КНИЖНЫЙ ОБЗОР
АНАТОЛИЙ КВАШИН
ОПОЭЗИИВПРОЗЕ
О книге Анны Ревякиной “Последний доктор”*
<* Ревякина А. Последний доктор. — М.: АСТ, Редакция “КПД”, 2026. 192 с. (Неороман)>
“Некоторые книги открываются, как глаза”, — писал один мой бывший знакомый, считающий себя поэтом. Почему-то именно эта строчка вспомнилась мне после прочтения новой книги Анны Ревякиной “Последний доктор”. Вспомнилась и никак не хотела уходить, вертелась под ногами, прыгала под пальцы и показывала язык из-под стрелки курсора, пока я ее не напечатал. Что ж, теперь можно и о книге поговорить.
“Что-то слишком женское”, — подумалось мне, когда я читал первые страницы книги. Разумеется, женское. И ничего дурного, вроде бульварных дамских романов (кои тоже являются духовной пищей и душеспасительным чтением для иных), я под этим не подразумеваю. Женская проза, равно как и поэзия, если они идут не от ratio, а от сердца, от таланта, от чего-то, живущего глубоко внутри автора, разительно отличается от мужской, и это естественно. И так и должно быть. А мне в последнее время попадались сплошь мужчины, да еще и так или иначе связанные с войной, с Историей, со Специальной военной операцией... А тут — описание каких-то новых домов, идеально отполированных зеркал, неуютных диванов вперемежку с наивными каламбурами типа сто’ит — ст’оит или несложный город очень хорошо сложён. И сразу — ощущение хрупкости, наивности (пожалуй, преждевременное), юности...
Однако именно за счет этих каламбуров, игры слов, каких-то созвучий текст начинает затягивать. Причем затягивает именно на уровне языка, ведь явно чувствуется, что текст написан поэтом: строку ведет не сюжет, даже не мысль, а слово, созвучие, образ... В этом отношении очень интересны рассуждения лирической героини (а перед нами именно лирический герой, но никак не рассказчик) о живописи, Айвазовском, несовершенстве словесных описаний в сравнении с изобразительным искусством. Однако героиня (равно как и автор) остается в плену стихии Его Величества Языка (возможно, не способного так точно описать действительность, как Живопись, но зато способного ее создать). И чувствуется, что это родная стихия. Иначе бы мы не встретили подобных отрывков:
“Всякая кондуктор-ша, вахтёр-ша, секретар-ша позволяет себе так много по отношению к оппоненту, что хочется вытрясти всю эту шипящую змеиность, как чёрный молотый перец из перечницы — весь сразу на пол, и после поставить на стол пустой коробочек без острого содержимого. Иногда складывается ощущение, что “ши” повелевают этим городом. Взяли, разделили его на лоскуты, и каждая делает со своим что хочет, феодализм раздробленный, мелкотравчатый, нарочитый. Землистые интонации в серо-чёрных чертогах их рабочих пространств ползают жирными червями по стенам и прочим плоскостям, соответствуя в полной мере внутреннему миру своих повелительниц”.
Сама форма, метод работы с языком, лёгкое перескакивание с темы на тему и игры типа “доктор = рот-код” лично мне напоминает произведения Сигизмунда Кржижановского с его “между Я и МЫ — ямы” и “Sancta Sancta Sancta Russia — Трижды Святая Русь” (об СССР/SSSR). Но если у Кржижановского это лишь элемент, сопутствующий сюжету (которые он порождал буквально пачками даже внутри одного произведения), то у Ревякиной — сюжет лишь формальный, мысль скачет от предмета к предмету, этакая литература потока мысли, помноженная на силу русского языка.
В связи с вышесказанным хочется поставить вопрос о жанровой принадлежности “Последнего доктора”. Перед нами вещь явно исповедальная, сюжет (если о нем вообще можно говорить) играет явно служебную роль, на первом же плане — мысли и чувства лирической героини. Так что я бы назвал книгу не повестью, а поэмой в прозе. И если в случае самых знаменитых наших прозаических поэм мы говорим обычно о лирических отступлениях и лиро-эпическом начале, то здесь практически вся книга являет собою одно большое лирическое отступление.
И в этом отношении “неожиданное” завершение книги выглядит (во всяком случае, с моей точки зрения) чуть ли не единственно верным и возможным вообще. Последний доктор — кто, если не патологоанатом? И вот здесь (да простит меня автор!) я позволю уже себе немного рабочего бреда.
Из последних строк мы узнаем фамилию патологоанатома — Краст. В совокупности с неформальской молодостью лирической героини эта фамилия напомнила мне о краст-панке и, соответственно, сингле группы Hellbastard — Ripper Crust, в честь которого и назвали данное направление в музыке. Ripper переводится как “потрошитель” (достаточно близкое к патологоанатому понятие), но вместе с тем это слово созвучно еще и слову reaper — “жнец”, что является устойчивым образом персонифицированной Смерти (“мрачный жнец”). С другой стороны, зовут его Аркадий Анатольевич, что при более-менее вольной трактовке можно перевести как “пастух (или пастырь) восхода”. А кто в христианской культуре ассоциируется с пастырем?.. И вот таким образом все встаёт на свои места: и исповедальность, и необязательность сюжета, и молчание Последнего Доктора, которого каждый из нас рано или поздно встретит.