В КОНЦЕ НОМЕРА
Из почты редакции
АНАТОЛИЙ КЛЮЧНИКОВ
ИЗ ЖИЗНИ ТРУЖЕНИКОВ ТЫЛА
Мой отец, Ключников Викодий Миронович, родился в 1928 году и пошёл работать с 14 лет, так как шла война, на фронт забирали всех, кого только можно, и поэтому рабочих рук везде не хватало. Он работал учётчиком в колхозе имени Крупской (село Багряш Самарской области). Его семья жила при этом в наихудших условиях, связанных с прошлым...
А начиналось всё так.
Когда в Поволжье, как и по всей стране, начали принудительно создавать колхозы, то его отец (мой дед), Ключников Мирон Степанович, 1886 г. р., бросил всё хозяйство и уехал жить в Самару, так как был риск попасть под раскулачивание из-за того, что его семья имела три лошади, тогда как по нашему Поволжью спустили норму о том, что кулаком надо считать того, у кого имеется хотя бы две лошади.
Три лошади не появились просто так. Когда-то по стране ещё при Ленине объявили нэп, дали возможность зарабатывать, и самые деятельные жители съехали из Багряша, основали отдельное поселение, которое назвали Мироновкой — по имени моего деда. Разобрали свои дома, бани и сараи, перевезли на новое место и снова собрали — долго ли? Этот бизнес они оформили как “товарищество по обработке земли” (ТОЗ): вместе пахали, сеяли, продавали зерно государству, делили прибыль.
Но потом страна взяла курс на создание колхозов, и все эти ТОЗы сделались, по сути, врагами государства, её нового курса... и Мирон Степанович бросил всё и уехал в Самару.
Но его жене, Пелагее Ананиевне, 1884 г. р., там жить не нравилось: она не могла жить в городе, плакала и просила вернуться на родину, и поэтому после того, как в колхозах работа наладилась, он вернулся со всей семьёй в Багряш и нанимался на работы по строительству колхозных конюшен, сараев и т.п.
Тем, кто знает, как сегодня ведётся оплата разовых строительных работ, сразу скажу, что в то время всё работало совсем не так: все вот такие “шабашные” бригады получали оплату в таких же трудоднях, как и остальные колхозники, а за окончательным расчётом приходили только поздней осенью, — после расчёта с государством, когда по бухгалтерскому учёту становилось понятно, насколько выполнен план по сдаче с/х продукции, и сколько осталось излишков сверх плана — вот с них-то стоимость одного трудодня и вычислялась. Могло получиться или 800 г картошки, или 400 г немолотой пшеницы — когда как, — со слов моей матери. А не так, что я отработал неделю — и бабки мне гони, а то я завтра на работу не выйду!
Как вы, уважаемый читатель, посмотрите на такую картинку: мужику свыше 50 лет, он воевал с Германией, работал с полной самоотдачей после войны, — и вот его пригласили в школу рассказать сопливым детишкам “про войну”, о работе после войны... Вы скажете: да это же правильно, да патриотизм именно так и надо поддерживать, да ведь у нас так оно и было! Было, но только не для моего деда: он являлся участником войны с Германией 1914–1917 годов, воевал даже на её территории — в Восточной Пруссии, после войны работал и в деревне, и в городе, но...
Но в конце 1937 года его арестовали по ст. 58 пункт “контрреволюционная агитация и пропаганда”, и поэтому оставшихся членов семьи, в том числе моего отца, постоянно третировали и обзывали “подкулачниками”. Поскольку после возвращения в Багряш их дом был уже занят, то приходилось жить по чужим дворам. Кто пустит к себе жить — тому и спасибо. Кстати, уважаемый читатель, подумайте: вот вы живёте такой довольный жизнью в отдельном доме, и вдруг вам в калитку стучит семья в пять человек: пустите жить, добрые люди — мы же ваши земляки! Разумеется, в вашем доме уложить спать пять человек не является нерешаемой проблемой: положи ты их хоть на полу, но... но постоянные контакты с чужой семьёй на своей территории, разделение трудовых обязанностей... да зачем оно вам всё это надо?!! И остаётся сказать только “спасибо” — а сейчас уже и не знаешь, кому именно: они все умерли. А их потомки могут и не знать, как их предок помогал кому-то выживать.
А в это время в этой же деревне жила моя мама — Ключникова Татьяна Павловна, 1926 г. р. Её отец, Павел Аверьянович, тоже был участником войны против Германии в эпоху 1-й Мировой войны, но только у него не имелось организаторского таланта, как у моего деда Мирона: был он самым простым мужиком. При этом он яростно не желал вступать в колхоз, крича: “Да как я буду работать рядом со всеми?!! Я же знаю, что вот тот, тот и тот — они же лодыри!!!” Дошло до смешного: его дочь Ольга (моя тётка, 1914 г. р.) сама пошла в сельсовет и сама подала заявление о вступлении в колхоз. Напомню: подавший такое заявление отписывал свой земельный участок и всю скотину со двора в колхозную собственность. Какие это создавало нюансы — см. в книге Шолохова “Поднятая целина”.
А вот потом стало совсем не смешно: Павел Аверьянович, не являясь работником колхоза и не имея своего земельного участка, чтобы иметь свой кусок хлеба, был вынужден наниматься простым пастухом в те же самые колхозы за те же самые трудодни. А теперь, уважаемый читатель, сами подумайте: вы нашли себе рабочее место в другой деревне, но у вас нет автомобиля, чтобы каждый день ездить туда-сюда на работу. А добираться пешком нереально: пастух и так весь день на ногах — вот бы ему ещё терять время и на ходьбу до работы несколько часов... или сколько там? Вот поэтому он ночевал в колхозных коровниках, сараях и в итоге получил холодной осенью двустороннее крупозное воспаление лёгких. Его носили отпаривать в баню, но спасти не смогли, и он умер. Напомню: антибиотики пошли в массовый выпуск только с 1942 года, а без них излечение простудных заболеваний зависело во многом только от Господа Бога нашего — и больше ни от кого. Ему не повезло...
В итоге моя мама рано осталась сиротой, причём о своей матери у ней не осталось вообще никаких воспоминаний. Она значительную часть своей жизни прожила вместе со своей сестрой Ольгой — даже тогда, когда та вышла замуж. Самая старшая сестра Вера, 1904 г. р., давно жила отдельно с мужем.
Надо отметить, что моей матери очень повезло в том смысле, что муж её сестры, Романов Иван Нефёдович, никогда не ругался из-за того, что приходится кормить малолетнюю сестру жены. В нашем селе школа давала лишь начальное образование, а десятилетка имелась только в райцентре, в Исаклах: моя мама каждый год ехала туда жить и на девять месяцев выпадала из сельского хозяйства, а на земле, как она сама мне говорила, работа ведётся “от снега и до снега”. Кормить приживалку, которая помогает только летом, во время школьных каникул? — светлая память Ивану Нефёдовичу за его терпение!
Но пришла беда, откуда не ждали...
Во время войны Иван Нефёдович имел бронь, поскольку работал трактористом в колхозе. Однажды на МТС (прошу не путать оператора сотовой связи с машинно-тракторной станцией!) привезли много бочек с соляркой, а разгружать оказалось некому. Начальство попросило его помочь в разгрузке в обмен аж на целый день отгула. Иван Нефёдович поработал на разгрузке, надорвался, несколько дней помучался кровавым поносом и умер. Сейчас, когда для подобных работ есть погрузчики и разные механизмы, такая смерть кажется глупой и нелепой...
Всё, мою маму содержать в Исаклах стало невозможно, и она, успев окончить девять классов, пошла на курсы учителей. К слову, в нашем Багряше многие так и остались с образованием в два или четыре класса, а девять классов и преподавательские курсы — это почти что академик! Однако в это время она попала в период страшного голода и до самой своей смерти вспоминала, как её родственница в Исаклах иной раз подкармливала, буквально отрывая кусок от своих родных детей. Если бы не та, то как было дотянуть до окончания учёбы? — наверное, получилось бы, а мы сейчас можем лишь фантазировать, на что могли быть способны те люди...
Итак, я дал вам, уважаемый читатель, некоторые понятия о том, что такое есть настоящий голод, когда не можешь помочь тому, кто учится, а школьникам у нас стипендии никогда не платили. Но, конечно же, ситуация, когда нечем оплачивать обучение, и нет лишних денег на содержание школьника/студента, не является уникальной. Я даже слышу, как читатели наперебой кричат мне: “А зачем было мучаться голодом?! Да возвращайся ты в свою деревню! — там тебя накормят! Неужели ума не хватило догадаться?!”
Уверяю вас: в прошлом веке люди жили не глупее нынешних. И тоже в жизни кое-что понимали. И у них была другая ситуация: дворы обложены нормами и продналогами, лишний рот кормить накладно, а за работу в колхозе оплата по трудодням приходит лишь поздней осенью, и ещё не известно, сколько там заплатят: то ли ноль, то ли дадут хоть что-то. Натуральная лотерея. А кому из нас хочется ощущать себя лишним, ненужным ртом? — вот то-то же. И мать моя тоже не хотела оказаться таким лишним ртом, который всем в тягость. Вот поэтому и была готова терпеть даже самый лютый голод.
А теперь вернёмся к семье моего отца, чтобы читатели получше осознали, что такое “норма”, и как жили наши предки при таких ограничениях.
После введения норм на один двор типа “одна корова — две овечки — две свиньи — 10 кур — и т.п.” и прогрессивных продналогов за превышение этой нормы, ситуация для семьи отца стала очень плохой: при нормах на “один двор” количество проживающих там не учитывалось, а во время войны из-за нехватки мужских рук планы никогда не выполнялись, и на трудодень по итогам года получался круглый НОЛЬ. Таким образом, проживающие на чужом дворе просто объедали хозяев, не имея никакой возможности “вложиться в общий котёл”, хотя все старшие работали в колхозе.
Когда хозяевам становилось невмоготу, Ключниковы перебирались в другой дом. Тоже, конечно, временно: пока тамошние хозяева тоже не оголодают и не начнут гнать постояльцев на двор другой родни. Или других сердобольных односельчан.
Собственно, массовый голод военных лет объясняется лишь этими самыми нормами, установленными на один двор. Когда во дворе проживают только муж с женой — это одно, а когда общее количество едоков составляет, например, 12 человек — это другое. При этом, напомню, на “правильное” количество живности и растений существовал и сам продуктовый налог: с коровы надо было сдать 10 кг масла в год или оплатить это количество деньгами. И с кур — сдать налог яйцами или деньгами. И с деревьев. И с кустов. И вообще со всего.
Цифру “двенадцать” я взял не с потолка: в семье моего тестя как раз и получилась ситуация, когда на одном дворе оказалось 12 едоков, в том числе и мой тесть — тогда ещё ребёнок. Невестка хозяина двора жила там с двумя детьми, поскольку её муж не успел сделать себе отдельный дом/двор и оставил их жить в доме своего отца, то есть у свекра со свекровью. А теперь представьте себе, уважаемый читатель, такую картину: во дворе можно держать только одну корову, с неё надо сдать 10 кг масла в год, а сколько тогда молока останется проживающим? По стакану в день? — ой ли!
Вот поэтому ситуация дошла до скандала, когда родные тётки моего отца, тогда ещё соплячки по возрасту, побежали писать жалобу в сельсовет, что им не надо, чтобы в их дворе жили чужие люди — пускай идут жить к своей родне! Сельсовет эту кляузу принял к сведению, отработал и вынес вердикт: сделать семье участника войны отдельный двор! В результате хозяин двора, дед моего тестя, сделал в своём доме перегородку, которая отделяла семью его сына, и прорубил для этой семьи отдельную дверь: эта каморка с собственной дверью стала считаться как отдельный “двор” со своими нормами, и едоков в “основном дворе” стало на трое меньше.
Мой тесть говорил, что его мать завела козу, от которой они все получили немного молока, да только та коза быстро пропала. Если учесть, какое кругом имело место недоедание, то можно смело предположить, что ту козу кто-то втихаря поймал и зарезал, чтобы получить себе лишний кусок мяса...
А вот теперь, уважаемый читатель, оцените всю ситуацию в целом.
Если вы не являетесь инфантильным “патриотом”, то должны понимать, что для ускорения развития экономики нужны деньги и деньги. А во время войны деньги нужны ещё и для оборонки, при этом вообще нет никаких границ, сколько их надо: чем больше — тем лучше!
Вам сейчас в соцсетях могут напеть целые сонаты и серенады о том, что в социальном плане от денег зависит не всё: если нация напряжётся, то за счёт синергии, Бога и правды можно сделать такой результат, какой бухгалтерия не может предсказать. Да только вот в те сороковые годы наша нация и так напрягалась по самое не могу, но война всё равно не получалась быстрой и лёгкой, и поэтому поневоле возникали идеи, что денег лишних не бывает... А раз так, то где их взять?
Самый простой ответ: попросить взаймы у богатых стран. Если отбросить истерику наших “патриотов”, то окажется, что эти богатые страны в то военное время и так работали на ленд-лиз, расчёт по которому наступал лишь по окончании войны. Если же брать у них ещё какие-то дополнительные кредиты, то сумма долга стала бы и вовсе несусветной. А где тогда брать деньги-то??? Напомню: Международного валютного фонда в те годы ещё не было, а если бы и был, то он опять-таки начал рассматривать просьбу о выдаче кредита в разрезе того, какие есть риски у воюющей страны, да какие проценты ей положить из-за всех рисков...
И как быть? Правильно: деньги в долг можно брать не только по внешним займам, но и по внутренним. Гениальная идея! — напиши на красивой бумажке “сто рублей”, заставь купить её у своего населения — и вот тебе сто рублей в кассу/бюджет/казну! Но, разумеется, нельзя действовать так грубо в лоб: надо же сначала приласкать (пардон: объяснить ситуацию), а потом просто отъём денег сделать обыденной процедурой. Уже безо всякой лирики и объяснений. Просто ставя людей перед фактом, что им надо купить столько-то бумажек. А потомки сами себе придумают уважительные причины, почему по этим бумажкам/облигациям внутреннего займа окончательный расчёт был сделан лишь в 70-е годы, то есть 30 лет спустя, когда многие облигации были потеряны при переезде в город, да и просто зачастую покупатели облигаций не верили, что им что-то вернётся, и сразу пускали их на растопку печей: хоть какая-то польза... При этом некоторые серии выпусков были просто аннулированы, но кто будет возмущаться, что народное государство отняло у народа какие-то деньги для своего развития?! Это ведь было так давно, и не из нашего кармана — да жалко, что ли?! — надо — значит, надо.
В результате массовая разнарядка на принудительную покупку облигаций внутреннего займа проходила ежегодно, вполне обыденно и без пафоса. Сельсовет просто безо всякой лирики распределял эти облигации по дворам, и при этом их нужно было выкупать за НАЛИЧНЫЕ деньги, тогда как колхозники по итогам военных лет получали лишь нулевые трудодни. Понятно, что для оплаты впаренных тебе бумажек надо было что-то продавать — хоть яйца своих кур в райцентре за 25 км, если ты их довезёшь по грунтовой дороге на телеге и если сумеешь выгодно продать в условиях, когда в сельском райцентре у каждого есть своё подсобное хозяйство. Моя мама рассказывала, что многодетные вдовы участников войны плакали от этих облигаций, и нетрудно понять — почему. А если в твоём дворе проживают нахлебники в количестве четырёх человек, то и тем более тяжело и обидно... вот поэтому семью моего отца и гоняли с одного двора на другой.
Старший брат моего отца, Анатолий Миронович, от такой жизни дошёл до дистрофии, но, тем не менее, его всё равно забрали в армию. Последнее письмо от него пришло из учебного лагеря “Суслонгер” — и всё, он считается пропавшим без вести. Отец писал запросы в Министерство обороны, но никакого внятного ответа не получил: на какой фронт его брата отправили, куда, когда — нет данных. Поэтому есть подозрение, что Анатолий Миронович умер от голода в Суслонгере, ибо про этот лагерь пришла дурная слава: там курсантов натурально морили голодом, а командиры обменивали их пайки в ближайших деревнях. Надо полагать — на самогонку. Были разборки, кого-то расстреляли, но умерших не вернёшь.
У меня есть и такие данные: на войну было взято 660 человек, рождённых в моём Лениногорском районе; их призвали по разным военкоматам — кого куда жизнь занесла. Из этих призванных 660 человек в лагере Суслонгера умерли шестнадцать: это было воистину проклятое место!
В результате вышеописанного мной налогообложения и получения нулевых трудодней крестьяне не только не могли продавать много продуктов от домашнего хозяйства, но и зачастую доходили до голодания, которые я описал выше. Эти нормы на “один двор” начали отменять только в 1949—1952 годах разными постановлениями Совета Министров СССР о прекращении борьбы с кулачеством, то есть когда война уже давно закончилась, а голод — так и продолжался. А изначально ввели их для того, чтобы в деревнях невозможно было бы стать богатым, то есть для “выбивания самого фундамента для возрождения кулачества”. Ну, нет у меня никакого другого объяснения, почему потребовалось связать крестьян по рукам и ногам, а потом ещё заставлять их, связанных, тянуть на себе войну.
В феврале 1949 года, к слову, вышло постановление Совета Министров СССР о разрешении для горожан держать личные огороды. Надо заметить, что этот 1949 год в нашем Поволжье был отмечен как год, при котором проблемы с едой резко облегчились, и родилось много детей. Однако данная информация получена мной не из официальной статистики, а лишь в разговорах с разными людьми, в том числе и с отцом. Я же могу лишь дать объяснение такому “феномену”: отмена норм на один двор, разрешение горожанам иметь свои огороды, причём в этом Постановлении от профкомов требовали, чтобы они в течение месяца нашли свободные земли и сделали разделение участков по работникам, то есть первый “городской” урожай должен был быть получен в этом же 1949 году.
Вот в таких условиях мой отец и работал: оскорбления от сверстников, от председателя колхоза, недоедания, постоянные переезды из одной избы в другую из-за того, что нечего было дать хозяевам за постой, когда пришлые жильцы только объедали приютившую их семью.
Уверен, что у многих читателей возникает некий когнитивный диссонанс... Как же так: работать в колхозе и не иметь возможности что-то взять домой?! Вообще ничего?! Я слышу крики: “Да неужели хотя бы комбикорма нельзя было взять?! Да мы что, не знаем, что ли, как в этих колхозах воровали?! Да все колхозники свою скотину кормили только ворованным комбикормом! А этот комбикорм — его и человеку кушать вполне можно!.. какой такой голод в деревне, о чём вы?!”
Я вынужден напомнить читателям: те “благословенные” времена, о которых вы помните или знаете по рассказам родителей, относятся не к эпохе т. Сталина. А при его жизни действовали законы, по которым за мелкое воровство до 1 кг полагалось административное наказание, а свыше 1 кг — уже уголовное. И ещё уголовно карались нарушения трудовой дисциплины.
Можно придумать хоть какие законы, но, если не будет “сигналов”, то они работать не будут. А при т. Сталине всё отлично работало: парторги получали доносы и принимали решение о том, какому из них давать ход, а какому — нет. Моя мама чувства юмора совсем не имела, и когда она говорила о том, что парторг в их деревне был дядька суровый и посадил многих из своей родни, то я очень даже верю, что в моей деревне хорошо знали, за какие “колоски” тебя посадят. И знали, что обратно ты вряд ли вернёшься.
Лишь незадолго до её смерти в 2013 году я узнал от брата, что наша мать сама прошла через ТРИ доноса, и не нынешним обывателям её учить, как работала система при т. Сталине, и на чём держался сталинский “порядок”.
Например, в годы войны в нашей деревне попался один мужик, имевший бронь, поскольку у него было 7 детей. Он на зерноток брал бутылку с водой, выпивал, а домой приносил её, заполненной зерном. В бутылке зерна умещалось меньше килограмма, но парторг добился признания, что обвиняемый делал такое неоднократно — и загремел мужик по полной. Вот так-то.
При этом работа на зернотоке считалась “блатной”, поскольку имелась возможность надевать на работу сапоги, а после работы дома вытряхивать из них зерно — и это воровством не считалось. Мать моего тестя работала в колхозе дояркой, иногда брала его с собой на работу, где поила овечьим молоком — и это тоже не считалось воровством; при этом тесть говорил, что, пожалуй, без этого молока он и не выжил бы.
В мемуарах авиаконструктора А.С.Яковлева “Цель жизни” говорится, что борьба за укрепление трудовой дисциплины началась ещё в начале 30-х годов. Причём сам автор сказал, что он всецело поддерживал такое начинание, поскольку мужики окончательно обнаглели и в рабочее время уходили на футбол. Если мы встречаем слово “борьба” в эпоху т. Сталина, то нет сомнений: кого-то сажали. И, безусловно, имелся законодательный базис под любую “посадку” — как в любом нормальном государстве.
Когда нынешние обыватели в соцсетях кричат, что “нужен Сталин”, я могу лишь покрутить пальцем у виска, ибо современные люди не имеют ни малейшего представления, как работал закон при Сталине. Им кажется, что Сталин должен сажать того, кого они сами считают нужным посадить, уничтожить, а тот лишь сажал за мелкое воровство и нарушения трудовой дисциплины... и этого было вполне достаточно, чтобы боялись ВСЕ.
Если бы те законы “вернуть взад” и создать действующую систему приёма доносов, то набрать по России несколько сот тысяч “лишних” зеков — вообще не проблема. На нары загремели бы ушлые водители, которые делают маленькие отверстия в бензобаках, чтобы по капле сливать топливо так, чтобы датчик уровня жидкости, подающий информацию/сигналы через интернет, не заметил бы потери размером с канистру. Сели бы и те, у кого на работе нет подобного тотального контроля, да ещё и с видеокамерами по цехам. Посадили бы тех, кто с молокозавода продаёт налево масло. Несколько лет назад в “Татнефти” был сделан анализ базы данных с проходной в двух зданиях — и выявилось свыше 2 тысяч случаев нарушения пропускного режима в течение лишь одного месяца. Составить список злостных нарушителей — дело двух минут.
Разумеется, и в последние годы СССР набрать несколько сот тысяч зеков для ГУЛАГа труда бы не составило. Я сам лично знаю, что в те годы можно было запросто поехать в рабочее время на рабочем уазике за грибами, косить сено для своей коровы, а потом на рабочем автофургоне везти себе во двор — и начальство всего этого как будто не видело... а мелкое воровство на работе и вовсе сделалось обыденностью!
Так что ГУЛАГ оказался бы заполнен заново — и под завязку. Вот только наши обыватели с изумлением увидели бы, что абсолютное число “сидельцев” — это простые работяги, а вовсе не те, кого они там жаждут лицезреть...
А как же те, которые..? как бы им жилось при Сталине?
И даже на этот вопрос есть ответ.
Мы все смотрели фильм “Место встречи изменить нельзя”, признанный классикой советского кинематографа. Никто из зрителей никогда не пытался доказывать, что там показано что-то лживо и неправильно. Вы ведь тоже не желаете отрицать что-то из того, что там видели?
А теперь вспомним сцену из этого фильма: первый послевоенный год, голод даже в Москве, и многодетная баба волком воет лишь потому, что у неё украли продуктовые карточки — не знает, как дотянуть до следующего месяца. Эта картина вообще никак не противоречит моим словам про голод, продолжавшийся до 1949 года.
Вторая сцена: этот же год, коммерческий ресторан в той же самой Москве, дым коромыслом, весёлые мужички швыряют направо-налево немыслимые деньги... (и ни Жеглов, ни Шарапов не рвутся выводить этих гуляк на чистую воду. Хотя они вместе азартно ловили Кирпича, тырившего из карманов мелочь по трамваям.)
Почему вы, уважаемые читатели, не желаете знать, как бы “все эти” жили при Сталине, если вам это показали наглядно в художественном фильме, который вы сами же объявили нетленной классикой? Почему фантазируете себе какой-то особый “порядок”, который совсем другой?
Да как же так-то?! Да так: сажай всех подряд — только так и появится массовое чувство страха, когда боятся и министры, и трактористы. И то не факт, что оно будет работать везде и всегда: в Суслонгере оно почему-то не работало. И всё равно останутся какие-то шикарные рестораны, в которых непонятные, мутные личности будут кутить и гудеть на всю катушку в обнимку с красивыми бабами, даже если за углом кто-то воет от голода. Увы, никакая система не работает идеально, и зачастую многое не видит или даже не желает видеть.
А запугать “только высших” — вообще нереально.
Как показывает история, Сталин внутреннюю политику строил вовсе не так, как воображают себе наши экзальтированные обыватели, сами себе рисующие картинки, не имеющие вообще никакой связи с прошлым. Сталин начинал сажать с низов, а не с верхов — это и есть главный секрет его “порядка”. Когда наши люди поймут, почему именно в такой последовательности, а не иначе — только тогда до них дойдёт многовековая мудрость, усвоенная Сталиным, и только тогда они станут пригодными для того, чтобы начать менять нашу жизнь в лучшую сторону.
Поскольку ГУЛАГ никогда не пустовал, то поневоле напрашивается вывод, что мелкое воровство и нарушения дисциплины продолжались даже под страхом наказания, когда человек исчезает из жизни безвозвратно. Мой отец в годы войны работал учётчиком, его брат от голода дошёл до дистрофии, а объедание хозяев приютившего двора — это позор. Мог ли он в такой ситуации не воровать? С какой стороны ни глянешь, то получается, что никак не мог: он не работал на зернотоке, не доил коров, то есть даже на работе лишнего куска в рот перехватить не имел возможности..
Однажды зимой он пошёл воровать зерно из колхозного амбара. Надо полагать, что учётчик должен был иметь свой собственный ключ, поэтому никакого захватывающего детектива с похищением чужого ключа не вырисовывается. Старушки-сторожа с ружьём тоже не наблюдалось.
Уложил он три мешка на сани, а тут — бац! — сам председатель колхоза, собственной персоной. Нос к носу. Ещё только парторга не хватало до полного комплекта...
Немая сцена. “Ночь, фонарь”. Обалдевший председатель и пацан, еле живой от страха. Вполне хорошо понимавший, что ему грозит.
— Бога душу мать!!! — закричал председатель колхоза. — Пшёл вон отсюда!!!
И кнутом замахнулся.
Сейчас, пересказывая эту сценку, рассказанную когда-то мне отцом, я вдруг поймал себя на мысли, что уже не могу чётко вспомнить: председатель дал ему украсть эти три мешка или нет? Помню только, что отец несколько раз говорил, что тот в сердцах зачастую, по всякому случаю, угрожал ему словами типа “я тебя отправлю по отцовской дорожке!”, а вот что произошло с теми мешками — я в своё время это чётко не уточнил, поскольку не понимал те ценности, а сейчас спросить уже некого...
Возможно, моему отцу было бы чуточку легче, если бы он оформил отречение от своего отца, но только он не собирался от него отрекаться и даже один раз попытался навестить его в лагере.
Зимой, когда в колхозе нет работы, он отправился в Казахстан, в Караганду, в лагерь “Долинка” из системы Карлага. Едва не замёрз в степи, но всё-таки добрался до “нумерного посёлка”, в котором за колючей проволокой жили те, кого выслали при раскулачивании. Его поразило то, какая там была сытая жизнь: ему дали целый каравай тёплого белого хлеба, он сгоряча съел его весь и чуть не умер: три дня животом мучился. Такая резкая разница в уровне жизни объясняется тем, что из этих деревень никого на фронт не брали (даже добровольцев), считать живность и деревья по дворам никто не ходил, и налоги были вполне посильные. (После смерти Сталина колючую проволоку убрали, и все такие посёлки получили “обычные” названия.)
Вот только встретиться со своим отцом Викодию Мироновичу не довелось: начальник лагеря запретил свидание. То ли тот уже умер, то ли что: мой отец разругался, но никакого внятного ответа так и не получил. Только после перестройки он получил письмо с официальным ответом, что Ключников Мирон Степанович умер от прободной язвы желудка на десятом году заключения. В лагере он работал плотником и жил вместе с напарником в подсобном помещении, а не в общем бараке.
Моя мать начала работать с 1942 года. Летом её отправили на строительство железной дороги до Сургута — того, который в Самарской области, а не на Севере. Да, экономика у нас в стране была действительно народная: нужна ж/д, а лишней рабсилы из-за войны нет? — а давайте спустим письма по деревням: пускай они дают рабочие руки. Хотя у них тоже план и тоже свои полевые работы. Потом, конечно, напишем в учебниках про героический труд, но любой трудовой героизм всегда прикрывает что-то, о чём лучше не знать...
Вот деревня и прислала в ответ на спущенное сверху распоряжение мою маму-соплячку и старика на подводе. Так и работали: женщины кидали землю на подводы, а старики отвозили её туда, куда скажут. Прошёл месяц, другой: колхозам подводы и лошади уже стали самим нужны для уборки урожая. Татьяна Павловна сагитировала возвращаться домой — и они вернулись самовольно, при этом никого из вернувшихся не посадили. То ли повезло, то ли как — она и сама не знала. Но удивлялась, что всё обошлось благополучно.
Как я говорил выше, она получила-таки в Исаклах справку об окончании учительских курсов, и её оказалось достаточно, чтобы устроиться на работу в районо. Сельский учитель — это много или мало? Давайте сравним.
В те сталинские времена даже председатель колхоза получал расчёт в тех же трудоднях. То есть тот же ноль по итогам года. А моя мать получала деньги! — и не раз в год, а каждый месяц. И могла позволить себе баловать племянников. Например, Тамара, дочь моей боевой тётки Ольги, рассказывала, как они ждали мою маму из райцентра: она могла принести даже цветные карандаши! Вы можете представить себе счастье ребёнка из деревни первой половины прошлого века, которому дают такой невероятно дорогой подарок?! Да разве кто сделает такой: он же денег стоит! В райцентре в магазине трудодни не принимают...
Ну, как, уважаемые читатели, вы почувствовали разницу между сельским учителем и колхозником — даже не с рядовым, а с самим председателем? Вот то-то же. Стоило ради это терпеть несколько месяцев тяжёлого голода? — конечно, да! Как вы думаете, когда детишек выходит учить девушка, имеющая реальные доходы едва ли не больше, чем сам глава сельского поселения, то они будут её уважать или как? Теперь вы понимаете истоки древних слухов типа “а вот раньше учитель — он был ого-го! Фигура! Его все уважали!” Этот высокий статус учителя по инерции держался ещё долгое время, пока окончательно не затёрся в текучке будней как нечто обыденное, массовое: что-то типа диспетчера или продавца: надо много работать с людьми, причём за малые деньги. Но я веду речь про былые времена, а не про нынешние.
Моя мама работала и в той самой деревне Мироновка (см. в самом начале). Правда, её переименовали в Красный Городок, но крупнее она от этого не стала. Сколько детишек могло быть в малом хуторке, созданном на базе ТОЗа? — понятно, что немного, поэтому в той школе был... только один учитель. Она же и директор школы. Она же вела вообще все предметы.
Подумайте сами, уважаемый читатель: какой видели смысл держаться за эту Мироновку её жители? ТОЗа уже нет, коммерция запрещена, а работать в колхозе — это ещё сначала надо пешком дойти до того колхоза! По полям, в любую погоду — туда и обратно. Школа, как видите, так себе: может лишь дать кое-как только базовые знания. Телефона — нет. Медпункта — нет. Магазина — нет. Электричества — нет. Иные вот такие деревеньки и школы-то не имели: уверен, что многие читатели за свою жизнь слышали истории типа “я каждый день в школу ходил 4 километра, и даже зимой по сугробам”. Конечно же, жители таких поселений будут всеми правдами и неправдами перебираться жить в крупное село, а если в город — вообще прекрасно! Поэтому все такие поселения оказались обречены на опустошение...
Вообще говоря, постепенное вымирание деревень в индустриальных странах неуклонно идёт уже несколько веков. При последних царях в России сельских жителей было 85%, при Сталине их пропорция с горожанами стала 50 на 50, а в конце СССР в “малых населённых пунктах” оставалось лишь 15% всех жителей страны. И даже в ситуации, когда техника и технологии сокращают в городах рабочие места — жители деревень всё равно идут туда, поскольку малый бизнес, занятый обслуживанием населения, наоборот, постоянно расширяется, — да тех же продавцов в городах стало требоваться на порядок больше, чем в прошлом веке. И мест в той же медицине стало больше: появляются частные медицинские центры и даже целые профильные больницы, способные выполнять операции в режиме конвейера.
Забегая несколько вперёд, скажу, что при Н.С.Хрущёве отработали программу “укрупнения населённых пунктов”, когда население из вот таких деградирующих деревень типа Мироновки централизованно переселяли в крупные сёла, райцентры. При этом “кутурка”, расположенная в нескольких километрах от Багряша, оказалась не переселённой, а там жила моя старшая тётка Вера с мужем, Кутьковым Леонидом Дмитриевичем, участником войны, воевавшим с первого дня. Их усилиями дочери всё-таки переселили в Исаклы, в отдельный старый дом, лишь в конце 70-х годов. Я там даже один раз был в гостях пару дней.
Как видим, проблема, когда деревни вымирают, а там остаются старики, появилась не вчера: её даже при СССР кому-то приходилось решать за свой счёт, изыскивая возможность перевезти своих родителей поближе к себе. Но всё же ситуация, когда государство само перевозит последних жителей деградирующих деревень в крупные населённые пункты, создаёт гораздо меньшее социальное напряжение, чем то, что мы видели с 90-х годов, когда многие дети “перевозкой” своих родителей не занимались, и те на старости лет оказывались фактически отрезанными от всего мира.
Мироновка в итоге оказалась расселённой и ликвидированной, и моя мама никогда больше директором школы уже не работала.
У Викодия Мироновича призыв должен был прийти осенью 1945 года, но поскольку война завершилась ещё в мае, то он получил отсрочку и оказался в рядах Советской Армии только в 1947 году, под Винницей. В XXI веке всех служивших в армии до 1947 года включительно на территории Западной Украины и Прибалтики так же стали считать участниками войны, но только мой отец уже умер и поэтому сейчас считается только тружеником тыла в годы войны, хотя мог бы числиться участником войны.
В Винницкой области он опять с изумлением увидел, что местное население, по территории которого два раза прокатилась война в обе стороны, живёт гораздо сытнее, чем его деревня. Как видите, нормы на один двор — это гораздо страшнее, чем война.
В этой области когда-то располагалась Ставка Гитлера, и, по словам отца, наши части там искали кабель на 6 киловольт: мол, такие кабели у нас пока делать не умели, и хотелось получить образец. На наших солдат сильнейшее впечатление произвели найденные осколки белоснежного фарфора: мало того, что такого по деревням никто никогда не видел, но никто не мог и сообразить: а что это было изначально, пока его не разбили?
“Цвет у них был такой ослепительный, что даже глазам смотреть было больно”.
Наконец, один солдат, живший в городе, выдал идею, с которой все согласились:
— Да ведь это, похоже, ванна для купания...
Конечно же, потом пошли рассказы, что Гитлер в своей Ставке принимал молочные ванны, но это уже лирическое отступление.
Отслужив 4,5 года, Ключников В.М. продолжил работу учётчиком в своём колхозе. Он застал реформы Хрущёва, который приказал сокращать по норме личные огороды в деревнях, при этом переводя колхозы на ежемесячную зарплату, чтобы крестьяне теряли смысл жить только за счёт подсобного хозяйства и шли работать в колхозы. Моему отцу приходилось делать замеры участков, выявляя земельные “излишки сверх нормы”.
Даже при Сталине, к слову, вступление в колхоз считалось делом добровольным, и самые смелые этим правом пользовались, а после его смерти и смягчения законов и вовсе появилось очень много желающих “работать на себя”, продавая свою выращенную с/х продукцию. Пользуясь развитием автопарка СССР и тем, что многие дальнобойщики были не против “левого” заработка, ухитрялись свою картошку продавать даже в Самаре, в обход заготконтор с их государственными расценками; при этом даже городская милиция на таких “торгашей” смотрела сквозь пальцы.
Таких не вступивших в колхоз называли “единоличниками”, их высмеивали даже в сатирических журналах (и я сам видел картинку на эту тему), но окончательно эту прослойку населения ликвидировал Хрущёв — во многом благодаря отказу от оплаты сельской работы в трудоднях.
В 50-е годы мой отец закончил Куйбышевский техникум по специальности “электрификация железных дорог” и решил переехать в город. В то время в Татарстане шла активная добыча нефти, создавалась нефтехимия, началось строительство КамАЗа: всем требовались всё новые и новые рабочие руки, и жителей нашего Багряша разбросало по разным местам.
Моя мама вышла замуж за своего первого мужа — Морозова Георгия, участника войны, “вся грудь в орденах”. Если учесть, что с той войны вернулось очень мало мужчин, то ей вроде бы повезло. Да только то везение продлилось очень недолго: её муж работал кладовщиком, на него написали донос; пришёл милиционер, забрал его и повёл на ж/д станцию. Там они сели в товарный вагон, имевший тамбур с дверью — вот в таком тамбуре и поехали на допрос.
В составе имелись цистерны с шугуровской нефтью, и так получилось, что он опрокинулся, и начался пожар, зарево от которого видели даже из Багряша. Тот вагон упал на дверь, блокируя выход, и Морозов Георгий обгорел так, что все рёбра вышли наружу, а вместо одной ноги в штаны напихали солому, чтобы в гроб уложить. Так и схоронили, а мама в это время была беременной.
Есть нюанс: гибель до начала первого допроса — это несчастный случай: погибший не являлся осуждённым, и, значит, вдова имела право на компенсацию по потере кормильца. Но мать с Морозовым в сельсовете не были расписанными: как-то собирались, но так и не собрались. Тем не менее, сельсовет пошёл навстречу такой ситуации, и удалось выхлопотать пособие по потере кормильца, в размере аж 55 рублей: для тех, кто жил на нулевых трудоднях, это были большие деньги. Моя тётка Ольга даже возмущалась:
— Почему мне такой компенсации никто не платил? У меня же тоже была потеря кормильца, я с троими детьми осталась!
Ответ напрашивается самый простой: потому, что у моей матери был паспорт. Она являлась работником районо, а не колхоза, а устроиться на работу в районо или в город можно было лишь с получением паспорта. А без паспорта кто тебе деньги платить будет? — бухгалтерии удостоверение личности требуется!
Хочется сказать пару слов и о тётке Ольке. Была она баба боевая, шумная, редко когда говорила тихо. Сейчас бы сказали, что она “имела избыточный вес”, да только он ей не мешал полоть и сажать картошку до самой старости, пока она на моих глазах не села задом на землю, — и с тех пор на полевые работы её больше не брали. А так-то понятно, что на таких и правда пахать можно!
Вам, уважаемый читатель, уже понятно, что моя мать своё “повышенное” образование получила лишь потому, что семья Романовых от себя отрывала лишний кусок хлеба, но зато потом, когда она, сельская учительница, жила на их дворе, это окупилось сторицей. Но вот умер хозяин, вот сестра ушла в свой дом — и тётке Ольге становилось гораздо труднее одной с тремя детьми. Поэтому и глодало её чувство досады...
Так-то моя тётка была человеком донельзя простым и к интригам не способным. Она прошла ДВА голода: не только “военный”, но и Поволжский голод 1921 года, спровоцированный ленинской продразвёрсткой. Вообще говоря, саму продразвёрстку придумал не Ленин: самая первая прошла ещё в 1916 году, потом — при Временном правительстве. Только при Ленине в деревнях творился дикий произвол: местные активисты бегали по амбарам и кричали: “Под метёлку! Под метёлку!”. Эти слова — не моя выдумка: так говорила про них моя тётка, называя всех этих деятелей поимённо.
Если вы по всей стране по всем низам поставили к власти непонятно кого, не имевших образования и вообще никакого прежнего опыта управления, удовлетворившись тем, что в анкете у них написано “из бедняков”, и глотки они драть умеют, то какой результат получите, если дадите им задание обеспечить заготовку продовольствия? Понятно, какой: им, страдающим комплексом неполноценности и страхом потерять власть, попасть под арест, захочется любые поставленные планы перевыполнить в сто раз! Здравый смысл отключится полностью. Начнётся негласное соревнование, “кто больше сдаст”: кто-то возмечтает о повышении, а кому-то и похвалы будет достаточно — не важно. А потом, через сто лет, обыватели в соцсетях сами себе будут рассказывать, что тот голод был вызван плохой погодой и плохим урожаем...
В нашем селе появилась американская гуманитарная столовая, в которую ходила кушать моя тётка. С её слов продолжу далее:
— Нам там хлеб давали — белый-белый! У нас такого хлеба никогда не бывало. Только там было такое правило: кушай здесь — с собой ничего уносить нельзя! А я приходила в платке и куски хлеба под платок засовывала: так и уходила. Я своему братику хлеб отдавала: он маленький был, не ходил, а я его кормила. Только он всё равно умер.
Только в XXI веке я узнал, что белый хлеб дают страдающим от дистрофии: другой хлеб для них становится смертельно опасен.
Мой брат рассказывал, что даже после войны в нашей школе среди учеников бывали обсуждения: “Надо же, у нас стояла американская столовая! Вот чудно как!” Но годы и пропаганда народную память вычистили дочиста, и сегодня наш обыватель никогда не скажет, что это такое за ARA, “Американская администрация помощи”, кто ею руководил, какую потом карьеру сделал. Сколько миллионов детей каждый день ходили в те столовые?– НИ-ЧЕ-ГО! Парадокс: политику, спровоцировавшему массовый смертный голод, поставили памятники по всей стране, обоготворили, а тем, кто реально спасал наших детей, по всей стране не нашлось места даже для плёвенькой бронзовой доски. И даже на столетний юбилей того события про них не вспомнили.
Продолжу далее.
Родня покойного мужа мою мать так и не признала, и в результате ни у неё, ни у моего брата с теми людьми никаких отношений не сложилось, и фамилия у него теперь — как у матери, Осипов, а не Морозов. Однако дед моего брата написал такое завещание, по которому сарай в его дворе доставался новорожденному внуку, и после его смерти его дом стал никому не нужен: что за дом, во дворе которого стоит чужой сарай? Поскольку мама получала неплохие деньги, то она этот дом выкупила и перебралась в него жить. Купила корову.
Если есть корова, то ей надо косить сено. А косить его можно только там, где сельсовет укажет. Но, повторюсь, моя мама не была колхозницей — как ей получить свою делянку?
Мужская логика подсказывает: иди в сельсовет, пиши заявление: “Дайте участок для покоса!” — хоть ты и не колхозница, но ведь не чужой же человек. Но то логика мужская. Моя мать начала импровизировать: запряглась в тележку вместо лошади, потащила её на какие-то неудобья, где ни пасти, ни косить никто и не подумал бы, накосила, погрузила, потащила домой.
По пути ей попался председатель. Тот самый, который моего отца гонял... Человеком он был кристально честным, каких сейчас ещё поискать, но только вот он железно верил, что коммунизм можно построить лишь тогда, когда все указания и нормы, спущенные сверху, будут на местах строго выполняться. А тут какое-то непонятное народное творчество и художественная самодеятельность...
Обозлился мужик, обругал мать, опрокинул сено и раскидал. То ли день у него не задался, то ли что. Наверное, мог же послать её написать заявление задним числом или ещё как, но, быть может, время было такое, что за такой совет и сам голову потерять бы мог... никто уже не уточнит.
(Вот такой в те времена в нашем колхозе командовал председатель, инвалид войны из-за тяжёлого ранения в руку, которого, похоже, поставили рулить по соображению “а другого всё равно нет”. Он честно пытался действовать по спущенным сверху инструкциям и нормам. Ему нелегко было требовать от голодных людей, чтобы они вкалывали без выходных и праздников, иной раз соглашаясь дать кому-то из них на ночь колхозную лошадь, чтобы убрать с поля свою картошку. Так получилось, что он стал заодно и дедом моей жены, но только это произошло гораздо позже его смерти и не в Багряше...)
Мать ночью с тележкой вернулась на то место, да только её сено уже забрали, кому оно в домашнем хозяйстве требовалось...
Напоследок хочу рассказать историю про сенокос начала 70-х годов.
Приехали мы на “кутурку” в гости к тётке Вере и поехали на грузовике Зил-130 госномер 33-08 ТТТ в лес накосить ей сена. (Я тогда ещё ребёнком был.) Взрослые косят, а я наслаждаюсь медвяным запахом скошенных трав на полянке.
Вдруг, “откуда ни возьмись”, подъезжает трёхколёсный мотоцикл с пожилым лесником, в форменном кителе:
— Кто такие?! Зачем косите?! Кто разрешил?!
Пятнадцать минут споров, ругачки, но в итоге прозвучали слова, что “косим мы для старика, для Кутькова”.
— А! Знаю! Что ж вы раньше не сказали?! — и уехал.
М-да, вот так оказалось всё просто... Когда люди “хотят Сталина”, то, уверен, они хотят только его, а не сталинские времена. В остальном им хочется, чтобы всё можно было бы порешать по-простому, — даже если это не стыкуется с законами, правилами и т.п. “чепухой”, которая только мешает нормально жить простым людям.
Как познакомились мои родители? Жили в одной деревне, отец вернулся из армии в 1952 году — вот так и познакомились. Отцу не захотелось больше жить в деревне, а тут рядом, в соседнем Татарстане, началось широкое развитие индустрии. Они с матерью перебрались в Лениногорск, жили в бараке, где я и родился, но у отца что-то тормознулось с получением квартиры, и он даже на некоторое время уезжал жить в Нижнекамск в надежде, что там получит быстрее. Но квартиру дали моей маме — пришлось ему возвращаться.
Последний дом “барачного типа” был снесён в нашем городе лишь в начале ХХI века.
В городе мамина справка об окончании курсов учителей потеряла всякую ценность: вокруг оказалось много преподавателей с дипломами училищ или даже педагогических вузов. Пришлось ей перебиваться случайными заработками, подменяя заболевших и ушедших в декрет, а последним местом её работы в сфере образования оказалась группа продлённого дня, сидевшая в отдельном домике. Этот домик сняли с баланса школы, и мать ушла работать на агрегатно-механический завод токарем, радуясь, что работа у них шла в две смены, и если в текущую неделю твоя смена начиналась в 16:00, то это же можно весь день на огороде работать! У меня возникало ощущение, что в нашем огороде трава вообще боится расти где бы то ни было...
А отец работал электриком только в нефтяной отрасли: в “Татнефти”, в РРНУ (“Транснефть”), а за два года перед выходом на пенсию летал вахтой в Сургут.
Что можно было бы рассказать о работе электрика в двух словах?
Мой отец видел, как работают пленные немцы, а ещё до нашей деревни дошли слухи о том, как по цехам строящегося КамАЗа ходил японец, всё высматривал, качал головой, показывал пальцем и говорил только два слова: “Плёхо! Пеледелать!” Японская “Мицубиси” сделала поставки оборудования на КамАЗ — вот этого японца и прислали заодно, а жители нашей деревни разбежались по самым разным городам, в том числе в Набережные Челны, в первое время поддерживали отношения — вот они того японца и заметили. Из-за этого у моего отца во время работы всегда включался комплекс неполноценности, и он говорил: “Я всегда работаю так, чтобы сам себе смог бы сказать, что сегодня я сделал всё, что смог, а сделать лучше я пока не могу”.
Он и правда так работал и на производстве, и на шабашках, и для родни, и для нас. Был не только электриком, но и первоклассным плотником-столяром. Всё, что он делал, — всё было верхом совершенства: и огородная будка, где каждая доска была подогнана без щелей, и подставка под икону, и межкомнатная раздвижная дверь на колёсиках-подшипниках. Он открывал электрические щиты, вскрывал панели телевизоров, вздыхал и начинал перепаивать ВСЕ контакты...
Если бы в нашей стране все люди работали так, как будто за их плечом стоит проклятый японец, качает головой и тычет пальцем, то у нас в стране был бы социализм уровнем не хуже китайского! Да у нас и автомобили были бы не хуже японских или немецких! Вот что значит закалка царских времён, так как отец моего отца, напомню, родился в XIX веке, тоже был плотником и шорником.
А если в стране люди работают хуже, чем пленные, то шансов на процветание у неё нет... этот факт почему-то до сих пор никто так и не понял.
После выхода на пенсию мой отец продолжать работать электриком, но только не у нефтяников, а в ПТС — в городских котельных, на предприятии тепловых сетей.
В 90-е годы, когда каждый год наш исполком издавал приказы о том, чтобы всех пенсионеров увольнять, сокращать, — моего отца продолжали держать на работе и прикрепляли к нему молодёжь из ПТУ для практики. Он никогда не боялся, что его уволят — он говорил только так: “Зачем мне дают на обучение детей начальников? Они же всё равно электриками работать не будут”. Он в 90-е годы переживал не за себя, а за производство, что кажется вообще фантастикой!
Моя мать уговаривала его уволиться, а он отвечал: “И что я дома делать буду? Сидеть и на тебя смотреть, что ли?” Огород он не любил, на рыбалку не ездил, автомобиль не держал — ему и правда дома было бы скучно.
А в это время другие пенсионеры дрожали, что их сократят, поскольку ситуация в 90-х годах была аховая, и управленцы пытались делать всё возможное, чтобы для молодых сделать хоть какие-то рабочие места... Пенсионеры боялись учить молодых: “Я его сегодня обучу, а потом меня сократят, а его возьмут на моё место!”
После отца осталась коробочка, заполненная всяческими винтиками и гаечками, которые так и остались неиспользованными, а сейчас в домашнем хозяйстве они уже не нужны. Остался паяльник и прибор для измерения напряжения/силы тока размером с кирпич, тогда как современные приборы умещаются в ладошке и имеют больше возможностей: они могут даже определить, где в стене прячется заштробленный кабель. Остался молоток, у которого рукоятка расшатывается раз в десять лет — не чаще. Этот молоток и сейчас иной раз помогает в домашнем хозяйстве. Крепок...
А после матери остался её портрет, написанный акварельными красками в нашем педагогическом училище, куда она в 90-е годы ходила позировать. Она там сидит мудрая и грустная.