на дервиша похожий,
Всю жизнь я шёл на свет звезды.
Что это такое, если не образ просветителя — бескорыстного мудреца, призвание которого “ненависть развести с любовью и с тьмою разграничить свет”? Это программа жизни и творчества одновременно: служить добру, непрерывно учась, точечно прикасаясь к истине, получая при этом моральное право учить других.
В стихотворении “Выбор” бескомпромиссное стремление к познанию, к самопознанию как высшей свободе выражено особенно убедительно:
В боренье чувства и ума
Разверзлась бездна предо мной,
Где нераздельны свет и тьма,
Сойдясь в безмерности двойной.
..........................................................
И знать о том нам не дано,
Что нас погубит — мрак иль свет.
Идти по грани суждено,
Ища прижизненный ответ.
При очень внимательном прочтении в поэтическом блоке можно обнаружить высшую концептуальную точку — скрытую кульминацию книги. Это момент (точка!) превращения просветителя в исследователя. Потаённая точка увеличивает и усиливает потенциал поэтического отношения, заставляя мерцать новыми гранями привычные, казалось бы, вещи.
Закатом истекая, день погас:
Межвременье короткое настало,
Но звёзды сотнями лучистых глаз
Небесное пронзили покрывало.
.........................................................
Неправду говорят календари —
Велят не числа пробудиться зёрнам,
Росток стремится к сполохам зари
Затем, что мало воздуха под дёрном.
Недвижна жизнь, и нескончаем день,
Под чёрным солнцем горестней, чем ночью:
Сознанье и мечты уходят в тень,
Всё больше доверяя многоточью...
(“Апрель 2020 года”)
Строго говоря, “многоточье как инструмент познания” в науке называется диалектика, точнее — тотальная диалектика. Вот если можно почувствовать, воспринять чувствами концепт “тотальная диалектика”, то оптимально сделать это через поэтическую версию Халилова: многоточие, некий аналог нейросети, связывающей точки в одну глобальную точку...
Название книги — “Эпоха многоточий” — обретает смысловые грани, которые можно описать следующим образом: перед нами интерпретация поэтической версии Ломоносова “открылась бездна, звёзд полна; звездам числа нет, бездне — дна”. Халилов сам становится точкой в безмерном культурном космосе — точкой, вмещающей в себя всё, самоё вещество культуры.
Да, всё течёт, всё меняется, однако неизменность точек тоже никто не отменял... Всё сложно.
Стихотворение Халилова “Ночные мысли”. Лично я воспринимаю это стихотворение в связке с предыдущим (“Апрель 2020 года”), и все сказанное о первом в полной мере относится ко второму.
С возрастом всё больше тайных знаков,
Всё плотней, но говорливей тьма.
Этой речи смысл неодинаков
И во многом странен для ума.
.........................................................
Ясных требует ответов полночь,
Там, где явь перетекает в миф,
И нельзя надеяться на помощь —
Ибо слитны камень и Сизиф.
.........................................................
Счастье, если сам послужишь мерой,
Оживляя духом пустоту,
И лучом, в бесформенности серой,
Обозначишь стёжку в высоту.
Дышат времена забвенья стужей,
И не греют мёртвые слова,
А просвет в сокрытое всё уже,
И всё гуще ночи кружева...
Здесь метафоры глубоки и оригинальны. Некоторые строки, даже целые фрагменты “точки-глыбы” просто требуют восстановления первородного смысла (точки отсчёта), чтобы затем уже приступать к собственному толкованию.
Так, например, миф о Сизифе заключает в себе многослойную метафору жизни человека. Главное здесь — обречённость Сизифа на роковую беспросветную судьбу и, вследствие этого, на бессмысленный тяжкий труд. “Слитность камня и Сизифа”, неотделимость человека от судьбы, уходящей истоками своими во “власть говорливой тьмы”, — вот что пока определяет особенности нашей “эпохи многоточий”. Мы самоуверенно пытаемся управлять культурными смыслами — но сами смыслы эти давно рассеяны нами же самими: “Вместо склепа мифов — кенотаф” (“пустая могила”, памятник на том месте, где нет останков покойного). “Ни костей привычного, ни шерсти”: это отсылка к шумерской мифологии, где части животных воспринимались как строительные элементы Вселенной.
Что если мы выбрали своим слабым разумом всесилие зла?
Отсюда многозначная концовка — предостережение мудреца-просветителя:
Дышат времена забвенья стужей,
И не греют мертвые слова,
А просвет в сокрытое всё уже,
И всё гуще ночи кружева...
В этих двух стихотворениях Халилов дал свои “подстрочия к языку хаоса”, совмещённые с “подстрочиями к языку культуры”, прошёлся по граням, скрепляющим мифы и культуру. Вопросов здесь больше, чем ответов. Всё зыбко, неоднозначно. Но это то, чем мы живём, тот воздух культуры, которым мы дышим. Поэт не дает готовых решений, он заставляет нас думать, обозначая масштаб культурных проблем.
Указанные лейтмотивы поддержаны во многих стихотворениях, составляющих один из поэтических разделов книги “Эпоха многоточий” (“Глас вопиющего...”, “Подранки эпохи”, “Век лукавый” идр.). Но есть и иные разделы, где “мечта и любовь” становятся не декларацией, а иной гранью жизни “просветителя” — нашего условного лирического героя, как в стихотворении “Курортный роман”.
Приникнув к моему плечу щекою,
— Поговори со мной, — ты шепчешь жарко
В притихшем к вечеру безлюдном парке,
Где воздух густ от запаха левкои.
В глазах твоих я вижу грусть немую —
Начало одиночества ночного,
Но нужное сказать не смея слово,
Я молча руку смуглую целую.
Что значат разговоры? Рябь на море.
И что они изменят в грубом мире?
Томит другое — значимей и шире —
Над морем полыхающие зори.
Сошлись случайно — разойдёмся вскоре,
Но всю тебя я заберу с собою,
Пронизанную запахом левкои,
Чтоб помнить это золотое море...
Казалось бы, не очень похоже на образ сурового и аскетичного просветителя-дервиша. Но “просветитель” (наш условный герой) и в лирической точке — в одном мгновении (он и она) — успевает различать вечное (“золотое море”). “В каждом миге — тайна”: так будет сказано в другом стихотворении (“Чудо жизни”).
Перед нами своеобразный сплав поэтики “золотого века” русской поэзии, поэтического суфизма (в широком смысле — восточной рассудительности, склонности к рефлексии), восточной (дагестанской, прежде всего) образности и символики, а также, как ни парадоксально, кантианской рациональности с нотками “просветительской”, афористичной античности.
В общем и целом такой культурно-художественный “сплав”, чтобы не сказать нарратив, смотрится сегодня вызовом одномерным, хотя и “блестящим” “завиткам вокруг пустоты”, свойственным ревностным последователям “серебряного века” русской поэзии.
Открытой полемики М.Халилова (и, шире, дагестанской поэтической школы, представленной в книге именами Расула Гамзатова и Магомеда Ахмедова) с обожателями “стиля ради стиля” в книге “Эпоха многоточий” не наблюдается (да и зачем?); однако культурного противостояния мультикомпонентного “сплава” с “серебром высшей пробы” нельзя не замечать.
Что ж, посмотрим, — “а там увидим, что прочней…” (Ф.И.Тютчев).
Время покажет.