ПРОЗА
АНТОН ЕРМОЛИН
У ВХОДА В ЮРТУ
РАССКАЗЫ
СНИЛИСЬ ПРЕКРАСНЫЕ СНЫ...
Снились прекрасные сны, особенно нежен и красив был тот, в котором он с женой попал в дендропарк, перелезши через забор; и они гуляли там, как в раю...
Володя остался в цеху на сутки вместо положенных двенадцати часов, потому что позвонил сменщик, пожаловался на болезнь и попросил заменить. Через другого рабочего передал Володе сигареты, хлеб, колбасу, доширак — на ночь вроде бы хватит.
И получается, что Володя бегал в свою дневную смену от станка до станка (которые в этот раз много ломались), ремонтировал механику, как и положено дежурному слесарю, собирался уже домой, а тут такое. Ну, ничего, бывает, — привычные рабочие моменты. Иногда такое случается, это нормально, всё же один коллектив, хотя и видятся дежурные слесари только в пересменке.
Он сообщил жене, что придёт утром, — ничего не поделаешь, потом возьмёт отгул за счёт этой ночи, и тогда продолжит дома ремонт в ипотечной квартире.
И вот ночью на смене, слава Богу, всё было спокойно, никаких там аварийных поломок — так, по мелочи: утечку воздуха устранить, детальку простую поменять, настроить давление на гидравлическом насосе… Володя больше спал, чем работал, лежал в своей каморке... Тут стол, лавки с трёх сторон, верстак, ящики с инструментами и личными вещами. И Володя совсем один... а вот и сон под музыку станков, под музыку железяк — этот звук бренчащий, стучащий где-то там, далеко, то однотонный, то разнотонный... убаюкивал. Видимо, от многодневного недосыпа всё это не раздражает, а успокаивает, несёт куда-то...
Рядом идёт прекрасная жена, они гуляют, взявшись за руки, по дендропарку, вдоль аллей — пустые лавочки и деревья ухоженные, как брокколи, с торчащими лапищами или десятками, сотнями мелких веточек, переплетённых между собой. И пахнет пихтой, пахнет землёй и прохладным воздухом, а потом кончается асфальт, и они выходят на дикую тропинку, на которой перемешаны шишечки, засохшие иголки сосны или ели, пятнышки голой земли; всё красивое, как ковёр, и воздух свежайший, очень приятный (хотя не во сне, а в реальности пахнет графитом, техническим маслом, мазутом, гарью). Она, его прекрасная Вика, идёт рядышком, они держатся нежно за руки, так нежно, что тепло под сердцем у Володи, и она говорит ему, светлоглазая, с русыми кудрями, с зубками своими милыми, щёчками своими маленькими, светясь от радости, что вот гуляют так с мужем, в красивом месте:
“Володя, я живу тысячи лет, я живу миллионы, два с половиной миллиона лет и даже больше, я видела, как рушатся тысячелетние города и как сменяются десятки поколений, как движутся материковые плиты, сантиметр за сантиметром... И всё это, всё это, всё-всё-всё — суета одна на фоне многомиллионновековой громадной истории вселенной...”
И они уходят дальше вглубь, деревья становятся гуще, тропинка сужается, и ковёр из лесного мусора под ногами густеет, уплотняется, проминается под подошвами, а впереди мелькает нечто знакомое, какое-то дорогое Володе место...
Володя проснулся и почувствовал, что ещё улыбается. Он поднялся с лавки, ополоснул лицо над раковиной...
Смахивая, как бы окончательно, сон — громко прозевался, пробзделся, налил в электрочайник воды из-под крана, поставил разогреваться, включил вытяжку (самодельный вентилятор в круглой дырке в стене), закурил. Тревожно было что-то, как-то неприятно вспоминать сон с дендропарком. Удивительно, но помнил он его детально, будто наяву, будто воспоминание...
Обычно сны забывались, он давно не запоминал их, а этот запомнил. И там, во сне, всё было так приятно, хорошо, никаких волнений, тревог, мыслей ненужных, а наяву тяжело было вспоминать...
Почему, интересно, тяжело? Володя огляделся вокруг в поисках ответа, увидел кувалду в углу каморы, гаечные ключи на гвоздиках, острый край верстака. Не то всё. Всё не то. Не то, что нужно... Володя встряхнул головой, хмыкнул. Вся эта прогулка чересчур была детская какая-то, нежная, женственная — Володя не любил все эти сентиментальности. Тут, как говорится, не до сентиментальностей, когда начал жить почти что уже полноценную семейную жизнь, недавно расплатился по кредиту за машину, теперь вот взял ипотеку на новую квартиру, каждый месяц взнос в течение пятнадцати лет...
Вот пройдут годы, пролетят, появятся дети (Вика хочет двоих, лучше мальчика и девочку, Петю и Соню), а там можно и расслабиться, посентиментальничать...
Володя встряхнул головой, понимая, что ещё не проснулся, вот и лезут эти странные, непривычные думки, и выключил вытяжку, докурив, настроил радиоволну и громкость. Брякала теперь музычка. Заунывный шансон, развесёлый шансон; русский шансон тягучий, но приятный, как долгая однообразная жизнь...
Володя заварил кофе, выпил не спеша, слушая радио. Думая о всяком, думая, наконец, о работе... Нужно наготовить тормозных колодок, пока есть время. Сделать прокладки на станки. Это чтобы потом другие слесари, да и он сам, не готовили впопыхах колодки или прокладки, когда понадобятся. Можно ещё болты разложить по размерам в разные коробочки, тоже удобней будет искать при случае. Может, подмести пол…
Так расслабляться если долго, то и совсем ничего не захочешь, поэтому нужно придумать себе полезное занятие.
Но пока что спокойно посидеть, подумать, перекусывая бутербродом с колбасой, ещё раз покурить...
И тут постучали. Володя открыл дверь. Молодой высокий оператор фрезерного станка, юркий пацан с усиками. Говорит: “Володя, размер уходит, посмотри, пожалуйста”. — “Да, конечно, Сёмка, сейчас гляну”.
Разница между ними была всего десять лет, но чувствовалась некоторая дистанция. И Сёмка ушёл, такой юркий, энергичный, а Володя (дядя Володя) взял ящичек с инструментами, надел каску и вышел в цех.
Половина пролёта утопает в полумраке, потому что потолочное освещение погашено. Высвечены боковыми светильниками те участки, где работают операторы разных станков. И вот в середине пролёта фрезерный станок, на котором трудится Сёмка. Атмосфера в ночную смену дремлющая...
Шумит, конечно, там и сям, служба идёт, работа не останавливается, но не так всё происходит, как днём, сейчас тут полумрак и тихо, и ремонты вот реже, потому что ночью половина станков простаивает, да и рабочие ночью поопытней, ведь тех, кто ещё плохо соображает, допускают только в день. Опытный оператор бережёт станок и, если что по мелочи, то и сам иной раз починит (хотя Володя против таких инициатив, всё же ремонтнику видней, что именно сломалось и как починить).
И вот Володя, дядя Володя, своим твёрдым, неторопливым шагом, с животом небольшим под спецовкой (появился в последний год) подходит к станку. Сёмка пьёт чай, сидя на стуле.
— А я думал, что ты уже починил всё, — шутит Володя.
— Предоставил дело специалисту, — отвечает Сёмка.
Володя поднимает палец вверх: “Вот это правильно, Семён, каждому своё дело...”
Через пятнадцать минут станок готов, размеры теперь не уходят. Нужно было всего-то только вскрыть один кожух, подтянуть гайку, надеть кожух обратно и отдать фрезер в работу. Когда знаешь хорошо станок, эти вещи легко обнаруживаются.
— Ну, и как ты докатился до такой жизни, Сёма? Как поживаешь? — говорит Володя, — Когда свадьбу будете играть?..
А Сёмка — парень быстрый, уже на даче помогает отцу баню строить, уже обзавёлся девушкой постоянной и готовится брать кредит на свадьбу. Отметят с роднёй, рассказывает он Володе, погуляют с друзьями, а потом уедет с женой отдыхать на Карибское море, на Кубу.
Сёмка всё это разворачивает, а потом и сам спрашивает дядю Володю:
— Ну, как там машинка новая, ходит? Как оно — комбинированный движок меньше ест бензина?
Володя отвечает, что машинка новая ещё, не просто едет, а шепчет, тьфу-тьфу…
— Ещё я, — говорит Володя, — снова теперь в кредите…
Говорит, что квартира рядом с бором, из окна речку видно, что ремонт надо делать, квартирка совсем-совсем новая. Переплатят, конечно, из-за того, что рядом с бором и речкой, зато вроде как с природой под боком...
Через минут пять Володя уже снова курит в слесарке, ест доширак. Теперь сидит, думает, закрыв глаза. Потихоньку холодает к ночи... Володя вспоминает дурацкий сон, и снова клонит его туда, Володя не удерживается и проваливается...
...и оказывается снова в дендропарке с женой под ручку, только теперь завалено всё вокруг снегом, и узкая-узкая тропинка ведёт к чему-то вдалеке, тёмно-серо-коричневой точке, на которой ещё две точки поменьше жёлтого цвета. Отчего-то приятно сжимается сердце, происходит нечто необъяснимо хорошее, самое нужное в жизни, Володя чувствует, что это самые счастливые минуты его жизни, густые и радостные. А вот снег уходит, деревья и растения расцветают, пока они идут. Он смотрит на жену, она смотрит на него, улыбаясь одними глазами, слегка только приподняв уголки губ, и говорит, пока они продвигаются дальше, задевая ногами травы:
“Когда-нибудь, через тысячи лет, каждая наша частица будет раскидана по земле, мы расщепимся, и ничего совсем не останется от того, что были мы с тобой. И так проходят миллионы лет, бессмысленно, Володя, но прекрасно...”
Дорожка становится совсем узкой, деревья переплетаются друг с другом не только наверху, но и здесь, внизу, и ветви деревьев обнимают разросшиеся кусты, и в просвете, впереди, проглядывает дом, настоящий сруб; и вот, оказывается, откуда те две жёлтые точки: это окна, горящие приятным жёлтым светом. А на крыльце, когда подойдёшь ближе, видно, что лежат упавшие с деревьев веточки, шишки. И в этом безобразии, в этом организованном хаосе, цветущем беспорядке, Володя почувствовал себя свободным, не стиснутым ничем, это очень сложное и приятное чувство.
Он проснулся и долго смотрел в потолок, не хотел подниматься, чтобы не потерять странное ощущение, мечту жить в том доме во сне, среди той зелёной и нежной, буйной природы. А потолок был покрашен в белую краску, и в плохо прокрашенных местах проглядывали пласты железа. Очень хорошо, подумал Володя, что именно так, не до конца покрашено. Вообще, Володя любил порядок, ему нравилось, когда всё сделано на совесть, но тут обнаружил, что немножко не на совесть даже лучше, что-то есть в этой случайности.
И вот он так лежал, глядя в потолок, в полусне, когда и выспался уже, но и хочется досмотреть сон, прямо как в детстве, когда Володя спешил вернуться из уборной в кровать посреди ночи, чтобы снова появились те же картинки, их продолжение...
И он с женой уже сидит в доме, грызёт зелёное сочное яблоко. Она говорит, глядя на него влюблёнными (до сих пор ещё очень влюблёнными) глазами:
“Это яблоко выращено в нашем саду, потому что мы с тобой ухаживали за яблоней, поливали и удобряли, подвязывали, когда ещё совсем молодой она клонилась к земле”.
В полусне картинки сменяются одна за другой, и вот они с женой стоят уже под ручку у этой яблони, огромной, с пятиэтажный дом, сорта “Джумбо Помм”. “Сколько же лет этому дереву?” — подумал Володя. И точно зная, что он хочет угадать, жена повернулась к нему, посмотрела своими молодыми, очень влюблёнными глазами, как будто ей не сорок, а всего лет двадцать, и ответила на немой вопрос:
“Два с половиной миллиарда лет”.
“Так много?” — спросил Володя без слов. И было приятно, что уже прошла такая уйма времени, а они живут в саду и никуда не уезжают.
Володя проснулся, открыл глаза, увидел крашеный потолок. В полусне картинка сменилась, и...
…он уже окучивает грядки.
Смена кадров, и он присыпает дорожки между грядками щебёнкой. А вот Володя нагревает газовым резаком куски асфальта, разложенного на дорожке, ведущей к дому, потом раздавливает их ручным катком, отчего получается ровная дорога, можно даже подъехать на машине. И так приятно, что можно не только жить в саду и работать в нём, но и использовать орудия цивилизации...
А вот они едут на скотобойню к какому-то Михалычу. Этот Михалыч бьёт старую корову кувалдой между глаз, она дёргается в конвульсиях. Потом ловко подвешивает за ноги, ставит под коровой большой таз и режет ей горло одним движением. В таз сливается чёрная, подобная нефти говяжья кровь. Только эта картина омрачает сон, потому что она была воспоминанием, в котором много реальности...
И, проснувшись, Володя представляет, как в деревне так резали коров, а в девяностые, когда не было денег и еды, они с пацанами отлавливали собак, душили их проволокой, резали ножами, потом готовили на костре и ели. Володя поднялся с лавки, включил вытяжку, сел курить. Подумал: “Дикая жизнь, от которой наконец-то избавился. Бесконечная работа на земле, и только мопед да речка из развлечений... Несчастливое какое-то детство, если задуматься…” И всё же он накануне присмотрел один сад в интернете, выставленный на продажу за миллион. Записал телефон хозяев. Зачем?..
Володя докурил, выключил вытяжку, заварил кофе, выпил потихоньку. Ну, вот и наспался, надумался, пора и поработать. И стал готовить тормозные колодки в запас...
Когда закончил, начал раскладывать болты по размерам в разные коробочки, но не успел доделать, потому что за два часа до пересменки постучали в дверь.
Дежурный мастер Леонид, непримечательный мужик в белой каске, сказал, что нужно починить конвейерную ленту, — она оборвалась. Ещё он добавил, что нужно сделать скорей, потому что операторам надо работать. Володе не понравилось это “скорей”, и он ответил грубо. Тогда Леонид смягчился и попросил вежливо, мол, ну, там как получится, но постарайся, хорошо, Володя? “Хорошо, — ответил Володя. — А теперь иди”. И мастер ушёл, блеснув под светом из каморки своей белой каской. Володя взял инструменты, взял запчасти, схватил монтировку и кувалду, и ушёл чинить конвейерную ленту... Скоро домой.
А после смены, шагая полусонный через гаражный кооператив, он видел траву, которая пробивается сквозь потрескавшийся асфальт... Очень приятно было видеть, что трава нашла себе выход из земли. В свете и воздухе только начавшегося дня, раннего утра она выглядела молодой и живой. И когда город наполнится шумом и дневными запахами, пропадёт это очарование. Трава и другие растения затеряются среди суеты, станут фоном для человеческой беспокойной жизни. Но пока что, в полусонном утре в уставшую голову приходили такие откровения, и поэтому надо было спешить домой...
Разбудить жену, сказать, что им нужно купить сад. И ведь сам же говорил ей не так давно совсем другое, а Вика соглашалась: зачем нужен сад, когда можно взять ипотеку в хорошем районе, в новой многоэтажке с монолитными стенами, где рядом есть все нужные магазины, есть салон красоты, парикмахерские, кинотеатры, детские сады и школы. К тому же совсем близко, сразу за гаражным кооперативом, находится завод: прошёл двадцать минут от проходной, и вот уже у подъезда, две минуты — и вот уже дома, обнимаешься с женой, потом идёшь ужинать, потом телевизор в кровати.
А ночью вместе с женой — фильм в онлайн-кинотеатре. Иногда занимаетесь любовью. Когда приходит лето, едете на машине на базу отдыха или просто на дальнее озеро, где мало людей, кайфуйте себе на природе без всякого дачного дискомфорта. Ещё хорошо забраться подальше в поля, напиться пива и лечь в траву, где-нибудь неподалёку гуляют коровы, а позади или впереди виден лес, бор или как там их называют. Разве этого недостаточно? А когда наступает зима, ездите кататься на лыжах в горах или просто гулять, смотреть на виды. Потихоньку, помаленьку жить, а потом дети...
Работать на заводе, участвовать в производстве чего-либо, каких-нибудь втулок, конечно, очень нужных, а всё же...
Он едва уговорил жену ехать с ним до сада, она сидит вот недовольная в машине, листает страницы в интернете...
Иногда она отрывается от смартфона и улыбается ему натужно, замечая, что он ждёт её внимания. Она смирилась с редкими, но очень странными, нездоровыми почти выпадами этими, лихорадочными идеями мужа, которые возникали иногда, как приступ болезни. Она улыбается в знак какой-никакой любви к нему, но в полной мере не разделяет новую идею. Она надеется, что это всего лишь блажь...
Но потом жена засомневалась: может быть, это не просто блажь? — когда он стал показывать ей:
“Вот здесь у нас будет новый дом, где мы будем жить. А в этом старом доме станем принимать гостей. А тут я построю баню или закажу готовую, посмотрим. Насадим с тобой разных сортов яблок, груш, вишни, купим виноград. Будем сажать картошку”.
Он посмотрел на неё очень внимательно и серьёзно, сказал ещё:
“Ты мне снилась сегодня на работе. Мы с тобой гуляли по дендропарку одни. Потом дошли до дома и поселились там. Я окучивал грядки, укладывал асфальт для того, чтобы можно было подъехать к участку на машине. Ты говорила, что видела тысячи лет, видела миллионы лет, как существует наша планета, и убедила меня во сне, что все наши амбиции и боли, вся наша суета ничего не стоят, нужно просто слиться с этим течением, длившимся миллионы лет...”
“Володя, любимый, ты просто не выспался. Ты очень много работаешь, да?”
“Ты думаешь, что я несу брехню?” — он смотрит на нее с пониманием, но смотрит и с надеждой.
“Нет, я так не думаю, давай купим этот участок и начнём его облагораживать, я не против, я хочу этого”, — отвечает жена, берёт его за обе руки и целует в губы, поднявшись на носочки.
“Я БРОСАЮ ЖЕНУ…”
Серёжа приходит на уборку городского бора и чувствует себя лишним.
Вот они стоят в кругу. Добровольцы, волонтёры, сознательные граждане. Организатор, девушка с подтянутым маленьким телом, рассказывает, как пройдёт уборка. Раздаёт мешки для раздельного сбора мусора и перчатки. Проводит короткую лекцию о бережном отношении к природе, о неразлагаемом пластике и прочем. Серёжа не слушает половину, он думает о своём...
У других нет жировых складок, как у него. Нет поросячьей хари, как у него. Все парни, как назло, выбриты...
Все девушки, все эти тетки и девочки-подростки стройные, как куколки...
Только одна бабушка с боками, но это же бабушка, ей можно...
Только у одного парня есть живот, но не видно тяжести в теле, у него приятное лицо, свежее и наивное.
Серёжа чувствует себя белой вороной. Думает, что на нём написано: “Я пришёл сюда по дурацким обстоятельствам, на самом деле я с трудом заставил себя, пришёл сюда не по зову сердца…”
Просто ему вдруг стало стыдно за то, как он обрюзг в браке и бесцельно живёт, как животное. И не знал, куда себя применить. Случайно увидел объявление “ВКонтакте...”
И пока он собирает бутылки и фантики, упаковки и мешки, разбросанные там и сям, думает не о бережном отношении к природе, а о жене. О том, что решил бросить её, пока не появился ребенок. Они так не ругались лет пять, как вчера. Они так никогда не ругались. Он так открыто ни разу не говорил ей гадости.
“Ты меня взял в жёны и теперь говоришь, что не хочешь от меня ребёнка?” — его Настя попала в самую точку.
“Да, я не хочу. Мы... деградируем с тобой!”
“Вот как! И ты это говоришь спустя десять лет? Ты только сегодня это понял?! Ты охренел?!” — его Настя смотрит то ли коршуном, то ли обиженным слоном. И он заметил ещё тогда — то ли с отвращением, то ли с радостью, — что и она обрюзгла, стала толстой...
А вокруг них — натяжной потолок и новые обои, большой ЖК-телевизор в полсотни дюймов, широкий диван с ортопедическим матрасом, с ортопедическими подушками. И кондиционер на стене. Зеркальный комод до потолка, забитый их вещами всех цветов и стилей...
Здесь же, в бору, — запах земли. Прохладный свежий воздух. Звуки птиц. И белка пробежала по тропинке. И молодые подтянутые девушки-волонтёры. Стройные ряды сосен впереди. Поляна с елями. Оглушающая тишина, если зайти подальше с пакетом и замереть... И комары в прохладном овраге, неприятные, конечно, но настоящие, живые...
Тут, наверное, и клещи могут попасться, укусить и повредить центральную нервную систему навсегда. Зато ты не будешь медленно задыхаться в комфорте своей квартиры, в человеческой тюрьме, бытовом раю... Такие посещали мысли Серёжу. “Вот и тридцать два скоро, — думает он, — а там и возраст Христа недалеко. Говорят, это возраст перемен...”
И как же мешает всей этой красоте природной, этой зелени и запаху, этой тишине и комарам мусор... Он как будто вынесен из их с Настей двухкомнатной квартиры. Как будто они сами притащили его сюда...
Он тяжело дышал через полчаса уборки. Вернулся на полянку, на которой собирались в кругу. Там стояла та бабушка с широкими боками, с зеркальным фотоаппаратом в руках. Перебирала снимки, глядя в маленький монитор. Она улыбнулась Серёже, как бы приветствуя, он улыбнулся ей в ответ. Серёжа сел на пенёк в нескольких шагах от бабушки, рядом молча стояла пара мешков с мусором, их, видимо, поставила бабушка.
Было неловко молчать, и он спросил:
— Вы тоже устали?
— Да, я быстро устаю... — она оторвалась от монитора. — Мне нравится больше фотографировать, чем убирать, если честно.
— Ладно, я никому не расскажу, — шутит Серёжа, ощутив себя вдруг в комфорте и безопасности. — Только и вы не рассказывайте, что я филоню.
— Договорились! Молчок!
“Странно, — подумал он, — что бабушка думает не о мусоре, а о получившихся фотографиях. Смотрит внимательно в монитор. Зато она счастлива сама с собой и не пытается никому ничего доказать...” Серёже стало тоскливо. Его от мысли, что пора бросать жену, бросало к другой: ”Как же это по-ребячески, бессмысленно, необдуманно, спонтанно, не по-взрослому...”
Да и зачем он всё это затеял? Зачем пришёл? Что он будет делать дальше? Ну, вот убрался, а дальше что? Вернётся домой, и всё. Ну, придёт потом на субботник ещё, может быть. И всё.
Ага, так они и бросили друг друга с Настей...
Всё ведь в принципе хорошо, можно ведь поговорить, найти компромисс...
“Стоп, — тормозит себя мысленно Серёжа. — Поговорили уже. Выяснили. Настя не отступила…”
И он не отступит.
Никто не повернёт назад!
Либо он меняет жизнь сейчас, либо никогда. Да, так и работает: нельзя откладывать это “до понедельника”, иначе кранты. А что, он, собственно, хочет-то? Именно? Что делать-то, как там в заглавии одной книги...
Серёжа думал долго, сидя на пеньке и не снимая перчаток, этаким грустным обрюзгшим тридцатилетним мужиком. Бабушка уходила куда-то и приходила, наверное, искала детали, сюжеты для кадров. Скоро один за другим вернулись ребята. Некоторые заговаривали с ним, он отвечал что-то доброжелательное или шутливое. Как ни в чём не бывало.
И когда он встал с пенька, потянулся — голова закружилась... С трудом удержался на ногах. И тут увидел неподалёку красивую девушку-организатора, вышедшую с тропы на открытое поле. И рядом шёл парень-подросток. Какие хорошие и свежие они, как приятно посмотреть на них и больно...
Больно потому, что он завидовал им. На самом деле он хотел бы, понял он, идти рядом с этой девушкой-организатором вместо подростка. Хотел, чтобы она смеялась над его шутками, как смеётся его жена. Он хотел бы похудеть, и чтобы в барбершопе ему сделали шикарную бороду...
Он хотел бы бегать с этой девушкой-организатором по утрам. Хотел бы вместе с ней бывать на этих уборках. Целоваться. Ходить в кино. Стать подтянутым и с шикарной бородой, пойти с ней в поход в горы. Заночевать в палатке. Увидеть её без одежды, спускающейся к реке в слабом утреннем свете...
“Вот так фантазии, — подумал он. — Вот так дела…” Вот чего он хочет… Он ощутил это всем телом и умом — вот настоящая желанная картинка, она обдала сердце теплотой, сняла тревогу, размягчила тело… Повеяло свежестью.
И когда компания дружно отправилась к урнам на краю бора, когда рассортировали мусор, пофоткались и пора была решать, кто куда дальше, Серёжа решил пойти за ней, за мечтой...
“Кто куда идёт, ребята? Я, к сожалению, должна вас покинуть, нужно готовиться к ночной смене”, — говорит мечта.
Все ответили, кто куда, а Серёжа спросил:
“А вам куда идти?”
“Да я на маршрутку... — говорит она, мечта, и убирает волосы за ухо. Серёже приятно, что она сделала так именно после его слов. — А вам куда?”
“А мне тоже на маршрутку. Вы на какую остановку?”
“Вот та, рядом с ТЦ”.
“Вот и мне туда”.
“Точно? — она снова поправляет волосы. — Не переживайте, не надо меня провожать, если что... Спасибо”.
“Да нет, мне правда с той же остановки”, — врёт Сережа, и ему нравится, как всё развивается. Нравится, как он говорит, как ловко выходит у него, он не чувствует себя обрюзгшим, не ощущает своей поросячьей хари, запаха своего пота после уборки. Появилась даже лёгкость в теле, заиграло в сердце приятно, как бы зазвенело там и обдало снова теплом.
Когда они шли на остановку, солнце потихоньку пряталось за домами, смотрело вором из-за крыш, мелькая оранжево-жёлтым взглядом. Они разговаривали об уборках.
“Вы давно это организовываете?”
“Месяц... Наверное, это глупо, может быть, но я хочу, чтобы люди поменяли своё отношение к природе. И эти уборки только начало... Хочется масштаба...”
“Да, понимаю”, — говорит он и смотрит на её щёчки, на волосы.
Они проходят мимо здания универа — там парни и девчонки собрались у машин, слушают музыку, курят кальян, несколько молодых компаний вокруг, красивых, как ухоженные бороды…
Фигуры студентов и студенток, как точёные скульптуры в предзакатном солнце. Серёжа почувствовал себя сопричастным к ним, к этим молодым фигурам и фигуркам. А его мечта рассказывает о своей мечте:
— Люди должны разделять мусор. Понимать, сколько отходов оставляют после себя. Задумываться о будущем детей.... Я тебе, наверное, надоела? — она смеётся над собой. — Говорит какую-то ерунду, как сумасшедшая... Тебе, наверное, неинтересно.
— Ага, как сектантка, — поддерживает он шутку и улыбается.
— Что? — она посмотрела на него внимательно. Кажется, он сказал лишнее.
— Да нет, я шучу. Я на самом деле восхищён твоей деятельностью.
— Правда? — кажется, у неё отлегло, она улыбнулась широко, приятно. Похоже, она была в каком-то трансе, некой экзальтации... “Этим можно воспользоваться”, — подумал Серёжа... И кольнуло неприятно в сердце. Как-то совсем это подло. Это уже не просто флирт получится...
А чего, он, собственно, от неё хочет? Он что-то забыл ту картину перед речкой и на мгновение перестал понимать, зачем он с ней идёт и чего хочет. А в нескольких шагах от них уже была остановка. Цвета в мире обесцвечивались, стремились к тёмно-серому.
— Пошли завтра в кино? — говорит он ей.
— В кино? — она удивилась, даже как будто испугалась.
— Ну да, ты мне интересна, нравится... твоя сознательность. Хочу провести с тобой время.
— У меня есть парень, — говорит она, улыбнувшись снисходительно как-то, неприятно...
Те, кто был на остановке, слышали всё это, Серёжа знал это, он чувствовал даже взгляды людей. Видел, что какая-то женщина заулыбалась. Серёжа ощутил насмешку над собой.
Они молча стояли полминутки, и приехала нужная ей маршрутка.
— Ну, пока, Серёжа, — сказала она и протянула ручку для пожатия.
И он пожал ей руку, сказал:
— Пока, Даша, — её звали Дашей.
И он ушёл куда глаза глядят, шагая обратно мимо универа, слыша молодой смех и громкую музыку, уловив даже цитрусовый яркий аромат кальяна. Скребло неприятно и мелко в груди. Хотелось ускорить шаг и уйти туда, где потише.
“Итак... — думал он, приближаясь к бору, — я бросаю жену. И хочу попробовать с Дарьей. Всё заново... Что дальше? Ещё какие планы? Никаких. Манящая и тревожная неизвестность”.
Он идёт мимо урн на краю бора, мимо полянки, на которой они пару часов назад добровольцами стояли в кругу, и Дарья рассказывала о бережном отношении к природе, раздавала мешки и перчатки.”Надо было сказать: ну и что, что парень есть, я же так, пообщаться, — думает он, проходя мимо, выходя на вечернюю тропу... — По крайней мере, — думает он ещё, — когда-то это сработало с моей женой…” Когда-то из-за него она бросила своего парня и через пару лет стала женой его, Серёжи, единственного и неповторимого.
Правда, не то чтобы прямо парень там был, а так, друг...
Ну, ходили с этим другом в кафешки да в кино...
А Серёжа — это другое, он долго к ней приглядывался издалека, сомневался, нужна ли она ему, подходят ли они друг к другу. И когда понял, что это его человек, включил всю свою харизму, мощь (он знает, девушки любят уверенных в себе) и сделал так, что как будто ничего такого не хотел, просто друг, ну а вышло, что она стала принадлежать ему. И потом они стали принадлежать друг другу...
Как человек и природа друг другу, когда-то давно...
Серёжа шлялся по бору до самой темноты, до того, когда комары нападали уже со всех сторон. Он хотел бы так шляться вечно. Ничего не решать. Ничего не предпринимать. Он слышал голос какой-то птицы, который звучал тоскливо в темноте. Стройные ряды деревьев казались огромными женскими ногами.
Синева неба казалась синяками под глазами уставшего человека.
Овраги и холмики на пути, как бугры на человеческом теле.
Фрагменты мусора мелькали как что-то нехорошее, отдельное от бора, как использованные презервативы (они тут тоже, наверное, были). И линии электропередачи выглядели грозно, инородно.
Серёжа устал и хотел домой. Но он хотел бы ещё решить, что же ему делать дальше. Нравилось вот так наматывать круги до бесконечности. И он стал искать выход из бора только тогда, когда позвонила жена, его Настя.
— Сер... Кач... Можно вот так..., — голос жены булькал из-за плохой связи.
— Что ты говоришь? Я не понимаю! Мы уже всё решили!
— Мой... Я... Хрюки-хрю...
Только она его так называла: “Хрюки-хрю”. И он знал, в каком настроении она его так называла. Она готова на любой компромисс в таком настроении. Тут не может быть ошибки, когда она его так называла... По крайней мере, он так думал, почти что уверен был в этом. Пора бы объясниться с ней. Окончательно. Вернуться домой и поговорить. Что они, не взрослые люди, что ли...
“И КАК УДАРОМ ПО БАШКЕ, Я ПОНЯЛ ВСЁ…”
Илье Кочергину и Янису Грантсу
Занесло Алёшу непривычно далеко, на край мира. Здесь дом и баня из срубов, сад груш и яблонь, а за отдельным заборчиком, сколоченным из обструганных жердей, пылит конь, бегая по кругу, подгоняемый хозяйкой с палочкой в руке. Алёша забыл имя женщины — пусть будет Алтанай; она приютила его, пока нет дома хозяина, учителя этого студента из Литинститута.
Алёша пишет иногда стихи. “И тут, на краю мира, — подумалось ему, — тоже должны появляться стихи”. Женщина — Алтанай-не-Алтанай — покрикивает коню на языке, неизвестно каком, хотя прекрасно умеет говорить по-русски; юноше весело и легко тут стоять и смотреть из-за заборчика. И чем-то эта женщина напоминает его Аню, которой он забыл позвонить, как приедет сюда...
Аня завалила важный экзамен, поступая в медицинский, а он не знал, как её утешить; ей не помогли ни цветы, ни прогулки у озера (а она любит там гулять), мучается и сама не знает, чем себе помочь, а уж он тем более… И вот он потихоньку теряет к Ане интерес, забыл ей позвонить...
Алёше двадцать три года. “А уже на краю мира, — подумал он, — хотя ещё целая жизнь впереди…” Странно смотреть тут, как Алтанай — не помнил он, нет, не помнил имени, что и лучше, может быть, — помогает коню с вечерним моционом. Конь спасён, знает уже юноша, от убоя, он стар и нужен только здесь, этой женщине и хозяину, мужу, наставнику Алёши, который вот-вот приедет из большого города. Учителю пятьдесят три года. Алёше пришла мысль, как открытие: а он будто опережает время на тридцать лет, попав на край мира раньше времени.
Тишина тут иная, не та, что в его мелком посёлке городского типа. Посреди поселковой ночи может разбудить чей-то разговор во дворе, хорошо слышимый за окном, а днём подростки режут беззвучье тарахтящими-стреляющими мопедами. Бывает, что и в посёлке интересно, тянет писать даже стихи, но реже, а тут прямо хочется. Алтанай-не-Алтанай, конь... В этом что-то есть. И в посёлке, бывает, происходит нечто. Сегодняшним утром Алёша ждал автобус на пятачке, где ждут автобус или “газель” в большой город, видел корову, она виляла задом, как бы ссутулилась ещё, поникнув, как застенчивый школьник. Почему школьник? А вот не знает Алёша, он в Литинституте научился по-иному представлять всё вокруг; и ему это нравилось. Корова удалилась, пройдя пятачок, и ушла по тропинке вдоль дома, вот уже мимо Озона на углу. Алёша следил за ней, подумал, что эта пятнистая, с грязноватым брюхом и ногами корова зайдёт сейчас в пункт выдачи и заберёт заказ.
Как это представить, интересно, технически?
Приёмщица товара Наталья-Сорока, — её напрямую так называют много лет, потому что болтливая, — закрепит на коровью спину товары в коробках, обвяжет тело верёвками.... Чушь, вздор, неубедительно. Корова удаляется, исчезает за углом... С товарами из Озона. Что Алёша знает об этой корове? Ничего он не знает о ней.
А вот старый конь... говорят, болен; всё, как у стариков: радикулит и прочая неизбежная гадость; скрипит всё, как изношенные шестерёнки. Или не так... суставы изношены, обтёсаны временем, как камешки в воде... неизбежная галька. Алтанай гоняет тихонько старого коня палочкой, чтобы он выгнал из себя злую энергию, чтобы не застаивалась кровь, — так, наверное. “Потом спрошу”, — подумал Лёша. Что он знает об этом коне? Ничего он не знает о нём...
Он очень устал с дороги, и когда поел хозяйской еды и стоял тут за заборчиком, не хотелось никуда всматриваться, вслушиваться — этим навыкам он учился, как поэт, — а хотелось сейчас спокойно стоять и наблюдать. Что он запомнит из прогулки коня? Темновато-коричневая гора мышц... изящное животное... внушительно бегущее по земле, по кругу, подгоняемое палочкой Алтанай, которая не Алтанай, поднимающее пыль — вот и всё. Иногда, ещё запомнил Алёша, старый конь фыркает при беге. И, если сконцентрировать слух, слышен глухой топот, он даже как будто отдаёт немного через землю: ”Тыгы-дын… Нет… Топ-троп-топ-троп”. Ещё слышен сверчок. Иногда — собственные усталые вздохи и ленивые зевки. Вот и всё. И это забудет...
Незаметно с заходом солнца темновато-коричневый конь становится почти что чёрным. Алтанай становится загадочней — обостряются черты, и глаза теперь похожи на охотничьи, хитро вглядываются во что-то. Или нет. Не хватает точных определений. Поэтического чутья. И внимательности. Кольнуло в груди, потому что вспомнил Аню... Но это так, маленький укол. Хочется спать, свалиться бы на матрас в юрте, — гостю предложили спать в юрте, а он не отказался, — и забыться.
И вот через какое-то время, когда кругом уже всё обострилось от ночи, провожал Алёшу учитель из Литинститута до юрты в полустах метрах от участка: высокий мужчина, с седо-чёрной бородкой, похожей то ли на лопату, то ли на птичье гнездо, — снова эти далёкие сравнения. Он сжимает в руке трубку, пачку магазинного табака, зажигалку и ещё что-то, чтобы потом покурить. А под ногами мигрируют вдоль мелкой реки жабы и лягушки, на них боишься наступить — так их много, — среди земли, трав и веточек, налетевших от порывистого ветра. Впереди, в нескольких шагах, уже юрта, стоит тут, непривычная Алёше, иноземная. Вот вроде бы точное слово, наконец: иноземная... А слева от них — речушка, в нескольких шагах, узкая, как лужа во дворе или как вода в ливневой канаве. И если прислушаться к запахам, беря во внимание лягушек и жаб, и узенькую реку, можно почуять болото, понять, что пахнет именно так. Уже далеко не апрель и не май, речка течёт слабо, она почти застыла, замерла, цветёт болотом — сейчас август.
Странно было увидеть учителя таким, домашним: в штанах (вроде бы трико называется) и бесцветной рубашке с короткими рукавами, с трубкой и табаком, с зажигалкой в руках. Вот они стоят у закрытого входа в юрту, а учитель потягивает дым, глаза щурит, то ли от дыма, то ли от удовольствия, разговаривает с Алёшей; изящно водя трубкой в воздухе, как Сталин во всех этих фильмах… Да при чём тут Сталин, спрашивается? И как бы издалека, будто бы отец народов, вещает, разве что без акцента, а даже с какими-то женскими нотами в голосе:
— Слушай, вот я читал твою работу по Тургеневу. Ты выбрал — как бы сказать?.. э-э-э… — литературоведческий аспект. Мне далеко до этого, я не литературовед, но вот когда я писал в своё время… э-э-э… дипломную работу, то отказался от литературоведческой темы, предложенной мне. Это же так легко — интерпретировать смыслы, выделять структуру и все такие штуки. Помнишь, как у тебя там: природа как бы играет с заблудившимся охотником, давая ему… э-э-э… тревожные образы. А вот когда, например, разбираешь язык, именно с лингвистической стороны, неизвестные слова и прочее, это надо порыться в книжках, отыскать, сопоставить, а не выдумать всякие интерпретации...
Когда учитель много говорил, речь постепенно приобретала академизм, некую изобретательность фраз. А закончил он просто, как бы снимая сложность сказанного до этого:
— Но, может быть, на то мы и писатели, чтобы выдумывать, — и тут он улыбнулся, обнажая зубы, белые и красивые, как у хорошего коня.
Учитель походил на коня: вальяжный, иногда порывистый, загадочный и… э-э-э… как бы над всеми нами, сам того не осознавая. Алёша его уважал и любил; чёрт его знает, что именно значат эти два слова, но в отношении учителя хотелось их употребить.
— Представляете, а я сейчас слушаю вас и думаю: похож на Сталина, с трубочкой потому что. И по воздуху вот так водит ею, будто Сталин из фильмов. Но это ведь чушь какая-то. Модернизм. Ну, форма не соответствует содержанию, вычурность, ну, как бы вам объяснить... Поймёте ли...
— Объективация. Понимаю. Я же не тупой, Алёша...
И оба рассмеялись. За то и любят именно этого учителя, а не других. Только так, как равный с равным, легко находить учеников и влюблять в свои взгляды. А они простые: собственно, будь со всеми как равный с равным, вот и всё.
Стоя у входа в юрту, зевая даже как-то энергично теперь, а не лениво, Алёша предложил:
— Понимаете, мне кажется... Скажу, как есть: я тупой, и не понимаю, как описывать природу. Животных. Растения. Да и мир вокруг в целом, что уж... Помните, вы говорили, что дружите с молодым поэтом, который знает каждую птицу в лицо...
— И по именам, ага. Горихвостка. Трясогузка. Удод. Настя Вацетова и её муж, оба — спецы. Классные ребята.
— Да, точно!
Алёша как-то уж больно взволновался, глаза раскрылись как-то шире обычного, как будто первый раз видит этот мир, разговорился Алёша, стал переступать с места на место. Учитель посмеивался в бороду. Нашли общий язык двое с разницей в тридцать лет. Учитель обещал подумать, посоветоваться с Надей, — так звали супругу, вовсе не Алтанай, — и дать к утру развёрнутый ответ, как понимать и описывать мир вокруг, как наблюдать и прочее.
Докурив, он попросил помочь с пологом, который лежал за юртой на земле, и нужен был для укрытия от дождя и сокрытия от света и сквозняка ночью. Вдвоём приподняли полог, а потом учитель взял длинную палку тут же с земли и ловко закинул полог наверх, закупорив юрту от света. Осталось привязать верёвочки с четырёх сторон, чтобы полог не унесло порывами ветра. А потом — пожелания доброй ночи, последнее умывание перед сном из ручного умывальника — нет, рукомойника, вспомнил Алёша, — приделанного тут рядом на дереве, у речки; вдыхание болотистого воздуха, смотр по сторонам, и вот уже ток растекается по телу, как пишут в книжках. Алёша идёт в юрту, разувшись снаружи, раздевается, закрывает дверь, подсвечивает себе дорогу до матраса фонариком из телефона.
Оставшись один в кромешной темноте, которой никогда не бывает в квартире, например, но бывает в юрте, он подумал: “Хорошо...” — но не поверил сам себе до конца, что-то там кольнуло в груди. Почему?
Потому что он тут совсем один.
И что?
А то, что он вспомнил об Ане.
Имена Аня и Надя — созвучные имена...
Только рядом с учителем сейчас его Надя. А рядом с Алёшей сейчас кто? Рана... размером с юрту. Ну, это художественное преувеличение, конечно. Только если долго думать об Ане, рану в самом деле можно доковырять до размера юрты. Он один. Далеко от дома. Студентик. Ни хрена у тебя нет. На проезд сюда и перекус в дороге еле наскрёб. На время сессии мама и папа наскребают денег на проезд в Москву. А он-то что? Поэтик... Мысли будто били по голове, точно кто-то давал ими ментальные подзатыльники.
Алёша набрал номер Ани и позвонил, как обещал. Разговор был коротким, неловким, они даже не умеют ещё разговаривать друг с другом. Он даже подумал на мгновенье: порвать с ней! И вспомнил родинку под губой слева. Противное лицо... Нет, дорогое лицо, самое нужное. Интонация брыкается — то звуки глотаются, как в трясину их затягивает, то вскрикивает Алёша на отдельных словах, а она повторяет похожие друг на друга фразы, не зная, что сказать ещё:
— Ничего ты не понимаешь, Алёша... Я... Ты... Не знаю, Алёша. Эх-х, Алёша...
Это рана размером с юрту...
— Пока, Алёша, я пойду спать, и ты спи, нечего сказать...
И вот. Один. Если прислушаться, можно услышать птичек. Вот бы научиться определять их по голосу... Если принюхаться, пахнет кожей, что ли. Он ведь лежал сейчас под тулупом. Каким? Кожаным. Алёша рассмеялся почему-то, не соображал уже ни черта... и скоро уснул. Спал замертво, без снов. Один раз только, как вспышка, привиделась Алтанай, которая не Алтанай (он снова забыл её имя). Она подгоняла палочкой коня, ведя по кругу. Алёша засмотрелся на неё. Она заметила это, подошла и со всего маху вдарила пощёчину. Алёша вздрогнул во сне, проснулся, запомнив из всего, что там было, только вспышку, как молнию, удар по щеке. Сел на матрасе, повспоминал сон, закрыв глаза. И вспомнил. Алтанай-не-Алтанай заволновала его снова, теперь как бы наяву. А, чёрт! Алёша теперь долго ворочался и не мог уснуть. Вспоминал Аню, представлял её с палочкой, гоняющей коня по кругу. Алёша даже вышел из юрты, сто раз присел, тридцать отжался, захотелось кричать, но не стал. Ещё полсотни приседаний... Помогло.
Утром Алёша снова умылся из умывальника-как-его-рукомойника, прибитого гвоздём к дереву у болотистой речки. Ему немножко было неловко, что ни черта не знал, даже вот за забытое слово “рукомойник” было как-то стыдно. Спросонья лезла в голову странная фраза: “И как ударом по башке...” Что бы это значило?
Потом был завтрак в доме с разговорами о литературе и иппотерапии — супруга учителя Надя, оказывается, психолог на фрилансе, иппотерапевт, — и придуманная учителем и ею простая идея, как Алёше научиться описывать мир природы. Нужно составить три столбика: что ощущаешь, что чувствуешь, что думаешь.
И вот катух, вот конь, спасённый от убоя, его зовут Пётр...
Алёшу оставили здесь на стульчике, сидеть и записывать в блокноте (его выдала Надя, там на обложке — она и конь Пётр, подпись — Надежда такая-то, психологические консультации). Пётр огромный. Сколько? Полтонны? Пододвинул голову, дышит, из ноздрей горячий воздух. Алёша ухмыльнулся, подумал: “Классно!” Записал.
Что он чувствует, Алёша? Или нет... что чувствует Пётр? Ему любопытно, что у этого студентика в руке, не еда ли? Да, так и думает. Алёша записывает. И думает о том, как соблюсти технику безопасности, а то ещё конь наступит на ногу. И когда Пётр шаркнул копытом по земле, Алёша ощутил толчок в сердце. От страха? Записал.
Алёша запутался, если честно, чьи ощущения и мысли записывать. Пётр шагнул ближе. Алёша встал, отошёл к выходу из катуха. Пётр обнюхал табуретку, подтолкнул мордой, Алёша подумал с интересом: упадёт или нет? Та качнулась и опёрлась о стену. Алёша подумал: “Вот бы здорово, если бы и табуретки могли думать, чувствовать и ощущать...” Пётр пошёл на Алёшу. Алёша вышел наружу.
Пётр пошёл вперёд по траве, раз... два... три... семнадцать шагов. Стал искать съедобное в траве. Или... ест саму траву. Так, кони едят траву. Как коровы. Как же так? Алёша наблюдал, как Пётр ест, и становилось тепло в районе груди. Вот почему мама любит смотреть, как он ест, понял Алёша. Это радость... размером с огромное поле. Так, это уже далеко от таблицы...
Алёша подходит к Петру. Тот поднимает голову от травы, замирает от любопытства (или нет?). Алёша осторожно подходит сбоку — он видел в сети, как кони могут лягаться, ну его на фиг! — и кладёт руку на бок этого зверя, на краешек пуза. Смотрит на Петра, тот глядит своим глазом. Пузо вздымается и сдувается немножко от вдыхания-выдыхания. Оно горячей, чем Алёшина рука. Алёша чувствует, что хочет понять мысли Петра. Алёша обдумывает внезапно странную мысль, она пришла как открытие, шепчет: “Я вернусь к тебе через тридцать лет”. Когда-нибудь и у него будет дача и жена-иппотерапевт...
И когда учитель с трубочкой в зубах встретил его у входа за заборчик из поперечных жердей, довольный собой и Алёшей, принявшим вызов, и днём этим пока ещё летним, августовским, — скоро задуют продувные ветра, осталась неделя-другая, — подтвердил Алёшины догадки:
— Да, брат Алексей, я лет… э-э-э… в самом деле лет тридцать шёл к этому. Но у меня ещё квартира от родителей в Москве, сдаём квартирантам, а жена хорошо зарабатывает, не выходя даже с участка.
Вот так. Не сократить эти тридцать лет. Алёша придумал строчку: “И как ударом по башке, я понял всё...”
А отъезжая на автобусе с деревенской остановки, видя из окна машущих ему на прощание учителя и Надю — Надежду Михайловну, — он как бы покидал эту сказку и думал об Ане. Он теперь не забывал о ней. Он думал о ней, так или иначе, все эти три часа на автобусе. Потом по пути от автовокзала до ж/д вокзала тоже думал о ней, так или иначе... Вот и материал для верлибра.
И вот ехал в электричке, глядел на поля и на ровные ряды деревьев вдалеке, похожие чем-то на клавиши пианино. “Наверное, было бы ещё лучше, если бы звучал сейчас Бах”, — подумал Алёша. А вот озеро сверкает на солнце. Оно похоже на Анины губы в блёстках (“Она красится, как злодейка, как героиня комиксов”, — подумал он однажды). Ах эти, губы. И цветные чулки (как у Харли Квинн?), не самая длинная юбка (как у безумной медсестры?). Алёша заёрзал на сиденье... Озеро сверкает, и это похоже на то, как они с Аней сидели в тени деревьев, мелькал свет на её руках, он пробивался среди листьев, и она царапала пальцы, кое-где до крови, сама того не замечая, потому что завалила серьёзный экзамен в этот день; а он сидел рядом и не знал, что сказать, и боялся даже приобнять. Когда-нибудь он найдёт нужные слова для разговора с ней, и нужные знаки утешения. Полюбит противную родинку под её губой слева. Простит ей нелюбовь к стихам. Полюбит её любовь к медицине и комиксам про Бэтмена…
Когда-нибудь они станут жить вместе. Или не станут. Что он знает об Ане? Ни хрена он не знает о ней.
Это пугающая неизвестность.
Это рана.
Рана размером... а, плевать. Впереди долгая жизнь, которую можно долго понимать, подбирать нужные слова и знаки. А край мира и конь Пётр подождут…
--
ЕРМОЛИН Антон родился в 1993 году в Челябинске. Окончил Уральский федеральный университет имени Б. Н. Ельцина. Слесарь по ремонту станков на Челябинском кузнечнопрессовом заводе. Участник проектов АСПИР и фонда СЭИП. Публиковался в журналах “Урал”, “Наш современник” и др.