АНВАР ТАВОБОВ НАШ СОВРЕМЕННИК № 1 2026

АНВАР ТАВОБОВ

Я ПОМНЮ! А ТЫ?

ПОВЕСТЬ

Все в этом тексте — плод воображения автора, включая имена.

Любое совпадение случайно.

1

Сейчас бы нашему Смиту с его американским прозвищем пришлось, пожалуй, в России потрудней, чем благомыслящему субъекту по фамилии Смитков, каким он представляется на своей странице в социальной сети. Он там хвастается выращенными в суровых северных условиях финиками, полосатыми маргеланскими дынями и фотографируется рядом с раритетным автомобилем, раскрашенным в тысячу цветов. Но я в своих электронных письмах всегда зову его по-старому: Смит. Тот Смит, каким он когда-то был, — символ, который я не хочу потерять. Какой символ? Сейчас объясню: он был для меня символом верности и справедливости.

И ещё он мне помогал и сочувствовал, когда я очень сильно влюбился. Это красивая история, правда, к несчастью, слишком затейливая: для меня всё в ней происходило не ко времени, как часто происходит в жизни.

В те неторопливые брежневские времена Смит с матерью жили в домике с крохотным двором, соседствовавшим с весьма просторной по тогдашним меркам усадьбой. В ней поселилась семья известного таджикского ученого-юриста, по какой-то причине переехавшего из столицы в наш город. Но сначала я расскажу не про учёного —до него очередь когда-нибудь тоже дойдёт, — а про нашего Смита. И начну с его жилища. В восточных городах были когда-то такие добротные кибитки — с высокими стенами, расписными потолками, резными фигурными нишами и глухими деревянными ставнями на окнах. Вероятно, при царе такие постройки принадлежали состоятельным людям. Но судя по тому, что весь дом Смита состоял всего лишь из одной комнаты, отделённой от прихожей низкой перегородкой, жила в нём прежде молодая семья.

Обычная история: богач женит сына и выделяет ему отдельное, особняком стоящее строение. То есть закуток, на котором помещается ныне один топчан и рядом с которым цветут два куста ночной красавицы (этот цветок мать Смита просто обожала), был когда-то клочком большого двора. И хозяина этого двора, скорее всего, раскулачили. И сослали на Кавказ или в Казахстан, как случилось когда-то и с моим прадедом. Основной своей частью двор раскулаченного отошёл, видимо, той самой усадьбе, в которую через много лет вселился наш новый сосед — профессор-юрист со своим семейством. А про закуток я уже всё рассказал.

Тут надо пояснить: все умозаключения по поводу исторической судьбы этих домов и земельных участков сделал я сам. Мне было двадцать, и порассуждать времени хватало: я бросил учебу в столичном техническом вузе и ждал осеннего призыва в армию.

Понятно, в кого я тогда превратился в глазах всех наших соседей-мелиораторов, сослуживцев моих родителей. В ту пору главенствовал культ инженера, их отпрыски учились в Томске, Москве, Ленинграде и даже в Киеве. Комфортно я себя чувствовал только у своего друга на “выселках” — именно так они с матерью называли свои скромные хоромы.

Кстати, Смит тоже не учился: его мать, хоть и была таким же инженером-мелиоратором, но считала, что прежде сын должен себя найти. Тем более что в армию Смита не взяли, поскольку у него было плохое зрение и он носил очки.

И вот мы ходили с ним каждый день купаться на нашу полноводную и красивую реку Тайн. А возвращаясь, устраивались на просторном деревянном топчане и медленно распивали бутылку дешёвого портвейна. Зато курили мы качественные и крепкие сигареты “Рига”: у отца моего в запасе всегда хранилось несколько блоков, и я их оттуда потихоньку таскал. Потом мы разучивали аккорды на гитаре: в моду входила шестиструнка. И пластиковые медиаторы — они резко усиливали звук. А громкость звука предполагала, естественно, и громогласность пения, особенно после выпитого вина. И тогда из-за дувала, за которым обживалась в недавно купленной усадьбе семья профессора, два женских голоса: один — зрелый, а второй — совсем молодой — кричали нам: “Ребята, имейте совесть, а!” И молодой голос отдельно, словно это было эхо, всегда добавлял: “Успокойтесь!”

Так мы дожили до середины июня, пока ветви тутового дерева, свисавшие через глиняный дувал со стороны усадьбы соседа, сплошь не покрылись шершавыми зелёными листьями и не усеялись белыми, в розовую крапинку тутовыми плодами.

Как-то я приставил к дувалу старую деревянную лестницу, валявшуюся у Смита на дворе. Поднялся и стал срывать сладкие ягоды, стараясь не раздавить их в ладони.

— Что вы тут делаете?! — услышал я неожиданно знакомый молодой голос.

С противоположной стороны, чуть правее меня, стояла такая же лестница. И на неё взобралась девушка — из-за листвы я её просто не заметил. Я уже встречал её раньше, когда она проходила мимо нашего дома по улице: рослая, почти вровень со мной, за спиною — две длинных косы. И чёрные глаза с едва заметным прищуром, отчего-то будоражащим и волнующим. Она была хороша особой красотой, в ней чувствовалась порода.

— Я тут, девушка, ем тутовник, а вы?

— Чужой тутовник! — По-русски она говорила безупречно: ”Скорей всего, тоже обучается на юриста, — подумал я, — соседи болтают, что у них вся семья юристы”.

— Стакан тутовника на базаре десять копеек, — рассмеялся я ей в лицо. — За полстакана могу вам сейчас заплатить!

— Прям нужны мне ваши пять копеек!..

Какое-то время мы молча ели ягоды. Я — горстями, как ни в чем не бывало, а она — как-то смущенно, по одной ягодке. Похоже, ей было всё-таки немножко совестно: вдруг подумают, что она и вправду такая мелочная и жадная...

— Ну, и сколько же вам за эти ягоды заплатить?

В ответ она презрительно скривила губы: ф-фу, как неоригинально!

— Девушка, а билета в кино вам хватит? Только вместе, а?

— С вами? — Соседка усмехнулась. — А кто вы по национальности, вас как-то странно зовут… Вы Смит?

Значит, сделал я вывод, она иногда слышит наши разговоры...

— Вы бы поменьше матом ругались, Смит, — сказала она, подтверждая мои мысли. — Хорошо, отец мой пока не приехал! Зато братья скоро сдадут сессию и приедут.

— И что?

— Могут разобраться с вами, что!..

— Ваши братья юристы? И вы?

— Я буду онкологом! — сказала она. — А мои братья юристы, и с вами разберутся!

На дворике у Смита не было деревьев — только вот эти свисающие с чужого двора густые тёмно-зелёные ветви шелковицы. Смит, лежащий рядом на топчане, услышав эти слова, даже не шелохнулся.

— Смит по-русски не матерится, он, девушка, американец, это я тут сквернословлю. Никак не могу остановиться! Теперь вот стало страшно, спасибо вам за предупреждение!..

Она приподняла голову, желая понять, не смеюсь ли я над ней.

— А вы кто? — спросила она меня.

— По национальности? Вас это интересует, я знаю! Урус я, самый настоящий русак! Вы русских любите?

Девушка смутилась.

— Значит, вы Рустам! — произнесла она торжествующе. — Вас тут двое, а материтесь действительно вы, узнаю ваш голос!

Я спрыгнул с лестницы и отставил её не спеша в сторонку.

— Эй, не обижайтесь! — крикнула девушка. — Я же не хотела вас обидеть!

— Меня — обидеть?!..

— Ну... про нацию спросила...

Девушка поднялась повыше и заглянула в наш дворик. Теперь уж и Смит приподнялся и помахал ей рукой. В ответ она ему приветливо улыбнулась.

— Вы точно сознаёте свою ошибку? — спросил я с напускной строгостью.

— Что?!..

— Не сознаёте, раз отказываетесь!

— От чего отказываюсь?

— В кино!.. — продолжал я наступать. — А я бы вас там поцеловал!

— Если я папе скажу, что вы мне тут предлагаете, он вас убьет, — рассмеялась она. — Знаете, как это у таджиков...

— Я готов, но только после поцелуя! Жалко вам, что ли, одного?

— А у вас головка не “бо-бо”? — красавица покрутила пальцем у виска и спустилась вниз. Я лишь успел помахать ей рукой.

Потом со Смитом мы выкурили по сигарете, побренчали на гитаре и отправились в парк пить бочковое пиво.

— А зачем ты сказал, что ты русский, а не метис? — спросил меня мой друг по дороге. — Если б она знала, что отец у тебя таджик, а мать русская, то это бы открыло ей возможность...

2

Я рос во дворе, где все были ровесники. И все — дети мелиораторов, освоителей Голодной степи. Родители наши пребывали на целине безвыездно, они пахали на государство, ещё не зная, что его потом разорят и разворуют. Но я не об этом, я просто хочу сказать, что подростками мы часто были предоставлены себе.

Так вот, мне было лет одиннадцать, когда у нас появился Смит. Он казался немножко рохлей: полноватый, с круглыми розовыми щеками и в очках. Он был очень начитанный, грамотный, мать с ним много занималась. Но никогда не щеголял своими знаниями, а охотно делился. За это его уважали.

Выдаются такие жаркие июльские дни, когда солнце так жжёт, словно к нему лупу приставили. И вот в один такой день я жестоко подрался. Это происходило в нашем дворе, драка длилась неправдоподобно долго — часа полтора, с короткими перерывами. Перерывы возникали из-за того, что взрослые, увидев двух подростков в синяках и крови, бросались нас разнимать, и мы отправлялись в другое место, где тоже не было тени. С нами кочевала целая свита, в том числе ребята из другого двора. Они были старше, носили часы на руке и были обуты в туфли с острыми носами, по моде, добиравшейся к нам из Москвы лет десять, не меньше. До сих пор помню одного из них, крутившего у меня перед носом символом, составленным из двух корявых и грязных пальцев: какой больше, выбирай! И средний, разумеется, всегда оказывался больше указательного. Мой соперник был крепкий парень, но мы дрались до слёз, и он первый заплакал, у него обгорели все плечи и руки. Но к этому времени старшие вошли во вкус. От них несло бормотухой, и они стали настаивать: мол, слёз никаких не было!

— Слёзы были! — Эти слова Смита я запомнил на всю жизнь.

Этот человек не мог не быть объективным, тем более что он наблюдал драку с самого начала. Старшие надавали ему подзатыльников и щелбанов. Но Смит твёрдо стоял на своём. И я стал его защищать. Досталось обоим.

С тех пор началась наша дружба. И я до сих пор ценю эту дружбу, хотя в ней было всякое.

3

Нельзя сказать, что я как-то серьёзно воспринял знакомство с этой девушкой. Слишком многое нас разделяло. Конечно, отец у меня таджик, но в ту пору даже брак между метисом и таджичкой считался огромной редкостью. Да я и не думал ни о чём таком, мне вообще нравились женщины другого типа. Так что мои шуточки о поцелуях поначалу не имели под собой никаких оснований.

Какая-то неведомая сила потянула меня на следующий день во двор к Смиту, к этому тутовнику. Смита дома не оказалось, но я пробрался к ним через крышу.

Опять приставил лестницу и взялся за тутовник. Я был почему-то уверен, что она обязательно появится.

Но её не было. Я тупо поедал ягоды, стараясь ни о чём не думать.

Некоторое время спустя вдруг зашевелились густые ветки, и на том же месте, что и вчера, возникли стойки деревянной лестницы. А следом появилась она — её лицо, шея, плечи. Она была в атласном платье с длинными рукавами. Но я бы не стал утверждать, что её платье было совсем уж домашнее и не нарядное. И ещё я заметил, что у неё чуточку подкрашены глаза, хотя делать это ей было совсем не обязательно...

Я растерялся. От моей вчерашней бравады и следа не осталось. И тутовник мне уже не казался таким сладким.

И тут, как всегда, на выручку пришёл Смит. Он вошёл во двор с огромной сеткой картошки, поставил её на топчан и крикнул:

— Мы с матерью решили, что я скоро еду в Москву, поступаю в мелиоративный! Как ты к этому относишься, Рустик?

Наконец-то появился повод заговорить с моей прекрасной соседкой.

— Как вы думаете, девушка, стоит Смиту учиться в Москве?

— Ну конечно, я бы и сама там училась!

— Папа не отпускает?

Лестница слегка пошатнулась: это означало, что тема ей не очень приятна. Она быстро спустилась вниз, почти спрыгнула.

— Вас не касается, ясно?!.. — И уходя, бросила мне: — Тут про вас говорят, что вы не учитесь. Вы вообще бездельник!

Меня, разумеется, это резануло; я тоже спрыгнул и присел на топчан у сетки с картошкой. И Смит тоже присел. И нашёл, как всегда, самые верные слова:

— Если бы ты её не интересовал, она бы людей не расспрашивала. И вообще, вы тутовник вместе бы не глотали!

Он протянул мне сигарету. Я её зажёг и глубоко затянулся.

— Хочешь, картошки нажарю, за портвейном сбегаю? — Смит вытащил из кармана оставшуюся мелочь и принялся считать: — Есть два повода обмыть: я в институт поступаю, а ты, наш Рустик, — влюбился!

Последние слова он произнёс громче, чем следовало.

— Трепло ты, Смит, я блондинок люблю! — в тон ему ответил я.

Смит покрутил пальцем у виска:

— Да нет, ты влюбился в эту Сано, так её зовут! А полное имя ещё краше — Саноат!

И он решительно указал в сторону дувала, да ещё и сделал кистью мягкое движение, словно перебрасывал баскетбольный мяч.

И тут я вдруг почувствовал, что, вообще-то говоря, Смит прав. Да, разумеется, увидев эту девушку, я должен был пройти мимо и забыть — она мне встретилась в самый неподходящий момент. Но звёзды на небесах почему-то сошлись именно так, и она мне действительно очень нравится. Даже слишком, пожалуй. Но у меня никаких шансов. Если бы я не бросил учёбу и оставался студентом технического вуза, какие-то шансы у меня могли бы быть, пусть и самые ничтожные. Но в той ситуации, в какой я оказался, всё было безнадёжно.

4

В тот же вечер мы случайно встретились с ней в автобусе. Она сидела у окна — косы подобраны в причёску, большие тёмные очки: солнце закатывалось, но светило ещё очень ярко. И я подсел к ней “по-наглому”, как тогда выражались. Зато поздоровался подчёркнуто вежливо.

— А вы разве не в кино?! — спросила она как бы с изумлением.

— Да нет, я завтра собираюсь. Может, сходите со мной?

Она покраснела и ответила мне с вызовом:

— Счастливо вам побалдеть со своей блондинкой!

И ещё гуще залилась краской, поняв, что выдала себя. Ведь это означало, что она всё-таки прислушивалась к моему разговору со Смитом!

Я не стал её смущать. У меня были юные родственницы-таджички, и я невольно наблюдал за тем, как их воспитывают. И уже по-взрослому сознавал, что на моей стороне одно большое преимущество: многое из того, что я так настойчиво повторяю, она в своей жизни слышит впервые. Представьте себе девушку, у которой строгие родители и которая к тому же под вечным надзором двух братьев. Допустим, что кто-то и раньше предлагал ей и в кино сходить, и может быть, даже встречаться. Но и при всём своём желании осуществить это она даже в мыслях не могла, находясь всегда ”под колпаком”... А вот сейчас всё так совпало, что братья её на учёбе в городе Баракате, столице нашей республики, где до этого они всей семьёй жили; что отец тоже пока насовсем оттуда не переехал, потому как он сдаёт дела. Да и её мать акклиматизируется на новой работе. К тому же у них куча родственников, которых её матери положено непременно навестить...

Я поделился своими мыслями со Смитом.

— Ты не знаешь современной психологии, — ответил он, как всегда, сосредоточенно поправляя очки. — Женщина выбирает за одно мгновенье и ни о чём не задумывается! И только после этого вмешиваются все прочие обстоятельства!

Потом мы с ним долго курили. И трепались о жизни. Да, хорошо было под боком иметь такого начитанного братана, как мой Смит!

5

На следующий день мы встретились с ней уже неслучайно. Я стоял на улице и ждал, надеясь, что она выйдет со своего двора. И она вышла. И, не оглядываясь, пошла по тротуару, вдоль по нашей большой улице. А я направился за ней.

Стояла жуткая жара, деревья все будто съежились и не отбрасывали теней. Но я ничего не замечал, мне было хорошо, мне нравилось всё. Сначала она шла так, как будто знала, куда идёт, но потом вдруг резко повернула на другую улицу, с глинобитными стенами и дувалами. Это была узкая и очень малолюдная улочка, она сначала вела в махаллю, а потом выводила к хлопковым полям. Наверное, она этого не знала. Тогда я её обогнал. И проходя, коснулся её руки, как будто случайно. И тут же оглянулся. И не увидел никакого осуждения в её глазах!

— Ну, вы идёте сегодня в своё кино? — спросила она, на сей раз как-то неуверенно.

Я вернулся к ней и пошёл рядом. Мне было наплевать, пусть хоть весь мир смотрит...

Я ощутил вдруг потребность сказать ей что-то безумное. И произнёс:

— Нет, без вас я не пойду! Потому что... я люблю вас!

Она ничего не ответила — развернулась и пошла назад. Но я почувствовал, что она не обиделась. И в эту ночь я заснул счастливым.

6

На следующее утро я вновь помчался к Смиту, чтобы занять своё место под тутовником.

Быстро приставил лестницу, поднялся...

Два человека обрубали ветки шелковицы: один шуровал снизу, а другой ловко при мне вскочил на дувал. На падавших ветвях было множество спелых, белых в крапинку, сладких ягод.

— Хозяин скоро туй будет делать! Дочку замуж выдает за сына своего родственника, большого человека! Всё, хватит тебе тут, парень, ягоды лопать!..

7

Но это был ещё не конец. Я нашёл её телефон и позвонил. И она мне ответила!

Помню, как легкомысленно мы оба отнеслись к факту её предстоящей свадьбы. Мне нравилось показывать ей своё остроумие, а она, как оказалось, очень любила посмеяться. Ещё она всё время подчёркивала, что ничего серьёзного у нас всё равно бы не получилось. (“Что ты, мой папа... знаешь какой?! У-у! Убьёт!..”)

Я знал все ходы и выходы вокруг своего двора, поскольку тут прошло моё детство. По крышам мог пробраться на чердак слесарных мастерских, торцом смотревших на их усадьбу. На чердаке было пыльно и душно. Обдираясь о шершавую поверхность деревянных стоек, стряхивая без конца с головы паутину, я пролезал к большому прямоугольному отверстию, служившему чердачным окном. И когда она оставалась дома одна, мы подолгу с нею болтали. Обо всём, о чём могут трепаться двое, вплотную подошедшие к черте, которую по всем законам юности и обоюдного притяжения им бы следовало обязательно преодолеть. Но делать это было никак нельзя.

— Мы же будем друзьями?!

— Конечно, мы будем, обязательно!

Чердачное окно сделалось для нас подмостками, сценой, которая широко раздвигалась, когда я рассказывал, захлёбываясь от азарта, об эпизодах своей студенческой жизни, о прогулках в горах и переходах через прозрачные ледяные речки. Иногда упоминал даже имена своих бывших подруг. Выискивал что-то смешное, приводил интересные, как мне казалось, детали, а потом вдруг замечал, что она примолкает, вежливо кивает мне, делая вид, будто ей это и вправду смешно. Однажды, когда я слишком откровенно разговорился о чём-то таком, она вдруг резко оборвала меня, потребовав, чтобы я замолчал. И тут же сослалась на то, что ей пора заняться домашними делами...

Но я снова и снова появлялся на этой сцене. Так было удобно: чердак находился на приличной высоте, что лишало нас возможности сократить расстояние, если б мы даже и решились на это. К тому же это служило залогом безопасности — если б кто-то из домочадцев появился и начал звонить или стучаться, я мог бы запросто нырнуть обратно в душный полумрак, пыль и паутину. И, возможно, никогда уже оттуда не появиться.

“Мы же будем друзьями?!” — “Конечно, мы будем, обязательно!”

Но как долго два юных сердца могли быть рядом и не соединиться? Однажды, когда я спросил её: “Хочешь, спрыгну?” — она мне ответила: “Если бы не так высоко...”

Я тут же вылез из чердачного окна и повис на руках. Кто знает, может, в голове её и мелькнула мысль, что я могу разбиться, сломать ногу или руку и что потом возникнут какие-то проблемы... Но она промолчала. И я разжал руки...

Приземление, не скрою, было жёстким. Но всё же удачным — я не расшибся. Когда она подбежала, я уже был на ногах. Её естественным порывом было протянуть мне руку, чтобы убедиться, что я невредим. И я притянул её к себе — столько на меня нахлынуло сразу чувств, перетомившихся, манивших нас обоих куда-то в неведомое. И невозможно было себя уже сдерживать, не обнять эту талию под атласным платьем, не увидеть близко эти губы, эти глаза — чёрные, прожигающие. Потом были поцелуи, и первый — как вздох облегчения, как разрядка после невыносимо долгого ожидания. Я держал её в объятиях — сначала робких, но затем крепнувших всё сильней от избытка чувств, и голова моя кружилась от счастья... И ещё были поцелуи, и ещё, пока мы оба, как пьяные, не зашатались и не услышали, наконец, что кто-то настойчиво звонит в ворота. Она отпрянула, оттолкнула меня: “Прячься!” Я побежал к дувалу и перемахнул на территорию мастерских. Как же меня трясло! Не от страха, а от волнения, от любви... Я перебрался по крышам прямо во двор к Смиту и там услышал, как мать громко выговаривает ей за то, что она так долго не открывала...

В тот же вечер её увезли куда-то в кишлак. То ли мать что-то заподозрила, но не стала перед свадьбой поднимать шум, то ли она сама в чём-то матери призналась...

8

Весь следующий месяц мы со Смитом вместе готовились к его экзаменам, ходили в горы и купались в реке. Смит меня не утешал.

Только однажды, когда мы вскарабкались с ним на вершину первой гряды горного кряжа и сверху смотрели на город, он сказал мне:

— Зря ты всё-таки институт бросил… Три года потеряно, а впереди неизвестность. Ты её любишь, Рустик-братан, ты смог бы добиться, чтоб вы были вместе, я тебя знаю...

Я ничего не ответил Смиту. Он протянул мне спички: я научился их зажигать на ветру, а он нет, а наверху всегда был ветер. Мы оба закурили.

Нет, я не считал, что Смит прав. Я был сыном двух цивилизаций, как ни громко это звучит. Но я хорошо знал с детства, как тяжело это склеивается. Нам бы не позволили быть вместе — вот и всё. Слишком много тут зависело не от нас с Сано. Или Саноат — и так, и так красиво. Но уже не для меня.

— Но ты бы мог и по-другому всё сделать, им бы некуда было деться! — Смит поднялся и швырнул сигарету вниз. Он всё понимал без моих слов, он ведь тоже уже долго жил на Востоке.

— Нет, — усмехнулся я. — Если бы я сделал это с ней, то как бы она потом пережила, подумай!.. Да и другие ни за что бы не забыли.

— И через десять лет?

— И через сто, Смит...

9

Осенью меня забрали в армию. Войдя в вагон, я, не колеблясь, занял место у окна. Никто этому не воспротивился.

За окном тянулись горы с набирающими тяжесть снежными шапками и бесконечные степи — со столбами, коновязями, кошарами. А за ними — пески: вначале — розовые, потом — жёлтые и серые, а следом — уже и чёрные, со змейками снежной позёмки у больших барханов, утыканных медью саксаула, похожего на корявого монгола-завоевателя с картинки в учебнике истории. Я вспоминал, как перед самым отъездом Смита в Москву за дувалом, отделявшим его двор от усадьбы, затрубил карнаями утренний свадебный плов. И как я через несколько дней встретил Сано на улице — всю разряженную, с густым, фальшивым макияжем на лице и в тюбетейке, расшитой золотом, — молодой жене после свадьбы так полагалось. Вспоминал, как она быстро и не поднимая глаз прошла мимо...

Служить мне пришлось в центральной России. В тот год зима наступила рано, было нелегко сразу приспособиться к холоду. Но уже к январю я чувствовал себя своим среди русских снегов, столь же бесконечных, как степи и пустыни. А высокорослые сосны в тяжёлом белом одеянии иногда даже дарили мне ощущение, что я нахожусь где-то в родных горах.

Как и всех новобранцев, на дежурство меня ставили ночью. Порой, спускаясь с вышки, где наше отделение обслуживало ночные полёты, я испытывал безотрадную тоску от мерцания звёзд, гораздо более недоступных и высоких, чем у нас в Средней Азии. Мне казалось, что я никому не нужен. Я думал, что Сано, скорее всего, уже счастлива. Ну, кто я по сравнению с её успешным и, как я слышал, видным мужем? Всего лишь безнадёжный неудачник…

Но понимая, что жизнь продолжается, я всё же себя успокаивал. Только часто лежал в казарме с открытыми глазами. Мы, салаги, спали обычно на верхнем ярусе, но мне это нравилось, потому что ночи были часто светлыми, и я видел верхушку леса и серебристую, с оттенком прозрачной синевы луну. Буквально по мгновениям собирал всю картину наших свиданий, а чаще всего, конечно, заново переживал то неповторимое продолжение, что последовало за моим удачным приземлением…

Потом настала весна. И вот однажды на вышку позвонил дежурный по роте. Оказывается, ко мне приехал Смит. Наш офицер отпустил меня ровно на два часа.

Смита пустили на территорию нашего военного городка — хватило его студенческого билета. И одет он был как студент, очень скромно: под дешёвым коричневым пальто виднелась лёгкая куртка от спортивного костюма — универсальное студенческое одеяние на все случаи жизни. Я это помнил по годам своей учёбы в городе Баракате.

Мы со Смитом обнялись и направились в чайную. Он купил в буфете лимонад и бутерброды и вручил мне блок моих любимых сигарет “Рига”, которые привёз с собой.

— Короче, я был в столице, ну, в Баракате, зашёл по делам в медицинский и встретил там твою Сано, — с ходу объявил он мне. — Тебе это интересно?

Я жевал бутерброд.

— Значит, неинтересно? Она учится, муж её под замком не держит, у них культурная семья.

— Ты что, — огрызнулся я, — приехал рассказывать вот такую ...?

Тут Смит передал мне запечатанный конверт. Я подержал его в руке, хотел раскрыть. Но подумал и решил, что сделаю это на улице. Когда мы вышли из чайной, я распечатал конверт. Там была фотография: сделанное издали чёрно-белое изображение той высокой стены с проёмом чердачного окна, из которого я однажды спрыгнул вниз. И ещё была надпись на обратной стороне, сделанная, как я понял, её почерком (да чьим же ещё? Ну конечно же, её!)

Там были слова: “Я помню. А ты???”

Меня обдало жаром, я не знал, что сказать. Это фото с тремя жалобными вопросительными знаками сказали мне о ней всё. Я протянул фотокарточку Смиту. Он её посмотрел и произнёс не без зависти:

— Ты счастливый человек, Рустик.

— Скажи, а как ты это получил у неё?

— Я сказал, что из Москвы сразу поеду к тебе, и она попросила прийти на следующий день...

— Да ты что!..

Мне очень не хотелось расставаться с другом, особенно теперь. И Смиту не хотелось уезжать. Но время уже поджимало.

— Ты сразу на поезд?

— Нет, только рано утром. Одна пожилая женщина пустила за два рубля. Деревянный домик, как у всех тут...

Я возвращался на вышку по старой железнодорожной ветке, проходившей плавными изгибами по сосновому лесу. Солнечный жар уже растопил черноватый некрасивый талый весенний снег, и высокие сосны стояли по щиколотку в воде. В голове моей стучало:

“Мы же будем друзьями?!” — “Конечно, мы будем, обязательно!”

“Мы же будем друзьями?!” — “Конечно, мы будем, обязательно!”

Я был просто-напросто ошарашен, потому и повторял эту белиберду. Ведь никакими “друзьями” с Сано нам быть не дано. Надо повторять вот это, подумал я: “Я помню. А ты???”

10

Меня поразило фото в её письме. Если бы она вложила в него обычную открытку с пейзажем или там букетом цветов, даже не сопроводив её словами, всё равно я бы оказался на седьмом небе. Но она прислала фото, которое сделала сама. И на нём было именно это!

Я представил себе, как она это делала, как выбирала момент: и чтобы солнце светило, и главное — чтоб никто не заметил, потому что решиться на это, я понимал, ей всё равно было очень нелегко. Ещё я представлял себе, как она носилась с плёнкой по городу, чтоб её где-то проявить, — в то время ведь такие услуги на каждом шагу не предоставлялись. А может, она взяла фотоаппарат из рук какого-нибудь мальчишки, своего двоюродного племянника, носившегося с ним по двору и снимавшего всё подряд. Я представлял, как она его попросила: “Дай-ка я попробую!”. Тогда ей, вероятно, пришлось ещё трудней — ведь тот, кто проявлял плёнку, посмотрев её на просвет, конечно, заметил, что на этом кадре голая стена. Стал бы он печатать такой снимок? Я вообразил, на какие ухищрения она пошла, чтоб фото получилось, и мне сразу стало тепло и хорошо на душе. Я ведь понимал: она и себе тоже оставила экземпляр. И может быть, иногда или даже часто, тоже всматривается в это изображение!

“Я помню. А ты???”

“Я помню. А ты???”

11

Да, мне стало как-то гораздо легче после этого письма. Армейские тяготы, давившие на меня с той же суровой силой, что и на всех новобранцев, солдат моего призыва, уже не удручали, как раньше. У меня появилась цель: я думал о том, как вернусь и сделаю всё, чтобы мы с ней были вместе.

Я берёг себя. Хотел побыстрей увидеть её. Меня ждали, а всё остальное было не столь уж существенным.

И даже когда один старослужащий украл у меня новую шинель и повесил на её место старую, я не отреагировал. А раньше бы стал возмущаться и точно схлопотал бы по башке, потому что “деды” нападали не в одиночку. Они могли и все подняться, если бы кто-нибудь попытался ущемить их права. “Мы терпели, когда были салагами, и вы обязаны терпеть!” — правило было установлено задолго до нас. Трудно это, конечно, переносить, но, получив письмо, я предпочёл плыть по течению.

Так проходило время. Я стал, наконец, в армии “черпаком”. А потом и дембельский альбом, слава Богу, завёлся. А скоро я задумался и о дембельском чемодане.

Наконец министр обороны издал заветный приказ. В нашей казарме он был торжественно провозглашён устами самого низкорослого молодого солдата. Для этого мы, теперь уже законные дембеля, водрузили его на две табуретки.

После приказа служить оставалось два месяца. Я не знал, что они станут для меня испытанием.

Началось с того, что о своём внеочередном приезде сообщил Смит. До этого мы с ним договаривались, что встретимся, когда я выйду на дембель. И что мы вместе хорошенько это отпразднуем. Смит учился на отлично, и теперь подрабатывал чертежами; он мечтал стать настоящим инженером. Он всегда любил подводить под все свои действия базис. Обосновал мне и это на поучительном жизненном примере.

Как-то, получив учебное задание, он неправильно сделал расчёты. Педагог, прежде высоко ценивший его прилежание, на сей раз грубо его отчитал. Но потом поделился с ним своим горем: оказывается, его собственный сын сделал похожую ошибку при проектировании судна. Это было при Сталине. И сына отправили в лагерь без права переписки как вредителя. “Вы же слышали, что это такое?” Смит сказал, что его дед по материнской линии был осуждён по той же статье, и его расстреляли. Потому-то они, москвичи по рождению, и оказались у нас в Средней Азии — так сказать, подальше, подальше...

В общем, Смит по какой-то причине решил навестить меня раньше. Я был весел, теперь я мог уделить ему гораздо больше времени. У меня проявились некоторые способности, и на уровне рядового, солдатского звена мне удалось перестроить работу нашей службы. Не то чтоб это оценили — нет, приняли, конечно, как должное, как и всегда в армии, но статус мой всё же вырос. Я свободно, часто без спросу, разгуливал по нашей воинской части, а иногда уходил даже и в самоволку.

Стоял месяц октябрь, необычайно мягкий и тёплый. А лето до этого было прямо-таки огненное и буйное, недалеко от нас горел лес, и мы задыхались даже за толстыми стенами вышки. Но вот наконец пришёл этот спасительный октябрь — он был ещё суховат, но уже прохладен, приятно прохладен и лёгок. Вздохнули полной грудью уставшие от гари и дыма сосны, и радовались наступившей возможности надышаться перед долгой зимой берёзы и клёны, и ольха с затейливыми серёжками.

Я, как никогда, был весел и беспечен. Разумеется, меня терзало, что по законам, которых я никогда не признавал, чужой человек сейчас располагает правом прикасаться к женщине, определённой мне судьбой. Но меня в такие минуты спасало, что она тоже терзается, по крайней мере, я так думал, держа бережно в руках ту фотографию.

Я понимал: мы оба с ней в какой-то расщелине, а по правую и левую руку расходятся в разные стороны огромные материки. И нашей любви нет на них места и никогда не будет. Но я был готов выжать всё до последнего из любого шанса, даже самого крохотного и ничтожного. И был уверен в собственных силах. Мне в это время попала в руки книжка с рассказами Чехова, а до этого я толком ничего чеховского, кроме “Каштанки” и “Хамелеона”, не читал. Много созвучного нашёл я в “Доме с мезонином”, только одно меня поразило: почему герой, если он вот так, по-настоящему, любит, способен смириться с отъездом любимой девушки? Он ведь не отягощен ни браком, ни сословными различиями… Ведь даже сама героиня Лида Волчанинова, со всей её холодной практичностью, называла себя противницей сословного неравенства. И Мисюсь ведь не в Сибирь уехала. Ну, а если бы и в Сибирь?!.. Мне казалось, Чехов чего-то недоговаривает. И что он долго размышлял над тем, как завершить это повествование...

12

Наконец приехал Смит. Привёз с собой две бутылки вина из Таджикистана с медалями на этикетке.

— А ты тут медаль не заработал? — пошутил он.

— Может, и заработаю в будущем! — ответил я бодро. — Зато видишь, третья лычка у меня — я уже сержант!

— А старшего когда дадут?

— Да ты что, для азиатской фамилии я и так слишком много хапнул.

Смит покраснел: ему мои слова не понравились. Или просто навели на какие-то размышления.

— Ну, ты же понимаешь, брат, — успокоил я его, — что по фамилии, как по одёжке, встречают. Когда рассеются все подозрения, а рассеиваются они долго, только потом тебя начнут поощрять, если заслужишь. Я ещё рано заслужил: сержант, командир отделения, специалист первого класса — тебе мало?..

Потом я повёл Смита в лес. Мы сели на упавшее дерево, по очереди из горлышка пили сладкое вино и после каждого глотка затягивались сигаретами “Рига”, один вид которых будоражил воспоминания.

— А ты знаешь, что день, проведённый в дыму от лесного пожара, которым вы тут дышали, приравнивается к четырём пачкам сигарет? — Смит, как всегда, выдавал мне полезную информацию.

Я глотнул вина и сказал:

— Смит, кончай мне пудрить мозги, ты вино оттуда привёз, говори!

Он не спеша сделал очень большой глоток, потом взял у меня горящую сигарету и затянулся. Потом ещё помолчал.

— Вот что, Рустик, у тебя облом. Она родила ребёнка, дочку. Это было нелегко, но я разузнал.

Смит не отдавал мне бутылку, переложив её в другую руку. Он ещё раз затянулся сигаретой и снова приложился к бутылке.

Увидев, что на дне осталось совсем немного, допил до конца. И полез в свой портфель за второй.

— Достоверно? — спросил его я.

— Всё проверено, — усмехнулся он в ответ и протянул мне бутылку. — Жизнь продолжается, Рустик, тебе надо отойти. Я так считаю, ребёнок есть ребёнок...

Я вспомнил прежние свои влюблённости. Я жил тогда в студенческом общежитии, мы там встречались с разными девушками. Но порой всё могло прекратиться из-за какой-нибудь мелочи. И это нас побуждало к выпивке и к публичному страданию. Почему-то хотелось не только любить, но и пострадать. Я не понимал тогда, что женщина всё равно ждёт, если вы с ней даже поссорились, даже если она вас сама отвергла и послала ко всем чертям. Я никогда не предпринимал того, что от меня требовалось, не проявлял непрерывной инициативы и внимания. И все эти страдания были, скорей, от самолюбия, задетой гордости. А показать свою привязанность и любовь в форме поклонения казалось тогда чем-то чрезмерным и даже смешным. Мы слишком быстро отступались от наших подруг, вот и всё.

Тут было совсем другое. Тут было всё куда серьёзней. И не требовалось ничего демонстрировать публике, даже если она состояла всего-то из одного человека, моего друга.

Я взял бутылку, отпил немного. Потом закурил. Захотелось ещё выпить. Я сделал большой глоток и чуть не задохнулся, Смит постучал меня кулаком по спине. Мы помолчали.

— Смит, ты больше не пей, а то тут место чужое, мало ли. Если тебе ночевать негде, я тебя на вышку проведу, я там теперь авторитет.

И сам усмехнулся своим последним словам, сразу вспомнив, как далеко вперёд ушли другие — и друзья по институту, и муж Сано, и Смит, мой братан и верный товарищ, аккуратно писавший мне письма в армию.

— Только ты не порви ту фотографию, — сказал он. — Лучше отдай её мне, вдруг когда-нибудь назад попросишь...

Фотографию я оставил себе.

13

Я решил последовать наставлениям друга. Он был для меня, что говорить, ориентиром, хотя внешне всё выглядело наоборот.

Я запрятал ту фотографию подальше в свой дембельский чемодан.

Смит пообещал после дембеля встретить меня у ворот части. Но я его отговорил: трудно угадать день, когда меня точно отпустят. А главное, я толком сам не знал, хочу ли выйти из этих ворот со своим дембельским чемоданом.

У меня в армии случались раньше такие ситуации, когда близость с женщиной была возможной. Но я не проявлял настойчивости, потому что между страниц в военном билете у меня хранилось фото, смысл которого не понял бы никто, кроме меня и Сано. Ну, и Смита, конечно.

Но всё изменилось с тех пор, как у неё появился ребёнок. Та теплота, которую она, возможно, в себе таила, теперь, наверное, целиком принадлежит ему. И это правильно, потому что таков закон природы.

Дембельские дни мне уже не казались такими длинными. Напротив, становилось грустно от мысли, что придётся уезжать. Что придётся расстаться вот с этой вышкой, где все меня уважают и ценят. С высокими гулкими соснами, с удушливой крошью иголок, колющих лицо, стоит подуть шквальному ветру.

Словом, я уже не спешил.

У нас на вышке, на самом верхнем этаже, где открывалась панорама лётного поля, обычно работали старшие офицеры, руководившие полётами. В эти последние мои армейские дни там как раз снимался учебный фильм. Режиссёром фильма была дама лет тридцати пяти, вся поджарая, со строгим лицом и непременно с горящей сигаретой в руке. Наша служба располагалась на первом этаже, и я часто ходил по коридору в расстёгнутой гимнастерке.

Однажды строгая режиссёрша меня остановила и принялась громко отчитывать, перескочив сходу на “ты”:

— Чего ходишь, как в бане? Ты устав знаешь? Думаешь, ты старослужащий и тебя не достанут? “Воля и труд человека / дивные дива творят”, — слышал когда-нибудь? Я тебе такое “диво” сотворю, что дембель затянется!

В её фильмах всё было согласно Уставу внутренней службы, который я, как и все мои сослуживцы, так и не прочёл до конца — жизнь вносила слишком много корректив. Я ей в лицо рассмеялся, дав волю тому, что до той поры в себе сдерживал. Я знал отлично, что руководитель полётов ничего мне не сделает, он сам зависит на вышке от каждого опытного солдата: а вдруг тот с расстройства совершит ошибку...

Если бы я просто ушёл в аппаратную, куда направлялся, не было бы того, что случилось и длилось со мной до окончания службы.

В фойе появилась Нелля из лётной столовой. В одной руке она держала большой термос, в другой — два судочка с едой, ручки которых были связаны белым вафельным полотенцем.

Простой русский человек в любом споре обязательно встанет на сторону “солдатика”, тем более женщина. Вот и Нелля высказала киношнице:

— Войны на вас нет, разбаловались, вот что!

И все слова киношной дамы стали разбиваться, как стекло о камень. Потому что Нелля твердила всё одно и то же: “Войны на вас нет — разбаловались совсем! Войны на вас нет — разбаловались!” И больше ничего. Но этого было достаточно.

Покачав головой, нервная дама поспешила наверх.

Нелля попросила меня:

— Застегнись, помоги мне всё отнести туда, высоко! И машину не дали, и солдат — сама тащу через лес, руки оборвала!

— Сейчас вот этой меньше всех достанется! — с одышкой говорила Нелля, когда мы поднимались с ней по лестнице. — А то клянчит всегда добавку, да ещё со своими побасёнками!

Я вызвался помочь ей нести назад термос с контейнерами. Она меня тут же заподозрила в том, что я к ней неровно дышу.

— Без тебя помогут...

Нелле было лет двадцать пять. Она была привлекательной, с пышными формами и не нуждалась во внимании простого солдата. Но ведь я и не претендовал ни на что, тут она ошибалась. Заморозка чувств — процесс не мгновенный. В ней тоже есть своя сладость и своя глубина. Я ведь не от пут освободился, не колодки на ногах разбил, чтоб с разбегу пуститься во все тяжкие. Я хотел ей помочь, как позитивной частице уютного мирка, в котором я внезапно решил задержаться, подумывая о сверхсрочной. Я часто видел мужиков с красными лычками на зелёных погонах — они были свободными, питались хорошо, получали неплохие деньги. Родители мои были ещё сравнительно молодыми, и стоило пообещать отцу, что я поступлю заочно в институт и подам заявление в партию (в армии это намного легче), а главное — с бухты-барахты не женюсь, и он согласился бы. Тем более что отныне я собирался его только радовать. Стану радовать своими успехами — для него это самая большая награда...

Молодой солдат вызвал меня в коридор. Там стояла Нелля со своим бидоном и пустыми контейнерами. Она выглядела растерянной. Офицеры ЦУПа (центра управления полётами) не рискнули при этой киношнице вызвать для неё из штаба машину.

Дежурный по нашей службе, немолодой старший лейтенант, у которого задерживалось очередное звание, был со мной в приятельских отношениях. Несмотря на неудачи, он любил шутить:

— А она знает, что ты нерусский и можешь сразу раз — и на матрас?! — старлей говорил громко, чтобы Нелля в коридоре его слышала. — А то мало ли! Комдив сказал, чтоб с большими титьками на работу не брать, а её взяли! Короче, даю полчаса на туда-обратно: сам понимаешь — полёты. Всё, время пошло!..

Мы шли по ближней дороге, через лес. Такие, как она, меня никогда не выбирали, да и я к ним был равнодушен, может, они это просто чувствовали? Хотя мне в этом не хотелось разбираться. Лес уже покрылся инеем, и я внутри себя тоже чувствовал онемение, как будто мне сделали укол, и весь холод осел на сердце.

— А ты откуда такой? — спросила Нелля.

— Какой?

— Ну, нерусский. А похож на русского.

— Я наполовину русский. А наполовину таджик.

— А по-русски чисто говоришь.

Я усмехнулся.

— Ваш старлей сказал этой... кинематографистке, что ты пишешь стихи.

— Мы с ним кенты, он всегда меня защищает.

— Ну да, он безвредный, обычное трепло...

Мы прошли ещё немного, и она меня попросила:

— А ты можешь почитать мне свои стихи?

Я ей прочитал свой вольный перевод из Бедиля, поэта, который свою жизнь прожил в Индии, но сочинял на персидском.

Напрасно море прёт валы

И тратит горы диких сил,

Когда нырнул лишь человек

И жемчуг — взглядом — оценил.

И сколь ни буду я силен,

Но нужен взгляд со стороны.

И будь прозрачною, душа,

До затаенной глубины...

Перевод был, конечно, ещё ученический, но Нелля стихи похвалила:

— Это верно, нужен взгляд со стороны, хотя “прёт” тут всё-таки не к месту. Мне вот такого взгляда вообще не хватает, а я тоже пишу. Почитать?

Её стихи показались мне очень талантливыми, я даже не ожидал. Тонкие, нежные женские стихи о борьбе с неуютом и злой судьбе, которая её “ни за что не упрячет” — большую на вид, но хрупкую и нежную в душе, особенно для того, кто её по-настоящему полюбит...

А я-то считал её самонадеянной тёткой, хоть и сравнительно молодой.

Я поставил термос с судками на рельсы и сказал:

— Тебе надо в Литинститут!..

Она довольно улыбнулась. И подтвердила, что собирается поступать именно туда. Но сперва ей надо вылечить мать, она у неё больна.

— А чего ты так хабалишься, что к тебе даже не подойдёшь!

— Тут научишься... — вдруг смутилась она.

Наше сближение было неторопливым, нам с ней было о чём поговорить. Я увлекался свободным белым стихом, а она любила строгую русскую классику. Я ей читал наизусть Элюара, а она мне — Ахматову. Уже начинало рано темнеть, и по вечерам, после ужина я встречал её у дверей офицерской столовой и провожал до скромного деревянного домика без палисадника. Прямо у двери сбоку стояло корыто. Мне сначала казалось, что ей неловко пригласить меня к себе, и я нетерпения никогда не выказывал. Я всегда её называл по-книжному — “Нелли”. В ответ она усмешливо улыбалась и говорила: “Ну-ну...”

А потом всё произошло. Мы стали встречаться, я к ней привязался. Она стала уговаривать меня написать заявление на сверхсрочную: одна родственница, работавшая в штабе дивизии, обещала помочь. Но мне не хотелось быть ей обязанным. Когда я учился в институте, у меня был хороший друг, который часто менял девиц. Он с ними гулял, а в конце всегда говорил одно и то же: “Да, я подлец, я подонок, ну дай мне пощечину! Ну дай!” И, заполучив свою пощечину, уходил всегда с облегчением. И он был прав: коли ты не уверен, что будешь с женщиной до конца и в горе, и в радости, поступай именно так. А вот я и с Сано, по большому счету, повёл себя очень подло и неправильно: я ведь знал, что мне не остановить её свадьбу. Хорошо хоть у нас с ней не дошло до серьёзного. Так я думал тогда, перед дембелем, и у меня внутри с тех пор всё как будто остыло.

Конечно, я не стал просить Неллю мне дать пощечину. Приехал Смит (куда б он делся! Конечно, он приехал!). Втроем мы сидели в кафе, неподалёку от нашей станции. Потом я купил Нелле букет осенних цветов. Несмотря на отвесно падавший крупный снег, их на станции ещё продавали...

14

Смиту предстояло учиться ещё три года. Я тоже вернулся домой не сразу. А когда вернулся, то увидел, сколько в городе за это время построили нового и сколько сломали. Под снос пошли и наши старые мастерские с чердаком. ”Она как будто предчувствовала, — подумал я, — не зря сняла их на фото”.

Но надо было жить. И я вовсю старался.

Мы с ней ни разу не виделись, я её не искал, даже когда посещал по делам столицу республики Баракат, где они с мужем жили. Возможно, и она приезжала в наш город, и конечно, тоже меня не искала. Звёзды выстроились для нас уже совсем по-другому. Я уже не смог бы её застать в той простоте, которую нечаянно нам подарила юность и кратковременное пребывание её семьи вне роскоши, связанное с их переселением. А нынче ворота её родительского дома были перенесены в другой конец двора и смотрели совсем на другую улицу. И дом их был капитально перестроен. И никакого следа не осталось от той шелковицы (или тутовника), чьи ветки подарили нам однажды такие сладкие плоды.

А кроме того, я ходил по городу пешком, а родня её, скорее всего, передвигалась на “Жигулях” и “Волгах”. И вот, передумывая всё и взвешивая, я пришёл к выводу, что свела нас в этой жизни случайность. Я пребывал в Хаосе, а она была частицей Порядка. Внезапно соприкоснулись по касательной две разные стихии, и выделились свободные радикалы, как выразился бы наш с ней общий друг Смит. То есть не было в нашем коротком сближении никакого Божьего Промысла. Это всё молодость, так бывает. И, к сожалению, быстро кончается. Частицы разводятся в пространстве навсегда.

Не то чтоб я свободно вздохнул, нет, я просто покорился. Ну, что бы я смог ей дать, кроме своей любви? Да ничего. Даже если б она смирилась с нашим неизбежно низким, по сравнению с её окружением, достатком, даже если б оказалась нетребовательной, как быть со скрытым и явным унижением, которое ей пришлось бы испытать? Нет, вот этот крест она бы точно не снесла, такую ношу она бы не выдержала.

В детстве бабушка рассказала мне притчу. Олень провалился ногой в змеиную нору. Чтобы размыть края норы и помочь своему другу высвободиться, оленихе надо было долго носить во рту воду из источника. И она туда сразу отправилась. Но там ей встретился другой олень, и он увлёк её за собой. Бабушка мне постоянно внушала, что пословицам и притчам надо верить, ведь никто их не смог опровергнуть за века и тысячелетия...

Конечно, ни в чём Сано не виновата, её подчинили своей воле другие люди. Только для меня это ровно ничего не меняло.

Впрочем, жизнь шла своим чередом: я встречался и расставался с разными женщинами, потому что холод, однажды проникший куда-то в подсознание, захватывал всё большие пространства, как Атилла или Чингисхан. И это давало ощущение силы. “Здоровая доля цинизма — и вы победите”, — прочёл я в одной книге. И согласился с этим. Мне приходилось навёрстывать упущенное. Помогало же то, что никто не верил в саму возможность моих успехов. Я и сам всерьёз не стремился к успеху, но мне помогла страсть и любовь к Слову. Постепенно я вышел на уровень, позволявший достичь равноправия и уважения. А порою и превосходства, когда без этого было не обойтись. Я стал неплохим журналистом.

15

И вот однажды рано утром дома у нас прозвучал телефонный звонок. И мама торжественно мне сообщила: “Иди, там тебе Смит звонит!”

Я подбежал и схватил трубку.

— Ты можешь приехать в столицу, в Баракат? — громко кричал мне в ухо Смит. — Я две недели как здешний житель, устраиваюсь мастером в ПМК. Живу у одного сокурсника, мы с ним учились в Москве. Жильё, блин, пустое! Правда, тут хлама полно, убираться неохота! Зато будет где гулять! Слышишь, я тут, я рядом, в Баракате!

Я был возмущён и ошарашен. Смит не сообщил мне о своём приезде. Я всё бы бросил и срочно вылетел его встречать.

— Ну, и что молчишь? — встревожился Смит, подумав, наверно, что я не хочу тратиться на самолёт. — Тебе отдаю раскладушку, а сам буду в кресле — калачиком, как альпинист, я теперь худой!

— Ты сволочь! — заорал я в трубку, — Ты почему вот так приехал, втихаря?!..

Смит вздохнул с облегчением:

— Просто меня срочно вызвали. Оставляли в институте, а я запрос сделал сюда, на родину. Попросился в Водстрой, куда-нибудь в передвижную колонну. Сейчас они послали в Москву бумагу за подписью министра, а я тут бегаю со своими документами! Короче, давай! Жду тебя сегодня же!

— Если будут билеты, — предупредил я.

— Да ладно, ты журналист, на один билет связей хватит. Жду, давай!

В три часа дня он уже встречал меня в Баракате.

Мы направились на Зелёный базар, где остались ещё забегаловки в нашем вкусе, — я всё-таки три года здесь проучился...

Взяли шашлык и манты, взяли и водки.

Внешне Смит заматерел, в его жестах чувствовалась уверенность в себе. Ясно было: этот человек себе цену знает.

Говорили о многом. Вспомнили всех друзей, всех знакомых, всех прежних соседей, даже скандальную шизофреничку, работавшую секретарём суда, которая строчила анонимки на мать Смита, завидуя её оптимизму и природной красоте.

Выслушал я и про женщину Смита. Он встречался с ней целых три года и готов был уже жениться.

— Она сама тянула кота за хвост, — возмущался слегка захмелевший Смит, — то платье целый год выбирали на свадьбу, и всё равно так и не купили... То у неё какие-то внезапные планы... И на “передок”, братан, оказалась... — Тут Смит безнадёжно махнул рукой.

Я не стал его пытать, всё и без того было ясно.

Вспомнили мы, конечно, и мою Неллю, писавшую талантливые и чувственные стихи.

И только одну тему мы старательно обходили. Был момент, когда Смит опьянел, и ему вдруг приспичило вспомнить то лето. Я его сразу оборвал:

— Переворачивай пластинку!..

Потом мы с ним бродили по городу. Зажглись фонари, и по верхней кромке фасада центрального почтамта поползли огненные буквы бегущей рекламы.

Смит было взялся подробно мне объяснить принцип работы бегущей рекламы, но я отмахнулся.

Был конец сентября. В Баракате тепло быстро сменяется бодрящей вечерней прохладой. Мы долго шлялись туда-сюда по проспекту Ленина. Но потом внезапно затрепетала мелко и жалобно листва, и в один миг набежали тёмные тучи. А в этом городе если уж зарядит дождь, то это надолго. Иногда сразу на несколько дней. И мы со Смитом благоразумно отправились к нему домой.

Квартира однокурсника Смита располагалась в доме на одной из удивительно тихих улочек, каких в городе было множество. Вообще в этом городе сосуществовали как бы два мира: мир вот таких тихих улочек и мир центра — кричаще яркий, многоцветный и разнообразный. Город был студенческий, почти наполовину европейский, и тем, кто приезжал учиться в молодую столицу из далёких углов, хотелось в знак протеста демонстрировать свою этническую принадлежность. А подчас даже региональную. И даже районную, как это ни смешно. Форма протеста часто выражалась в одежде, что иногда принимало комический характер: полосатый чапан поверх широко расклешённых брюк и туфель с острейшими носами или на платформе; тогда эту платформу носили и мужики... Словом, прежде чем влиться в городской поток и в нём раствориться, а нередко и ассимилироваться, многим сначала требовалось заявить о своей самобытности, а точнее — самости. А многие так никуда и не влились, не смирились, разве что стали цивильней одеваться. И до конца несли в себе этот заряд, который в будущем послужил детонатором кровавой гражданской войны.

А наша тихая улочка, между прочим, носила имя Отважных партизан...

16

Квартира круглый год пустовала. Её владелец, отец однокурсника Смита, был известным человеком — председателем колхоза и депутатом. На стене висело его фото с орденом Ленина. Получив в столице жильё, депутат сюда почти не приезжал, разве что пару раз в год на свои депутатские сессии, длившиеся денёк-другой, не более, либо на совещания работников сельского хозяйства. И сразу назад — хозяйство надолго не оставишь… И однокашник Смита, его сын, вернувшись с дипломом из Москвы, тоже в столице не задержался, решив начать карьеру с “земли”, как отец. Потому и отдал Смиту ключ от своей квартиры, пока мой друг не подыщет себе другое жильё.

— Давай хоть приберёмся немного, Смит! И так мебели нет, одни курпачи!*

Раскладушку решили не ставить. Прибрались в квартире, собрали весь хлам и мусор, поставили всё в уголок. Аккуратно расстелили курпачи на широком красном ковре и легли, каждый у своей стенки. Тут Смиту пришло в голову сбегать ещё за водкой. Но я его отговорил. Смит смирился и захрапел: наверно устал от беготни, оформляя свои документы.

А дождь лил вовсю. Я долго лежал на спине и в одиночку курил. Смит долго ворочался и, наконец, тоже пробудился. Попросил сигарету и стал меня расспрашивать про наш город, ведь он ещё там не побывал.

— А чего ты в Хубджам не попросился? — спросил я. — Хочешь, с отцом поговорю? И мама твоя там работала...

Тут я осёкся. Нельзя было лишний раз напоминать Смиту о его горе. Его мама погибла. В высокогорном районе, вместе с двумя тамошними инженерами, она на старом газике отправилась к объекту. И сверху, будто из кузова огромного самосвала, на их газик посыпались обломки и камни — они попали под осыпь.

Это случилось, когда я уже вернулся из армии. Мы с отцом тогда сразу отправились к месту её гибели...

Смит поднялся и пошёл на кухню попить воды.

— Жаль, что ты меня не пустил за водкой, — пожаловался он.

Я ему ничего не ответил.

— Рустам, — спросил он меня вдруг, — тебе Сано ближе потому, что она таджичка? Она ведь тебе ближе... ну, чем та же Нелля, например...

— Да ты что, братан! — ответил я ему.

— Ты знаешь, — он присел у своей стенки, — моя мама не верила в общность под именем ”советский народ”. Хотя мою маму все уважали, и твой отец уважал.

— Да, она была мудрой. И очень красивой.

Я сразу вспомнил бабушкину махаллю у реки Тайн, свадьбы и похороны — всё, что я там наблюдал своими глазами. Слишком много разноцветных стежков было у этой, казалось бы, рутинной жизни. В целом именно из них складывается разноцветный орнамент, как на ковре. Уберёшь стежок-другой — и всё нарушится. Невозможно вплести это целиком в какую-то усреднённую жизнь, что и говорить! И никто этим никогда не поступится. И я не хотел, чтобы Сано всего этого лишилась. Её бы всё равно потянуло назад. А сам я слишком любил свободу, чтобы нести на себе повседневное бремя, исполнять все обязанности, связанные с традиционным укладом.

Я попробовал, как мог, высказать всё это Смиту.

Он встал, включил свет и отчего-то сцепил руки — так, что костяшки на них побелели. Потом надел очки и сказал:

— Нет, ты плохо её знаешь. Я тебе позавидовал тогда, Рустик, потому что надо было видеть её глаза, когда она мне отдавала фото. Конверт, кстати, был незакрытым — прости, конечно, я сразу туда заглянул...

Я тоже встал и отправился на кухню — вода в Баракате холодная и вкусная.

Когда я вернулся, Смит уже лежал на боку, лицом к стене.

Но я знал, что он не спит.

— Когда-то один мой хороший друг любил “пострадать” на публику. В общаге он ложился на кровать, на глаза — шерстяной шарф, ставил пластинку и страдал. Сначала я над ним смеялся, потом стал подражать. А сейчас мне кажется, он знал, что больше до конца жизни не полюбит, и прощался. Он любил до этого одну старше себя, а она была замужем. Красивая!..

17

Утром дождь всё ещё продолжал лить. У меня, кроме рубашек, был с собой только пуловер. А зонтик я не взял.

— Сиди дома, — предложил мне Смит, — а я постараюсь быстрей вернуться. Хочешь — возьми мой плащ с капюшоном, это “болонья”. Хотя я тут где-то видел и зонт.

Я понимал, что Смиту надо на работу, и выбрал зонт.

Это был тяжёлый зонт с загнутой ручкой и широким чёрным куполом. Такие зонты на праздничных мероприятиях охранники держат над головами министров — погода ведь никого не спрашивает… А председателю колхоза, скорей всего, он достался в Москве, на каком-нибудь слёте передовиков. В кулуарах таких мероприятий обычно продавали качественные и прочные товары по низкой цене. А может, в кооперативный магазинчик в его колхозе завезли такую добротную, с точки зрения сельского жителя, продукцию, и кому её было купить, как не главному человеку в хозяйстве?.. Зонтик ему, судя по всему, очень долго прослужил: запах бензина из ткани так и не выветрился. Я представил себе, сколько лет этот предмет пролежал на заднем сиденье легкового газика или уазика. И сколько раз орденоносный родитель отзывчивого сокурсника Смита тяжело выбирался в дождь из машины, раскрывая не без труда этот зонт и приветствуя дехкан кивком головы. Либо здороваясь с каждым — это смотря по тому, как у них дело шло на полях... Сапоги, галифе, френч из сукна, вечная усталость от разъездов... Мой отец одевался совсем по-другому, но у него тоже все вещи пахли бензином.

И вот с этим зонтом, который председатель колхоза забыл или бросил по причине изношенности, я всё же рискнул выйти на улицу. Оказалось, от купола отошло сразу несколько спиц. Они норовили попасть мне в глаза и в затылок. Сначала я пытался что-то делать, а потом надоело. Я закрыл зонт к чёртовой матери и пошёл с непокрытой головой, тыча им, как копьём, в стволы исполинских, сильно намокших чинар — омытая листва на их кронах уже слегка начинала отдавать желтизной.

Дождь припустил ещё сильней, и я побежал к переговорной у главного почтамта. До армии междугородные автоматы там обслуживал мой хороший приятель, русский парень. С помощью одного ухищрения он помогал мне звонить бесплатно. К счастью, там всё пока осталось на месте. Как и раньше, стояли в ряд будки с телефонами, а в нешироком проёме между ними и стеной я увидел за столом человека в синем халате. Это был мой товарищ. За пять лет он не изменился, только стригся покороче. Он помахал мне рукой.

— Ничего себе люди! Откуда ты взялся, неужели вернулся в свой институт?

Я спросил его, где можно подсушить намокший пуловер.

— Пройди за автоматы и выжми, там есть ведро. Помнишь?

Я кивнул, и он в ответ заулыбался.

— Я тоже не забыл, как ты подругу свою у стенки тут тискал! И где она теперь, не родила?

— Давно это было.

— Да как же давно, года два!

— Пять не хочешь?

Пока мой пуловер сушился, я стал ему возвращать чувство времени: рассказал об армии, о своём приезде домой, о заочной учёбе в университете. Наконец, о работе в редакции.

— Ух ты! А чего не заходишь? Зазнался, а, Рустам?

На столе у него стоял телефон, и, как раньше, его срочно позвали в контору почтамта.

— Хочешь, прям тут посиди. Только не кури, у нас на улице курят. Помнишь? А, Рустам? — он опять заулыбался и добавил: — Там сзади есть нагреватель, включи его, только осторожно!

В узком пространстве между громоздкими междугородными телефонными будками и этой стеной немало было выпито и немало времени было проведено в интересных разговорах. Люди тут часто менялись, а я уже тогда почувствовал тягу к слову, интерес к разным характерам, судьбам — учёба в техническом вузе меня не привлекала. И потому меня постоянно тянуло сюда.

Найдя обогреватель, я придвинул к нему стул с пуловером и включил.

Женский голос из зала позвал мастера.

У двери стояла молодая, одетая по-европейски таджичка. А за ней стояла вторая, тоже молодая и тоже в европейской одежде, только повыше. Я узнал Сано.

— Это вы мастер? — мелодичным, распевным голосом спросила меня первая.

Я ответил, что мастер скоро придёт. И приветливо кивнул Сано. Но она не ответила.

— А когда он будет?

— Ну, минут через десять-пятнадцать.

— У нас тут номер не набирается, — женщина оглянулась вполоборота и указала на телефонные будки.

— Попробуйте на другом автомате.

— Да мы на всех пробовали, — так же мелодично пожаловалась женщина, — не получается, потому и требуем мастера!

— Пойдём, подруга, — сказала ей Сано по-таджикски, — это человек случайный, он не мастер.

Её насмешливая снисходительность меня потрясла.

Я тогда носил причёску под битла и подумал, что её напугал мой вид с мокрыми и спутанными волосами — она ведь, наверное, эстетка.

“Человек случайный” — это какое-то определение, приговор. Только вчера я сам поучал Смита за наивность, а тут выясняется, что я ничем не лучше. Новый излом в графике представлений, выражаясь его языком.

“Я и сейчас помню её глаза, Рустик! Ты счастливый человек, это ведь людям редко выпадает!”

И во всё это я верил, и не один год!..

Но тяжелей мне почему-то не стало, скорее, наоборот. Вся ледяная мерзлота, наросшая в душе после того, как Смит перед дембелем рассказал мне о её ребёнке, куда-то сразу исчезла. И стало пусто. Я даже рассмеялся.

Вернулся мой друг, мастер.

— Ну, ты как, оклемался? А там дождь как раз кончился... Да не торопись ты, Рустам, посиди ещё!

— Я схожу покурю.

— Ладно!

Я взял сигареты и вышел из стеклянных дверей переговорной. Выглянуло наконец-то солнце. И тут же стало разгораться, как бы винясь за то, что так долго скрывалось.

И тут я вновь увидел Сано — она шла со стороны почтамта, только уже одна. Она, конечно, повзрослела, остригла косы и слегка располнела. Но всё это к ней шло. И опять я невольно подумал, что в ней ощущается порода: в прямой и гибкой фигуре, даже в том, как она держит голову, словно невидимая корона заставляет едва заметно отклонять её назад...

— Мастер вернулся? — по-деловому скучно спросила она.

Я кивнул:

— Проходите, он там.

Я не стал входить в переговорную. Отошёл в сторонку, желая погреться на солнышке. ”Наконец-то закончился дождь, — думал я, — можно и за город съездить, по ущелью со Смитом побродиить. И искупаться ещё успеем — всё-таки не зима”.

— Ну, и где вы теперь? — вновь прозвучал рядом со мной её голос. — Женились вы на своей блондинке?

Я как раз собирался сделать предложение Тане, с которой познакомился при обмене комсомольских документов.

— А вам это зачем?..

Она пожала плечами и ушла.

Всё же она немножко растерялась, я это почувствовал. Как в то лето, когда мы с ней вместе рвали ягоды тутовника. Чего же ей не хватило, чтобы уйти от меня победительницей?..

Я решил ей всё высказать. Хотя и не знал толком, что говорить.

Шла она медленно, словно о чём-то думала. И снова я шёл за ней, и снова как будто волна поднимала меня вверх и захлёстывала, а потом отпускала. Что ни говори, всё у нас с ней было подлинное: любовь, ожидание, решимость изменить судьбу. И даже сейчас, когда я тащусь за ней в этой мокрой рубашке и пуловере, я снова начинаю отдалённо ощущать что-то похожее на счастье. Как раньше, в юности! Я снова её увидел, и она через столько лет сказала мне несколько слов...

Я не подошёл к ней — улица не место для объяснений, она дала понять это при своей подруге. Дойдя до перекрёстка, она повернула налево и перешла дорогу. И тут я сообразил, что дальше она пойдёт по той улице, которая ведёт к поликлинике. Она, скорее всего, там работает!

Смит, ты ангел-хранитель, хотя сам того не знаешь! Поликлиника ведь почти рядом с нами, всего за несколько кварталов от того дома, где мы с тобой сейчас живём!

И Сано, поправив рукою волосы, действительно вошла в обветшавшее здание с колоннами в стиле сталинского ампира, в котором располагалась районная поликлиника.

Я немного постоял на улице и тоже вошёл туда. Терпеливо дождался своей очереди в регистратуре и спросил:

— Подскажите, пожалуйста, а где у вас онколог принимает?..

— Онколог на втором этаже, — ответили мне. И назвали кабинет. Я уступил место у окошка и направился к лестнице.

— А карточка? — крикнули мне вслед.

18

Я поднялся на второй этаж, уверенный, что народу в кабинет онколога будет мало. Но оказалось, что все стулья заняты.

Больных она принимала подолгу. А я стоял и ждал.

Через час к ней вошла медсестра: её куда-то вызывали. Сано деловито вышла из кабинета. Заметив меня среди больных, она с высокомерным удивлением качнула головой и направилась вслед за медсестрой. Мне захотелось уйти — что я тут делаю? Меня ждёт в нашем городе Таня — стройная, стеснительная, красивая. И очень хорошая. Контора, где трудится моя Таня, расположена неподалёку от старого моста. Там высокая дамба, с современной дорогой. А внизу, вдоль этой дамбы, есть маленькая дорожка с акациями. И в неё упираются многочисленные кривые улочки и переулки. Если по ним терпеливо и долго идти, они выведут к центральному базару. Но ровно посередине пути, в маленьком дворике с неухоженным виноградником, густо обросшим листвой, с вербой, роняющей серёжки при каждом порыве ветра — а он тут дует почти не прекращаясь, беря начало от реки с бирюзовой гладью, — стоит крохотное одноэтажное зданьице. И там контора, в которой она работает.

Таня краснела каждый раз, когда я находил недостатки в комсомольском учёте. И каждый раз рукой откидывала свои длинные волосы. Комсомол менял билеты, и шло соревнование, кто раньше закончит и доложит наверх... Потом я пригласил её на свидание, пользуясь служебным положением. Она засмущалась. Мне показалось, что не только из-за документов.

И вот мы уже в кинотеатре. Местные парни бегают по залу, курят, орут. Я делаю замечание, и сразу несколько человек подбегают ко мне и тянут меня за руку в проход, собираясь ударить. Я поддаюсь, чтоб Тане нечаянно не досталось. Да, парни вытягивают меня в проход и бьют, но я тоже бью и попадаю. И сразу чувствую острую боль в щеке. В неё ткнули заточенной ручкой железной расчёски. В темноте я отбиваюсь, как могу, но тут включается свет и фильм останавливается. Они пытаются ударить ещё и ещё, я тоже бью и стараюсь заслониться предплечьем. Больно. Парни убегают. Кровь хлещет, но травмпункт, к счастью, недалеко.

Я выхожу из него с заклеенной щекой, с рукой, перевязанной у самой подмышки. Мы с Таней долго бродим по улице у нашей реки Тайн. Идём вдоль пляжа, велотрека, ботанического сада. Подходим к Воробьиному острову. Луна большая. Жаркая. А в городе всё тот же ветерок — здесь почти всегда ветер. Иногда с песком, колючим и острым, как наждак. Но чаще тёплый, приятный ветер...

“Разве всего этого тебе недостаточно, — злился я на себя, — почему ты с другими никогда не раскисаешь? Выклянчивать то, что давно уже с разгону ухнуло в прошлое, зачем? Ради того, чтоб тебя вот так сейчас унизили?”

Сано возвращается и решительно направляется ко мне:

— А вы что, тоже на приём? — И опять с той же насмешливой снисходительностью: — А карточка у вас есть?

— Карточка? — Я вдруг оживляюсь, лезу в карман и вытаскиваю из паспорта фотографию — ту самую: высокая стена с тёмным чердачным окном.

Она на неё молча смотрит, переворачивает, читает написанное своей рукой, чуть смущается и говорит: “Ну да...”

Потом поворачивается ко мне спиной и направляется в свой кабинет.

“Я помню. А ты???”

19

Приём её длился долго. Когда я увидел, что из кабинета с сумкой в руке и уже без халата вышла немолодая русская медсестра, надежда во мне окрепла.

Я открыл дверь и спросил: “Можно?”

Она кивнула: входите.

Я не знал, что ей говорить, растерялся, мялся, как подросток, стоя у двери.

— Что вам нужно? — Она первая нарушила молчание. — Вы сохранили фото, для чего?

— Могу оставить, если хочешь.

Она поднялась, вышла из-за стола, заложила руки в карманы белого халата.

— А для чего вы с собой постоянно его носите?

Тут я взял наконец себя в руки:

— Потому что я тебя люблю.

— Хватит врать! — Она отвернулась.

— Ты знаешь, что я не вру.

Она снова на меня посмотрела. Лицо её оставалось таким же холодным.

— Я видела тебя как-то в Хубджаме, там, где у вас большие часы. Ты шёл и обнимал за талию женщину — повыше меня, такая, со взбитой причёской... — она усмехнулась. — Прямо француженка с бульвара...

Разумеется, её претензии выглядели странно, учитывая, что сама она вышла замуж за другого. Но я сдержался.

— Зато в армии я всё ждал, думал, что будем вместе. А потом Смит мне сказал, что ты родила.

Она вытащила руки из карманов, направилась к своему месту за столом и села.

— Да, и я благодарю Бога, что он дал мне моего ребёнка. Это всё?

— Я не это хотел сказать...

— Я поняла.

Я не мог уйти просто так, мне и без того было тяжко.

— Я тебе записал телефон. Запомни: два дня от него не отхожу, а потом уеду.

— Хорошо. Только больше не приходи, Рустам, пожалуйста! Дай спокойно жить!

И тут я нашёл точные слова, которые должны были на неё подействовать:

— Раз уж ты вспоминаешь Бога, то не впервые он нас близко сводит. Мы со Смитом живём тут рядом...

*   *   *

Она не позвонила. Я прождал два дня, а в пятницу вечером мы поехали в аэропорт.

Прощаясь, я обнял друга и похлопал по плечу: “Давай, теперь сам приезжай!”

Прибыв в Хубджам, я прямо ночью набрал нашего заведующего отделом.

— Больше никаких “за свой счёт”! — заявил он категорически. — Останешься без работы! — И сообщил: — В Панче ожидается сход селевых потоков, с утра туда летит вертолёт. В понедельник явишься в редакцию с готовым материалом, ясно?

В вертолёте на переднем сиденье восседал сам хозяин области. Это означало, что сель ожидали большой. Когда мы прибыли в район, оказалось, что в горах он себя уже проявил, разворотив целый кишлак. К счастью, жителей вовремя предупредили. Мне не досталось места в уазике, пришлось дожидаться грузовика. Я посадил фотографа в кабинку, а сам запрыгнул в кузов. Мы проехали полпути и добрались до широкой лощины, посредине которой протекал ручеёк — из-за обилия острых камней он непрерывно кипел. Сверху я заметил, что вода в ручье порыжела. Я принялся стучать по кабинке, водитель открыл дверь, высунулся и громко крикнул по-русски: “Чё хочешь?!” Я в ответ указал на ручей и по-таджикски заорал: “Гони!!!” Он был местный, и его не надо было уговаривать. Фотограф попытался встать на подножку, чтобы снять облака, чёрными клоками летевшие прямо над моей головой, но я его затолкнул силой в кабинку: из-за ближней горы стадом раскачивающихся на смертном бегу верблюдов вырвался сель, круша на своём пути всё и двигая тяжёлые камни. Грузовик вырвался наверх, но потоком успело рвануть задние колеса. Водитель выскочил из кабинки, я тоже буквально её перепрыгнул и оказался с ним на земле. Ещё рывок — и машину унесёт. Фотограф открыл дверцу, но спрыгнуть не мог: рыжая, похожая на клоки верблюжьей шерсти грязь начинала захлёстывать площадку, где стоял грузовик. Не сговариваясь, мы с водителем шагнули в эту грязь и успели помочь ему выбраться. Водитель махнул рукой, указывая, куда бежать. Едва мы успели обогнуть какую-то постройку, как клокочущее варево, размыв часть холма, служившего дамбой, помчалось вниз и обрушилось жидкой массой на скалу, стоявшую между огромными деревьями, застревая в ветвях всем своим жутким содержимым — грязью, камнями, трупами животных, корнями и сучьями. А потом внезапно взвилось кверху, образовав новую плотину. И отступило назад, вливаясь в основной поток...

— Ты чё, дундук?! — набросился шофёр на нашего фотографа, выговаривая ему по-русски, но с акцентом. — У меня четверо дети, а я за тебя в риск шёл! Он фотокарточка делал до самый конца!.. Теперь машина — ...! — зло выругался он. — Пойдём по тропинка, внизу дорога нет!..

Солнце к тому времени встало уже высоко и осветило ту сторону горы, по которой мы поднимались. И тут я увидел, что осени ещё не удалось окончательно одолеть лето. Ещё росли цветы, и колеры складывались в радугу, и больше всего там было ярко-жёлтого и красного. Ну и, разумеется, зелёного. Глаза слепило и от солнца, и от всех этих сочетаний, суливших что-то хорошее. Впереди распростёрлась целая жизнь, почему бы её не принять?! Я подумал: “Как только приеду — встречусь с Таней, расскажу ей обо всём, что увидел...”

20

Я вернулся домой на следующий день. Мама сказала, что меня ищет Смит.

— Он раза четыре звонил!

— У него всё в порядке?

— Да вроде, — ответила мама.

В понедельник я сдал статью и тут же набрал телефон Смита. Номер молчал. Я подумал, что он закончил все дела в столице и его отправили на объекты, куда-нибудь ближе к границе с Афганистаном.

Но оказалось, что Смит ещё не уехал. Он сам мне дозвонился в редакцию.

— Тебя спрашивали, — сказал Смит, — сам знаешь, кто. Она тебе передаёт привет.

— Привет? И всё?..

— Нет, не всё. Она добавила: “Скажи ему два слова: “Я помню”.

— Братан, спасибо тебе!..

Теперь я был уверен: у нас всё получится. Конечно, нас ждут большие сложности. Но это потом, в будущем, а сначала нам надо всё решить между собой. Она ведь не стала бы просто так меня обнадёживать, что-то ведь за этим кроется! Но что?!

На сей раз я с трудом раздобыл деньги и с ещё большим трудом отпросился. Но я поехал, полетел.

Опущу подробности того, как я её снова нашёл. Мы договорились встретиться — это было главным.

Я ждал её в квартире Смита — больше нам негде было поговорить без посторонних. И ни о чём не помышлял, кроме того, что скоро её увижу, что она будет рядом. Смешно намереваться соблазнить женщину, которую так любишь...

У Смита, прожившего пять лет в Москве, заново проснулся интерес ко всему национальному. Он почистил и вытряхнул на улице ковёр, на стену повесил сюзане с потускневшими от времени красками. И аккуратно расстелил на полу атласные курпачи.

Она пришла рано утром. Я уж не знаю, чем она отговорилась там, у себя дома, может, придумала, что ей надо кого-то замещать. Но у нас было достаточно времени: вечность по меркам судьбы, дозволявшей нам быть вместе.

Она вошла, оглянулась, сняла туфли... А потом вдруг, закрыв лицо руками, стремительно вошла в комнату и села у стены прямо на пол, на курпачу. Не сняв даже плаща, чёрного плаща из тонкой кожи, под которым виднелась белоснежная блузка с затейливым воротником. Она плакала.

— Ты знаешь, сколько женщине в себе надо преодолеть, чтоб оказаться вот здесь, — она оглянулась вокруг. Слёзы текли, она сделала попытку сдержать их и не смогла. И вдруг стала задыхаться, разведя руки в локтях.

Я бросился к ней и стал целовать её руки.

— Я ждала тебя тогда... — сказала она, всё ещё продолжая всхлипывать, как ребёнок. — Но ты меня не нашёл, а я была всего лишь в тридцати километрах...

Потом она взяла себя в руки. И сразу встала. И произнесла с непонятным торжеством:

— Ты меня не искал! И зачем сейчас ты меня ищешь?..

Она вытащила из сумочки платок с зеркальцем и вытерла глаза. Потом сказала уже спокойно, с хорошо мне знакомым высокомерием:

— Мне надо было когда-нибудь это тебе выдать! Извини, что сорвала с места. Больше не повторится, я обещаю.

Но через мгновенье опять торопливым и резким движением она открыла сумочку. Вновь вынула оттуда зеркальце и розовую губнушку. И сказала нервно:

— Ты не знаешь, я перед свадьбой наглоталась таблеток — меня тайком откачивали. А через два дня я шла в спальню с женихом — так было положено...

Я был ошеломлён.

— Неужели всё это из-за меня?

— Из-за всего, — ответила Сано, — из-за всего.

Потом она спрятала косметику в сумочку и добавила, глядя мне прямо в глаза:

— Из-за тебя тоже, из-за твоей трусости... Открой, мне пора уходить.

Я хотел выйти с ней — не могла же она после всего просто так уйти, я этого не заслужил.

— Тут кругом живут мои больные, — сказала она, — дай мне, пожалуйста, уйти. В конце концов, между нами ничего серьёзного не было, кроме детских шалостей...

Я не заслуживал такого отношения. Меня не обидело её обвинение в трусости, и это слово — “выдать”, — содержавшее в себе какое-то особое презрение и злость. Я знал, что никакой трусости не было. Я пребывал тогда в положении, которое по их же правилам не давало мне никаких шансов на то, чтобы жениться на ней. Будь она русской, как Таня, будь она метиской, будь она даже немкой — немцев в нашем городе тоже было много, — весь вопрос свёлся бы только к её верности, к тому, смогла бы она дождаться меня из армии или нет. Ей не хотелось, наверное, выходить замуж за нелюбимого человека, к тому же родственника, хотя и дальнего. “Из-за всего!” Да, это “из-за всего” включало в себя, разумеется, и наши разговоры, когда, высунувшись из чердачного окна мастерских, я ей рассказывал о своей жизни в студенческой общаге, о смешных приключениях во время уборки хлопка, на которую каждый год нас отправляли всем факультетом. О том, наконец, как я начал чувствовать тягу к слову, как понял, что всё остальное в жизни — не моё. Она сама много читала и меня в этом поддерживала. Если не получится в литературе, говорила она, то пойдут дела в журналистике — она была интересным и очень умным собеседником! Всего каких-то семнадцать дней продлились эти наши тары-бары, да и не целиком же мы их проводили вместе... Хотя нет, было и так, что я просиживал на чердаке до темноты. А она, расхаживая по двору, это знала, и даже махала мне незаметно рукой...

Я шёл, сам не зная куда, перебирая всё услышанное и размышляя. Пока не открыл для себя разгадку: всё дело в том, что я с самого начала не собирался совершать этот шаг, я с самого начала был слишком рационален, несмотря на искренность чувств. И слишком благоразумно воспринял неодолимость расстояния между нами, обусловленную и моим положением на тот момент, и тем, что я метис, а она чистая таджичка, намертво привязанная к правилам и традициям. Её судьба в моём представлении была раз и навсегда предопределена. С самого начала и до самого конца она была обязана двигаться в заданном направлении, и я не был включён в этот поток. Да меня и не одолевало желание туда вливаться, вот в чём дело! Я себя не оправдывал, нет. Когда Смит мне привёз эту фотографию с её словами и тремя вопросительными знаками, я уже был готов на это пойти. И пошёл бы, ради неё. И вместе мы бы точно смогли не отстать от других в этом потоке, вместе бы нам легче было держаться в нём.

Всё было против нас. Можно ли теперь что-то изменить?

У меня мелькнула мысль: “В конце концов, мы живём в советском государстве. Мы можем уехать”. И, схватившись за эту соломинку, я убедил себя вернуться. И отправился в поликлинику. Она должна была принимать с двух часов дня. Я дождусь.

Всё происходило, как в мой предыдущий визит. Я сидел в сторонке, уступал, когда надо, место, потом снова сидел и ждал. И снова её куда-то вызвали, и она сначала меня не заметила, пройдя в своём белом врачебном халате и сосредоточенно кивая медсестре. Та — это чувствовалось — смотрела на неё снизу вверх, с благоговением. Через некоторое время она вернулась одна, но, заметив меня, не подошла, а только глянула издали, обдав каким-то жутким холодом...

Я подумал: теперь-то уж кончено по-настоящему. Что же, отпразднуем это. Неплохо бы сегодня забежать со Смитом в молодёжный ресторан, где в прежние годы играли современную музыку, самую громкую, какую я только слышал.

Когда Смит вернулся, он сразу спросил:

— Не приходила?

— Не приходила, брат.

— А я был уверен, что она придёт.

— Почему?

Он присел на курпачу и, как всегда, принялся рассуждать:

— Я предполагаю, — начал он, — что муж её — человек не простой. Не из рабочих и не из тружеников села. В таких семьях, как её, всё проверяют: кто жених, из какого он рода, его положение, образование. И, наверно, она попала не в съёмную квартиру, а в шикарный дом, где на участке не овощи выращивают, а чайные розы. И они тоже благоухают...

— Всё так и есть, — согласился я.

— В принципе, она хорошее сменила на лучшее. Но если даже, перейдя с одних небес на другие, она просит передать тебе письмо в армию... То, что с ней происходит, это такая закономерная случайность...

— Красиво, очень красиво говоришь.

— Я человек образованный, — обиделся мой друг.

— Знаешь, Смит, я рос у деда с бабушкой в кишлаке. И верю в правильность жизни, какой тут живут. Да, много несправедливости. Но зайди в наш ЦК и попроси всех спустить штаны — найдёшь хоть одного необрезанного? Не найдёшь. Даже Сталин всех не построил, а уж Брежнев наш... просто смешно. И никакие случайности, даже самые закономерные, ничего тут не изменят. Ты прав, у неё муж, как я слышал, он способный экономист, скоро он увезет её с внешнеторговой миссией в Сирию или в Ирак. У них будет “Волга”, и не одна...

— А чем ты объяснишь...

— Просто все боялись к ней подступиться, восхищались со стороны и смотрели на неё, как на высокую гору. А я человек наивный и первый рискнул сделать шаг.

— Нет, Рустик, — покачал головой Смит, — любовь — тоже закономерная случайность, я именно это хотел сказать, а ты меня перебил. Я помню её взгляд, когда она передавала фотографию. Хотя правильно, что не пришла. Значит, способна себя пересилить.

Я подумал: “Лучше б она не приходила”.

21

Я хотел убедиться, остались ли в ресторане ребятки, долбавшие когда-то прямо по мозжечку. Я помнил их воротники, свисавшие почти до пола, их рубахи-размахайки и такие же широкие жесты и улыбки. И то, как они буквально упивались своей уникальностью в этом городе, отвергая с презреньем самих битлов: спеть Girl либо Yesterday даже за деньги они никогда не соглашались, считая это недостойным и прямо-таки оскорбительным для себя. Потому и засели у меня в голове, именно из-за этого упрямства, незыблемости принципов. Таких много расплодилось за прошедшие пять лет. Но все они не первые, а я видел первых.

Мы добрались до ресторана и вошли. Они по-прежнему играли здесь. Правда, состав сильно изменился, но принципы не поколебались. Единственной значимой новостью в ресторане оказалось то, что изменилось название фирменного коктейля. Зато вкус его не поменялся. И я был рад этому, только наказал Смиту: больше двух порций в гранёном стакане (а коктейль в молодёжном ресторане подавался именно в таком) ни в коем случае не пить. Раньше все говорили, что в эту жидкость подмешивается хмель. Я в этом тоже был уверен.

Ребята делали своё дело. В зале танцевали, кто как умел. Правда, было кое-что новенькое: всё-таки ресторан находился не в центре города и сюда прежде почти не заглядывали парни с неправдоподобно длинными бакенбардами и в расклешённых почти на полметра брюках, обшитых снизу какой-то бахромой. Это были те самые парни, что приспосабливали моду к своему вкусу. И танцевали они всё так же: кулаками колотя себя в грудь, с прущей наружу уверенностью и с удовольствием.

Мы со Смитом сидели за столом и потягивали коктейль. После первого стакана я уже не был способен ничему удивляться. Даже когда увидел в зале хорошего знакомого из Хубджама.

Это был Талиб-Америка. Америкой его называли невзирая даже на то, что он был похож на араба. Только не на араба с тонкой шеей и остро выпирающим кадыком и не на жирного араба, а широкоплечего и крепко сбитого — такие тоже бывают. Америка профессионально играл в карты. Как правило, он был удачлив, но иногда страшно проигрывался и тогда сам становился страшным. Однажды ему грозил немалый срок за избиение милиционера. Родня тогда подсуетилась, и его отпустили под подписку о невыезде, назвав сумму, которую следовало набрать на отмазку. Поднять на мента руку — дело серьёзное, и сумма требовалась очень серьёзная.

Денежные знаки срабатывают и сами по себе. Но вместе с хорошо составленной письменной жалобой они срабатывают гораздо лучше. Я уже брался до этого помочь близким друзьям и знакомым, когда кто-то из их родни попадал в такую ситуацию. И вот мой хороший знакомый, родственник Талиба-Америки, привёл этого парня ко мне.

Меня поразила в нём манера на каждом шагу сравнивать себя с известными людьми: с Махатмой Ганди, с Нельсоном Манделой, с Мохаммедом Али. Даже с Фиделем. “Они добьются, что я вооружу отряд, как Фидель, мы поодиночке, в окружную, доберёмся до их гнезда, разбазарим всё и сожгём!”

Он так и говорил: “сожгём”. Это был субъект без всяких тормозов. И на самом деле сумел бы нагнать шороху. Он стал бы первым полевым командиром, просто немного не дотянул до таких времён...

Я тогда выслушал его и попросил ничего не подписывать. Надлежало получить на руки копию следственного заключения, когда оно будет готово. Вообще-то получить его на руки положено по закону, но удаётся это не всем и не всегда.

Я знал, что следственное заключение у нас составляется очень небрежно, что иногда следователи путаются даже в датах. Ведь те, кого они стремились осудить, подписывали всё. Вся надежда была на родню: что она за деньги договорится, и дело закроют. И следователей это, конечно, разбаловало.

Когда Талибу-Америке дали ознакомиться со следственным заключением, он попросил себе копию, чем немало удивил следователей. Они слегка напряглись и стали тянуть. И тут я познакомил Америку со стареньким, но очень бодрым человечком по фамилии Дубинкин. С этим старичком нас сдружила одна фраза. Однажды он пришёл к нам в редакцию и в беседе с кем-то проронил: “Вятлаг” научил меня понимать и ценить жизнь, за это я Сталину благодарен”. Я не стерпел и вставил: “Значит, вы воплощение сталинской мечты — он ведь очень хотел, чтобы вождя любили поверх страданий!”

Старичок глянул на меня с интересом и с тех пор стал замечать. Мы с ним поняли друг друга. Оказывается, его отец был товарищем министра лесного хозяйства. А “товарищами” при царе Николае называли заместителей министров — вот парадокс!

Официально старичок не был адвокатом, но он знал законы. Америка заплатил ему оставшиеся деньги, совсем небольшую сумму. И он согласился помочь. В то время высшей инстанцией была Москва, а старичок очень часто, почти непрерывно писал туда. Москву всё же побаивались, она как бы нависала, хотя и там тоже всегда можно было договориться. Так вот, как только следственное заключение попало к нам в руки, мы обнаружили факты, которых по законам природы не могло произойти. Следователи напридумывали бог знает чего, на все случаи жизни: уж очень им хотелось усадить за решётку этого парня с блатным псевдонимом “Америка”.

Повторяю, дензнаки хорошо срабатывают сами по себе, но вместе с хорошо составленной письменной жалобой они срабатывают гораздо успешней.

Америка получил условный срок. С тех пор мы с ним были приятелями.

А в Баракат он приехал, разумеется, играть. И судя по тому, что он был незлой, сорвал куш. Правда, я недоумевал, почему он оказался в таком дешёвом ресторане со столь остервенелой музыкой. Но как только глянул на девицу, крутившуюся рядом с ним у нашего столика, мне всё стало ясно.

Мы пригласили их присесть. Девицу звали Гуля. Америка подумал и усадил её рядом со мной.

— Нет, — сказала она, — я только с тобой! — Она уже приценилась к нам со Смитом.

Талиба-Америку её непослушание просто убило:

— Я в Москве, в ресторане “Прага”, с девушками танцевал! Я деньги с цветами им в грудь сувал, метла ты! Представь, кто они и кто ты?!..

Гуля подчинилась, кажется, она уже знала его нрав.

— Ты с моим акошкой*, куда я скажу — туда пойдёшь, поняла?! — крикнул он ей, перекрывая громкое бряцание музыки

Гуля сильно испугалась и тут же потянула меня танцевать. “Америка” сразу замолк.

Мы с ней прыгали — о, нет! — мы с ней, можно сказать, дёргались, дрыгали ногами под бешеный ритм — наши музыканты так старались! И у нас тоже вышло неплохо. Правда, от Гули исходил какой-то незнакомый мне запах, к которому я никак не мог привыкнуть. Америка со Смитом что-то обсуждали за столом, скорее всего, Талиб рассказывал о своих приключениях в Москве.

— Не переживай, — пообещал я Гуле, — сейчас я сам вас отсюда шугану!

Мы вернулись к столу, и я сказал Америке:

— Я к твоей женщине даже не прикоснулся, имей в виду. Я не хочу, чтобы с ней повторилось типа “маленькая собачка — шотландский дог”!

Гуля с подозрением посмотрела на меня. Но “Америка” тут же поднялся и с виноватым видом мне сказал: “Акошка, я извиняюсь!..”

Они пошли требовать свободный столик: Америка в ресторане никогда не просил, только требовал!

— Что это за такой человек-континент? — поинтересовался Смит.

Я рассказал ему всё, что знал.

— А почему он тебя старшим братом величает?

— Ну, вроде младше на месяц.

— Непростой пацан, очень развитый. А шотландский дог — это что?

— Расскажу по дороге, тут шумно!

Через минуту к нам подошёл официант с двумя бутылками шампанского, Конечно, это Америка постарался. Однажды при нём я пил в рабочем кабинете шампанское, и у него тот случай засел в голове. А вообще-то я, как все, пью водку. А Смит, напротив, шампанское любит. Он не успокоился, пока не опорожнил бутылку до дна. И собирался уже открывать вторую. Я возмутился:

— С тобой ещё проблем не хватало, пошли!

Так я и не рассказал ему про шотландского дога.

А история была такая. Когда Америка служил в армии солдатом, где-то на Урале, то познакомился там с русской девушкой. Она оказалось дочерью директора крупного оборонного завода. Отец был, естественно, против такого замужества, ещё к тому же в воинской части о женихе отзывались как о психе и драчуне. И он узнал по своим каналам, что Америка три года провёл в спецПТУ, а если по-простому — в детской исправительной колонии.

Но отец опоздал со своими мерами: дело, как говорится, уже дошло до дела. И Америка всё же сумел увезти в Хубджам свою девушку, он её сильно любил. И мечтал так обогатиться, чтобы затмить своего тестя. В Хубджаме тогда в карты играли все, у кого шевелились в кармане свободные денежки: и продавцы, и кладовщики, и инспекторы-контролёры, и директора баз, и, разумеется, менты, прокуроры, судьи...

Жена родила ему сына, и неожиданно для себя Америка полюбил его больше, чем даже её. Он играл и выигрывал, мечтая о собственной, а не съёмной квартире. Но однажды фортуна от него отшатнулась. Повторяю, он сам обожал такие словечки: не судьба, а фортуна, не менты, а ажаны, не отвернулась, но сразу отшатнулась...

Он ходил мрачный, как туча, и злой. И реже стал появляться дома. А тут произошла то ли случайность, то ли не случайность: совершенно чужой человек три дня подряд подолгу звонил в двери его квартиры. А там целый день сидели в одиночестве его жена и ребёнок. Супруга, женщина весьма привлекательная, открыла дверь незнакомцу. Она объяснила ему, что он ошибся.

Однако это повторилось и на второй, и на третий день. А Америка всё не появлялся. И не зная, что ей делать, бедная женщина пригрозила хулигану через дверь, что всё расскажет своему мужу.

— А кто твой муж? — спросил незнакомец с насмешкой.

И тут она вдруг с гордостью произнесла проклятое криминальное прозвище мужа, которое ненавидела:

— Мой муж — Талиб-Америка!

Звонивший мгновенно исчез. Но как только Америка пришёл домой, супруга ему всё рассказала, она боялась за сына.

Америка быстро нашёл этого типа, посягнувшего на его дом и семью. Тот оказался таксистом. Когда он бил этого таксиста, которого, конечно же, знал, как и всех в этом городе, то после каждого удара приговаривал: “Ты знаешь, баклан, на что посягнул? Ты посягнул...” Таксист в самом деле не знал, в чью дверь он стучал. Но Америка не мог оставить его без наказания. А когда он возвращался домой, в голову ему закралось новое подозрение.

— А не зарыта ли тут маленькая собачка — шотландский дог?! — спросил он свою жену. И на всякий случай её тоже побил.

Жена не стала ему грозить отъездом, она смолчала. Но как только Америка куда-то ушёл, — возможно, срывать очередной банк в карточной игре, — она отправилась на почту и дозвонилась отцу. А отец её был человек государственный, он быстро подключил влиятельных людей. И дочь с внуком из Хубджама ночью вывезли в Ташкент, а оттуда самолётом доставили домой, на Урал.

С тех пор Америке запрещено было общаться с сыном и даже помогать ему.

Для него это было и оскорблением, и огромной трагедией. Он сходил с ума. И я продиктовал ему письмо. Он было очень тихое и очень трогательное, без обычных преувеличений, типа “моё сердце сейчас, как Северный Ледовитый океан”. И надо же, супруга оценила и разрешила ему общаться с сыном по телефону. С сыном, который уже научился произносить “папа”. И даже “дада”, по-таджикски. Америка звонил ему каждый вечер, это было как ритуал. И плакал. Теперь он мог посылать своему сыну подарки. Или деньги, много денег, когда в кармане его оказывался выигрыш.

За это он и хотел мне подарить на ночь свою Гулю, с которой, как Джон Рокфеллер или какой-нибудь Пол Гетти, он кутил в ресторанах щедрого города Баракат.

22

В толстое стекло ресторана забарабанили ветки деревьев. Мы вышли и увидели, как мчится по улице ветер, в Баракате, в отличие от Хубджама, такое случается редко. Листва срывалась, сдёргивалась, как праздничные бумажные флажки, висящие на тонких нитях. И бежала вдоль улиц, а потом, подхваченная другой воздушной струей, резко взметалась вверх, словно хотела вернуться на прежнюю высоту и хоть за что-то там уцепиться. Этот сквозной ветер, кажется, прошерстил все проспекты и улицы столичного города и раздразнил его своими резкими ударами, а потом ещё и раскачал, как палубу.

И ветер всё усиливался, и я впервые увидел горизонтальный листопад — город как будто резко развернулся на сорок пять градусов! Разгорячённые хмелем и драконовской музыкой, не смолкавшей в ресторане весь вечер, мы со Смитом хохоча шли навстречу дикому ветру, бившему нас в лицо, ловили на лету листья, подставляя руки под их встречный поток, и хвастались, кто больше наберёт. В этот вечер я хотел забыться, но понял, что это лишь временное отступление: говорят, тигр приседает на задние ноги, чтобы сделать мощный прыжок...

Я решил, что завтра снова пойду в поликлинику и уговорю её навсегда остаться со мной. Если б она меня не любила, ни за что не появилась бы в этой нашей квартире. Да разве это неясно? Какой же я наивный простак!

Решено: я пройду весь путь до конца. Пройду и только тогда исчезну из её жизни, когда она навсегда откажется быть моей.

*   *   *

Утром я поднялся рано и стал собирать на стол. Смит тоже проснулся и в трусах вошёл в кухню.

— Ты летишь сегодня?

— Не знаю.

— Ты меня извини, но ваша любовь — несправедливая, — сказал, упирая на “не”. — Зря я тебе позвонил, каюсь, просто у меня азарт разыгрался: что там будет в конце?

И Смит высказал вслух известную заповедь.

— Ты же всегда был атеистом, а, родной?! И меня не учи, я сам всё знаю! — рассвирепел я.

Он махнул рукой и ушёл в комнату одеваться.

Тут прозвучал телефонный звонок.

— Ты ещё не уехал?

— Мне тебя очень надо увидеть!

Я чувствовал её волнение в телефонной трубке:

— Сейчас буду, подожди меня.

— Где мне тебя встретить?

— Я сама, как в прошлый раз.

Смит едва успел натянуть брюки и убежать...

Опять я не стал запирать дверь. У меня колотилось сердце. Казалось, у каждой секунды нет конца и края. Через пять минут я запаниковал: да не придёт она, по закону подлости что-нибудь обязательно помешает! Я уже хотел выскочить на улицу, чтобы ждать её там.

Даже когда ручка двери повернулась, и она быстро вошла и стала прикрывать за собой дверь, я всё ещё не мог поверить. Я подошёл к ней и обнял. И тихо-тихо, и очень нежно целовал её в губы, думая, что настойчивостью можно сразу всё испортить: счастье вспорхнёт, как бабочка, и улетит! Только потом, когда она, торопясь, положила сумку на пол и прижалась ко мне, как пять лет назад, когда я спрыгнул вниз с чердака, а потом сразу поднялся и привлёк её со страстью к себе, объятья мои стали крепче. И дальше каждое прикосновение было уже обоюдным. Мы вместе открывали давно желаемое и потаённое, казавшееся уже навсегда утраченным. Открывали всё со сладостью. Я долго искал её губы, исцеловав сначала всё лицо и плечи, и находя их лишь в предельные мгновенья, когда уже сверх сил было не слиться и не выпить друг друга до дна. Но тут же становилось ясно, что нам не умерить наших сил, слишком много каждый из нас хранил в себе и берег...

Потом я закурил, а она лежала рядом, повернувшись ко мне, и молча на меня смотрела. И только когда я затушил сигарету, сказала:

— Если бы тогда ты учился, мы с тобой могли бы быть вместе. Отца я могла убедить, я знаю. Но ты не учился...

— Если б я учился, ты бы просто вышла замуж и никогда обо мне не узнала бы. Ну хорошо, я бросил институт, и зачем же ты меня полюбила, а?

— Разве нас об этом спрашивают? Недавно показывали фильм по Москве: благополучная женщина с мужем и детьми, а полюбила военнопленного... И такое бывает...

— Да, я тоже — не Бог, не царь и не герой...

— Ну что ты!

Я повернулся к ней и обнял:

— Теперь нам надо думать о будущем. Мы оба — свободные люди.

— Свободные? — Она чуть отстранилась. — Я не знаю. Я пыталась мужа любить... Тебе нельзя об этом рассказывать?

— Говори.

— Я очень старалась. Однажды мы пошли на свадьбу, и там была танцовщица, ну, со всякими там ужимками, ты знаешь... Он выпил и стал вдруг гикать со всеми, хлопать в ладоши...

— А что он такого сделал? Я тоже не зарекаюсь. Хотя... будь ты моя...

— Я верю, — Сано приникла ко мне ближе, — я верю, что мы созданы друг для друга. Только всё против нас...

Потом она рассказывала, как меня ждала. Её отвезли в кишлак, лежавший в глубокой чаше между холмами, где она была под постоянным надзором.

— Ну что ты, влиятельные родственники в кои-то веки доверили им дело — представь, как они старались! И убежать было невозможно, потому что всего один автобус. И он всегда переполнен: эти мешки, сумки!.. А сам ты за мной так и не приехал... — добавила она, помолчав.

Я не стал отвечать — что тут скажешь? Тогда я не догадывался о своих возможностях. А они всё-таки, наверное, существовали...

— А что ты матери сказала?

— Что замуж за него не хочу и что люблю другого!

— А она?

— Она сильно испугалась — такого я не ожидала, она себе такое надумала! И кричала мне, что из-за своих капризов я уже на излёте и что я всех отвергаю, и что после двадцати я уже буду старой девой!..

После работы я ждал её у поликлиники. Она шла впереди, а я за ней, чуть поодаль. Но зато в троллейбусе мы уселись рядом — тут это подозрительным не выглядело.

— А кто та женщина, с которой ты в Хубджаме шёл в обнимку? — спросила она.

— Вот на ней я точно жениться не собирался, знай. Никогда, никого не вспомню, если мы будем вместе!

Как бы невзначай она коснулась моей руки.

Потом она вышла, а я поехал дальше, в сторону парка, располагавшегося на окраине. В этот парк я когда-то водил девушек. Но её — никогда, ни разу. Хотя мог бы, сложись всё иначе. Я вспомнил, как ехал в поезде в армию и как отчётливо у меня стояли перед глазами её чуть прищуренные глаза. Сейчас это повторилось: мне даже казалось, что если она ещё хоть чуточку для меня их приоткроет, огонь проникнет в меня и спалит. Я был готов сгореть...

На следующий день она пришла после обеда. И у нас было целых три часа. Мы решили наконец быть вместе. Всегда и вопреки всему.

И вновь я её провожал. В троллейбусе мне пришлось стоять, но мы могли видеть друг друга, мы встречались взглядами, и нам всё равно было хорошо.

Когда настал, наконец, последний день перед моим отъездом, я с утра уже что-то почувствовал.

И когда всё стало ясно, я побежал в поликлинику. Спросил, принимает ли сегодня онколог.

— У нас только один врач-онколог! — с непонятным возмущением ответила пожилая женщина из регистратуры. — А у неё ребенок заболел, она в Хубджам улетела!

— Жаль, очень хороший врач! — сказал я.

Женщина довольно улыбнулась:

— Да, Саноат Мухамедовну все больные любят! И красавица, и такая отзывчивая...

Смит меня не провожал — он был уже на объекте, где-то на границе с Афганистаном. Я отдал ключ соседям и один уехал в аэропорт. Собственно, летел-то я как раз туда, где сейчас была она. Но не брошусь же я её искать, когда болен ребёнок...

На работе мне сказали: подыскивай себе место, хватит с нас твоих отпусков!

Этому я посвятил несколько дней, пока меня не нашёл Смит.

— Она звонила, братан. К ней больше нельзя. То есть никогда, ты понимаешь?

— И всё?

— Да.

23

После Нового года Смит наконец-то приехал в наш город. С утра мы с ним отправились на кладбище, к могиле его мамы. Крохотные саженцы, две сосенки, которые я по его просьбе раздобыл в нашем ботаническом саду, прижились, и Смит был очень доволен.

Вечером мы сидели в ним в чайхане на берегу реки Тайн. Чайханщики там были со мной в приятельских отношениях, и у них всегда имелся в запасе плов и водка, которую они подавали в чайничках. Солнце на другом берегу реки делалось всё более алым, горы набирались густой и яркой синевы, я сидел и не думал ни о чём, кроме того, что скоро на набережной зажгутся фонари.

А Смит говорил и говорил. Кто-то приносил ему напечатанные на машинке копии самиздатовской литературы, и за это время он прочёл много разных рукописей.

Он принялся пересказывать идею романа, который недавно закончил читать.

— “Никакое равенство не возведёт храмы и дворцы, не распишет их, не украсит”, — цитировал он вслух. (С тех пор, как я помню Смита, он мог запоминать тексты целыми страницами.) Нужна разница потенциалов между бедностью и богатством, чтобы прогресс развивался. А у нас такой разницы нет.

— Есть, братан, разница, ты что, слепой?!

— Но богач у нас не может построить себе дворец. Вспомни хоть Корейко. Я знаю людей, которым не дают реализоваться.

— Если они себя реализуют, Смит, тебя здесь не будет уже через год. А меня через два.

— А почему?

— А почему я не с женщиной, которую люблю? Если бы помехой был конкретный человек, я бы в крайнем случае убил его. Но как воевать с тем, что невидимо и чем люди дышат, как воздухом?! А убери его — ты будешь жив, а они задохнутся. Тебя это устраивает? Меня — нет, я это знаю изнутри, я буду мёртв наполовину, когда сам останусь без этого.

— Ты опять о своём, а я ведь совсем не об этом!

Я широко развёл руками:

— Ты знаешь, что вокруг нас тут сплошные оборонные объекты. И на всех этих адских объектах русские инженеры, люди с предельно конкретным мышлением, вечно занятые поиском абстрактной истины. Ты не один, я это слышу в каждом разговоре. Они читают вот такие же рукописи в тысяча первом экземпляре, им всё неймётся. А по поводу богатства... ну как тебе сказать. В столице нашей республики есть универмаг, и там мой знакомый заведует отделом обуви. Он приглашает домой по две, а иногда по три женщины в день, предлагая им примерить дефицит. И многие соглашаются ради модных туфель. Я его слушаю и понимаю: за каждым желанием следует новое желание.

— Но это здесь, а вот в России...

— Я вот читал в “Знание — сила” одного польского философа. Он пишет про среднего европейского человека. Что Вторая мировая показала, кто он такой. Желания есть у всех, для одного — это бабы, а их всегда мало, для другого — территория, а для третьего — сумочки из человеческой кожи. Люди все похожи, Смит!

— А ты бы на месте этого козла из ЦУМа не воспользовался?

— Да, я бы тоже воспользовался, но согласись: у меня всё-таки есть одно исключение.

Смит кивнул понимающе, и мы с ним ещё выпили.

— А Таня? — спросил он меня про девушку, с которой я встречался, пока опять не обрёл Сано.

— Таня уехала, её отца перевели в Восточный Казахстан. Говорят, там развивается металлургия.

— А ты ей не пишешь?

— Нет.

24

После этого я целых пять лет не видел Сано. И когда она меня нашла сама, я работал уже собкором республиканской газеты. Искать меня было нетрудно: телефон корреспондентского пункта печатался в каждом номере.

— Это ты? — спросила она. — Здравствуй. Когда будешь у себя? Хочу тебя увидеть.

Мне не понравился её тон, я от неё отвык. Я давно женился и был отцом.

— А когда ты хочешь?

Оказалось, что она в Хубджаме, и до меня ей добираться всего десять минут. Я вышел и стал её ждать на улице. Как только она появилась в поле зрения, я уже издалека приветливо ей помахал. Но она мне не ответила. Она шла медленно и словно бы нехотя — ухоженная, уверенная в своей избранности особа.

Я поздоровался вежливо и пригласил её к себе в корпункт. Обстановка там была скромной, и она оценила её тем же взглядом, что и в Баракате, пять лет назад, когда её занесло в ту квартиру, где мы жили со Смитом. Я сразу оставил попытки сократить дистанцию — пусть уж она будет это делать, коли ей так нравится.

Я предложил ей стул и спросил, не помешает ли ей, если я закурю. В ответ она открыла изящную женскую сумочку и тоже вынула пачку каких-то тонких женских сигарет.

Я поднёс ей зажигалку:

—  Ты куришь?

— Иногда...

Я различил у её глаз, чуть сбоку, еле заметные родовые пятнышки, которые она, видимо, старательно закрашивала.

Мы курили, исподволь поглядывая друг на друга.

Потом она словно бы на что-то настроилась и стала мне рассказывать про своего брата. Брат работает в прокуратуре, делает карьеру, но у него появился соперник — конкурент, использующий запрещённые методы. Она не стала вдаваться в детали, надеясь, что я поверю ей на слово. Я слушал и согласно кивал.

И вот этот конкурент, продолжала она, сделал очередную подлость. И у брата возникли серьёзные неприятности. Очень серьёзные, подчеркнула Сано, правда, не стала уточнять, какие.

Но у соперника, оказывается, имеются слабые места. И недавно они обнаружились. Будучи пьяным, он совершил автоаварию на железнодорожном переезде, пытался проскочить перед поездом. А такие вещи фиксируются, скрыть их невозможно. Более того, в машине он был с любовницей, и оба получили травмы. Их госпитализировали в медсанчасть закрытого города-спутника, рядом с нашим Хубджамом. Продержали там до тех пор, пока не прибыли влиятельные родственники этого конкурента, чтоб договориться с самим главврачом. Конкурент убыл с любовницей в столицу. И там объявил, что дома занялся обрезкой лишних ростков и веток с виноградника и упал с высоты.

А вот у любовницы повреждения оказались куда серьёзней. И она всё ещё в столичной клинике, куда конкурент её устроил. Правда, она слишком молода, и вообще, оказывается, несовершеннолетняя. И не может достоверно пояснить, откуда взялись её травмы, говорит, будто просто где-то поскользнулась и ударилась. От меня требовалось любым способом добыть в специализированной санчасти оборонного города-спутника подлинную справку об этих травмах. И чтобы там было точно указано, откуда взялись эти травмы, и непременно упомянуты имена, а также год рождения каждого из двух пострадавших.

Я пообещал ей, хотя не представлял себе, как я это сделаю:

— Это какой-то космос для меня: прокурор враждует с прокурором! Твой брат с его связями не в состоянии сам взять эту справку?

Она вдруг сложила руки крест-накрест и стала разглаживать свои волосы, лежавшие у неё на плечах. Мне отчего-то сжало сердце.

— Я достану, не переживай.

И вновь я перед собой увидел самоуверенную, слегка надменную женщину.

— Как ты сразу заскромничал, я ведь читаю иногда, о чём ты пишешь... Ладно, вот номер, позвонишь, если получится. А сейчас мне пора. — Она встала и добавила: — Если бы можно было без тебя обойтись, я бы сюда не пришла.

И протянула мне бумажку с номером телефона. Я взял её за руку.

Она отняла руку, покачала головой и сказала:

— Тебе что, за это плата требуется?

— Подожди, — попросил я, — объясни мне только, что тогда случилось?

Она чуть помедлила. Но всё же сказала:

— Ладно... Тогда у меня заболела дочь — она гостила у бабушки, тут, в вашем Хубджаме — Мы молча смотрели друг на друга: — Температура под сорок, этиология неясная, — продолжала она. — А вот когда я с отчаянья дозвонилась до твоего Смита и попросила передать, что мы с тобой больше не увидимся, у неё всё прошло. А через два месяца я забеременела от мужа, и у меня потом родились сразу два сына — мои двойняшечки...

Она ушла.

Я был оглушён, меня почему-то ушибло больше всего это медицинское слово — “этиология”. “Этиология, этиология”, — повторял я. Закурил сигарету и снова повторял: “Неясная этиология…”

Разумеется, я добыл ей нужную справку. Я ждал, что за ней она всё-таки придёт сама. Но когда позвонил по телефону, мне ответил какой-то молодой парень, скорее всего, это был их здешний родственник. С очень бодрым и вежливым голосом.

— Да неужели? — обрадовался он. — Спасибо, ако, что так быстро! Сейчас я к вам подъеду, у меня машина...

25

Прошло ещё почти три года. Всё в Советском Союзе шло к переменам.

Вот и Смит мне однажды позвонил и начальственным голосом потребовал, чтобы я немедленно отыскал возможность приехать. Он стал руководителем отдела в своём тресте, и ему дали квартиру в самой столице.

Я пообещал. Но возможность у меня появилась не сразу. Только через месяц я смог вырваться и прилететь к нему в Баракат.

— Подъезжай к ресторану “Крыша мира” и проходи прямо в зал, — велел мне Смит по телефону, — мы с Викторией Абдуловной будем там через полчаса.

Значит, это и есть та самая новость, на которую он мне намекнул.

Но в ресторане почему-то он ждал меня один.

Он и в самом деле выглядел очень солидно. Гладко выбритые щёки, чётко обозначенная линия аккуратной шкиперской бородки, которую он по чьему-то совету отпустил, наконец, очень приличный серый костюм. Было ясно, что его уже опекают и заботятся о его имидже...

Кстати, он меня не приобнял, как обычно, по-дружески. Зато крепко, прямо-таки до боли, пожал мне руку.

Я потёр руку и спросил:

— У тебя что, гормоны уже разыгрались?

— Нет, — ответил он по-деловому тихо, — просто я постоянно тренирую кисть резиновым эспандером. Садись, — наконец-то указал он мне на стул.

— Кстати, а почему ты со своей женщиной по имени-отчеству?..

— Да это в шутку, — он улыбнулся, — в шутку.

— А где она сама?

— Скоро будет. А мы можем начинать.

Тут я заметил женщину небольшого роста, которая шла к нам через зал.

Смит представил нас друг другу.

— Долго же вы собирались! — сказала женщина.

В ту пору в ресторанах меню ещё часто печатали на обычном листе бумаги. Виктория с ходу взяла листок со стола и принялась его внимательно изучать. Мы со Смитом о чём-то болтали, а она, не поднимая глаз, искоса посматривала — то в мою, то в его сторону — и как бы всё запоминала.

Наконец она отложила листок и всем своим маленьким телом повернулась к моему старому товарищу.

— Как мне тебя называть при твоём друге, Смитом?

— Зови меня как дома, котиком, — ответил ей Смит. В этом было что-то чеховское, смешное, мне даже не верилось.

Сидели мы долго. Виктория неплохо разбиралась в ресторанных блюдах. Своей маленькой ладошкой она уверенно подзывала официанта, называла его по имени, пальчиком указывала, что ей принести, а потом добавляла, с улыбкой кивая на Смита: “А вот это для моего котика!”

Официант понимающе улыбался и — о, чудо! — немедленно обслуживал её.

— Мы с моей Викторией Абдуловной здесь и познакомились, — произнёс не без слащавости Смит, — только я к ней подобрался хитростью, через её подругу. Они со своим проектным сюда часто заглядывают, у них там женщины в основном...

— А подруга приняла ухаживания всерьёз! — не без самодовольства подчеркнула маленькая Виктория.

— Ну да, — подтвердил Смит с улыбкой.

Я пробыл в Баракате оба выходных дня, мы гуляли по городу, и всё время с нами была она.

Перед самым отлётом, в аэропорту, где она тоже была с нами, Смит всё-таки отвёл меня в сторонку и едва ли не шёпотом сообщил мне: “Я хочу на ней жениться, Рустик. И ты будешь моим свидетелем!”

Но прошло четыре месяца, уже в самом разгаре было наше знойное азиатское лето, а про свадьбу мне ничего не сообщали. И вдруг невеста Смита позвонила и обрушила на меня невесёлую весть: жизнь моего друга в серьёзной опасности...

26

Смит лежал в онкологии. Он сам случайно обнаружил у себя опухоль, и она оказалась злокачественной, что подтвердила гистология. Причём опухоль развилась в самом неудобном месте, грозила даже детородным функциям. Да и вообще он мог умереть.

— Не знаю, кто он вам, друг, или брат, или просто приятель, но хорошо, что вы приехали, — сказала мне Виктория. — У него страшная депрессия, он считает, что семью их преследует рок. Он рос без отца, да и мама всё время была в разъездах, женщина эта могла бы, я считаю, где-нибудь в проектном сидеть, необязательно было по степям мотаться — ребёнок толком не пил, не ел, и вот вам результат...

Она несла всякую ерунду. Но, к счастью, она и от Смита не отходила. Вообще-то он не был лежачим, даже в весе не потерял, но уж как-то особенно обречённо воспринял свою хворь. Его будто долбануло!

Мы с ним сидели в фойе на диване. Когда остались на минуту вдвоём, он сказал мне с каким-то придыханием в голосе:

— Рустик, я не думал, что она такая простая, доступная и человечная, хотя и аристократка...

Я глянул на Смита испуганно: неужели совсем у него крыша сдёрнулась?

— Она, — продолжил он с тем же придыханием, — отложила свой отпуск, чтобы ускорить мою гистологию, установить точный диагноз и начать лечение.

— Ну и молодец, она же твоя будущая жена!

Смит дёрнул меня за руку: не понимаешь о ком я?

И тут до меня дошло: онкология, как же я сразу не догадался... Я слышал, что Сано в какой-то больнице заведует отделением, но все мысли о ней я столкнул в пропасть, по дну которой неслась стремительная река, уносящая прочь прошлое, — сколько же можно в себе такое держать!..

— Ладно, братан, — сказал ему я, — тему эту не будем трогать...

— Как хочешь, — пожал Смит плечами, — но я видел у неё на столе ту самую фотографию, прямо под стеклом. — И добавил, вздохнув: — Делай выводы... — И вновь сотворил капризное, как у ребёнка, лицо.

Я сказал ему, чтоб он шёл в палату, — мне надо было где-то покурить.

В коридоре ко мне подошла маленькая Виктория и строго спросила:

— Вы можете сегодня побыть с ним после обеда? Мне нужно оформить на работе отпуск, чтобы спокойно за ним ухаживать. Саноат Мухамедовна говорит, у него лабильность нервной системы... Я знаю, — добавила она, — что вы с ней друг другу симпатизируете...

— Это вы откуда берёте?

— Мне Смит сказал. — Впервые при мне она назвала его Смитом. — А что тут плохого?

Мне захотелось взять её под мышки и выбросить в окно. А потом пойти в палату к Смиту и повторить это с ним.

Но я всё-таки журналист и общаюсь с разными людьми, в том числе и с такими, как она, эта пигалица из проектного института.

— Наверно, рак ему в бошку стрельнул, — сказал я, — у него раньше тоже херня всякая вылезала! — Виктория насторожилась: раньше я при ней не выражался. — Мы с Саноат, конечно, рядом росли, но она очень рано выскочила замуж и куда-то канула.

Я нарочно ей наврал, будто мы вместе росли.

— А разве вы не были в неё влюблены? — продолжала она терзать меня.

— Ну, мы общались втроём, как вот с вами, правда, только через дувал — вы же знаете эти нравы, — и мы со Смитом оба были в неё слегка влюблены, даже не знаю, кто из нас больше. — Она покраснела. — Но у нас прямо под носом прошёл её туй, свадьба, и с тех пор всё. Вообще, это не стоит серьёзного разговора, вы же знаете, где мы живём и чем всё может вообще кончиться. Я-то уеду, а он тут, в больнице, да и вы...

Последние слова прозвучали и как предупреждение, и как угроза. Она глянула на меня с ещё большим подозрением, но смолчала.

— Вы можете идти, пробуду с ним, сколько надо. — Тут я взял её за руку и сказал, — кстати говоря, очень искренне, от всего сердца: — Он меня попросил быть свидетелем на вашей свадьбе, и я очень хочу увидеть, как вы наденете друг другу на палец кольца в загсе.

Как всякую женщину, её это растрогало...

Когда Смит вернулся из палаты, он снова начал жаловаться на рок, преследующий его семью, начиная с деда, оказавшегося в ГУЛаге. Потом дошёл до матери. Я не стал дальше слушать:

— Ты долбанулся что ли, Смит, зачем было чужому человеку про Сано что-то говорить?

— Кто — чужой человек?!

— Твоя невеста, вот кто!

— Моя Виктория человек разумный. А зачем ты о ней в таком тоне?

— Несёт не знаю что!

— Я ей сказал только про платоническую любовь в юности.

— А я сказал, что это ты тогда втюрился, а не я! Разбирайся сам!

Он ещё и обиделся, хотя сам меня, можно сказать, предал...

27

Наступил тихий час. Дежурные медсестры попросили меня покинуть фойе.

Я вышел в коридор и отправился искать дверь заведующей отделением. Дверь оказалась закрытой. Я решил не спешить: всё равно в любом случае мне надо было с ней поговорить.

Поговорить о Смите, разумеется. Она может распорядиться, чтоб мне позволили тут подождать его подругу, пусть в коридоре. Я уже представлял себе, как эта пигалица с умным и серьёзным видом обсуждает нас с Сано. И как Смит всё это слушает, в редкие моменты пытаясь возразить...

Всё равно мне было жалко Смита, всё равно я никогда не смог бы его бросить. Даже после такой вот чувствительной подляны.

Наконец появилась Сано. И опять, со сдерживаемым высокомерием, нередко присущим женщинам-врачам, спросила: “Вы ко мне?” И когда я подтвердил, сказала: “Ну, минут через пять постучите...”

Я вошёл через пять минут. Очень мягко и вежливо она пригласила меня присесть к столу. Стала мне рассказывать, что Смиту не обойтись без операции, но исход лечения может быть благоприятным. Особенно если он изменит образ жизни. Она вынула из стола книгу о лечебном голодании: нужно сочетать традиционное лечение с нетрадиционными методами, типа вот этого голодания.

— Чужим бы я не стала это предлагать, но вы-то оба как бы не чужие, — тут она задела самую чувствительную тему, заранее обозначив границы. — Здесь мы, разумеется, сделаем для него всё, но многое ведь зависит и от самого больного...

Я слушал её и кивал. Конечно, я мог и одним взглядом ей всё сказать: куда, мол, ты денешь наши отношения? Но я не посмел бы это сделать, не посмел бы поставить её ниже того уровня, которого она была достойна, мне бы самому стало от этого больно. Она заслуживала только моей благодарности. Она ведь и Смита могла отсеять по формальным несоответствиям, но поступила совсем по-другому. Зная (я был в этом совершенно уверен), что за этим последует и мой приезд. И что в моём присутствии она может себя почувствовать не на привычной высоте.

Я ни словом, ни намёком не нарушил этой гармонии. А только рассказал ей подробней о Смите: как погибла его мать, как от него ушла женщина, на которой он хотел жениться, как у него появилась новая женщина, что тоже, вероятно, потрясло и взволновало его.

— Странно, что он так себя ведёт, он считает, что его преследует рок.

— Люди по-разному реагируют на болезнь, это как укус пчелы: для большинства пустяк, а у кого-то аллергия, иногда вплоть до летального исхода. Ему сейчас нужна помощь...

Она говорила со мной мягко, по-врачебному гладко, с терминами, а я знай себе соглашался и кивал головой.

— Вы когда уезжаете? — наконец спросила она.

Я понял, что разговор закончен, и поднялся.

— Сейчас дождусь его невесту и сразу в аэропорт!

Она приветливо мне кивнула.

— И опять сто лет не увидимся, — добавил я и открыл дверь.

И сразу пожалел о сказанном, потому что ощутил, как напряжённо восприняла она эти слова...

28

В фойе я спокойно сел на диван, замечаний мне больше не делали.

Я ругал себя, что ляпнул лишнее, — всё уже улеглось, успокоилось, чёрт возьми! В прошлый раз, когда она поручила достать мне ту справку для её брата — а она именно поручила, я помнил, каким тоном она мне высказала свою просьбу, — в прошлый раз всё уже наконец-то встало на свои места.

А сейчас я вновь себя чувствовал так, будто на той жаркой и малолюдной далёкой улочке с глинобитными стенами и дувалами, которой давно нет. Да, тогда тоже была невозможная жара, как сейчас, в нынешнем июле, и я ей прямо сказал о своей любви. И она, резко повернувшись, зашагала в противоположную сторону, и мне стало ясно, какую лавину я вызвал, затронув, отчасти из упрямства и озорства, что-то давно копившееся в ней — загнанной в угол, но готовой любить и ждущей лишь внешнего толчка, чтоб высвободиться и раскрепоститься... Вот и сейчас, имея, вопреки всему, над ней какую-то необъяснимую власть, я всё опять повернул вспять. Часы наши уже пошли назад, и они доберутся до отметки, за которой всё может возобновиться.

Я ждал маленькую Викторию, как ангела, способного спасти нас. Может, я просто преувеличиваю? Нет, нет, я знал в себе эту способность кое-что предугадывать. И не удивился, когда Сано вдруг появилась с бумагами и, подойдя ко мне, протянула одну, сложенную вдвое. Я встал, вежливо поблагодарил её, а она быстро пошла дальше.

Я развернул листок — какой-то бланк, на котором пишут, кажется, историю болезни. Но там было другое: “Через неделю в Хубджаме. Тел. старый”.

И ниже: “Я помню. А ты???”

Потом она чаще положенного проходила мимо, якобы по каким-то делам. И даже остановилась у стенда, как будто разглядывая что-то. И снова тайком улыбалась мне, как в юности, когда я сидел на своём чердаке и ловил каждый её взгляд и каждое движение. Она словно стряхнула с себя и надменность, и властность, она будто опять была со своими девичьими косами за спиной, которые я целовал, когда спрыгнул вниз с этого чердака.

Маленькая Виктория с удивительной скоростью закончила все свои дела и быстро примчалась. И Сано, выйдя из отделения, куда она перед этим только что вошла, почти подбежала к маленькой подруге Смита, с чьего лица так и не сошло любопытство. И простодушно принялась её успокаивать, прогнозируя позитивные результаты: “Вот видите, к нему и друг приехал!”

Как только Сано удалилась, Виктория, глянув ей внимательно вслед, сказала:

— Нет, тут всё-таки не симпатия, тут что-то большее...

И сразу же извинилась, с улыбочкой...

Я сослался на необходимость лететь домой и попросил Викторию попрощаться за меня со Смитом:

— Скажите ему, что всё действительно будет нормально, Саноат Мухамедовна один из лучших специалистов. Раз она обещает — значит, гарантия.

В самолёте я всё держал перед глазами этот бланк. Тот же почерк, который в армии на два года дарил мне силы, вновь был у меня перед глазами. Он ничуть не изменился.

29

“У него есть женщины на стороне, я это знала хорошо, почти с самого начала. Но он не держит записных книжек, помнит наизусть имена, телефоны, адреса. Всем известно, какая у него феноменальная память: вычисляет, как фокусник в цирке. Он ездит по торговым связям, его за границей знают прекрасно... Иногда берёт нас с собой... Мне, конечно, очень хочется, чтоб дети посмотрели мир...”

В Хубджаме мы с Сано договорились встретиться в книжном, в отделе для научных изданий. Там можно было перекинуться хоть парой слов. А место для нашего свидания я приготовил в городе-спутнике, километрах в десяти от Хубджама. Под землёй в этом городе день и ночь ковал продукцию оборонный завод, зато на поверхности были ухоженные скверы и очень хорошие магазины. Мой одноклассник служил там в милиции, он-то мне и помог.

*   *   *

Мы были вместе пять часов, впервые так много.

“Подруги советуют: с твоей внешностью... ну, и дальше, про всякие золотые горы. А сами всю жизнь ждут любви. У одной племянник привёз себе невесту из Алма-Аты, очень красивая девочка, казашка... И подруга призналась, что она им завидует, потому что они любят... Когда я шла через фойе, ну, в нашей клинике, а тебя там уже не было, мне показалось, что это всё, ты не станешь звонить, побоишься. Хорошо, что я ошиблась, да?..”

Перед расставанием она стала вспоминать, как сфотографировала ту нашу стену с чердачным проёмом. Тогда, в армии, я ничего не угадал: фотоаппарат она взяла у своего брата...

— Ты должен был до свадьбы меня забрать, я бы уговорила отца.

— Не смогла бы. И ты со мной бы много потеряла.

— А что ты всё об этом беспокоишься? Я бы жила с любимым человеком...

Во второй раз ей вырваться ко мне не удалось....

30

В начале девяностых, когда на таджикской земле заполыхала гражданская война, все очень быстро поняли, что человеческая жизнь вовсе не бесценна. А наоборот, весьма и весьма дешева. Никто не ожидал, что эта война примет такой оборот — в народе, казавшемся сплошным монолитом, внезапно обнаружились трещины, из которых струйками захлестала кровь. И вот тогда подобное сразу сильней потянуло к подобному.

Вот и выходцы из Хубджама, жившие в столичном городе Баракат, все друг к другу потянулись. Впрочем, как и жители всех остальных городов и всех регионов.

Если до этих событий земляков разделяли степень достатка, должности, положение в обществе — теперь это как-то снивелировалось, сравнялось. Пришло такое время, когда шах в мыслях уже примерял себе одеяние нищего, сознавая, что с ним может случиться нечто и похуже... А нищий, если он был отчаян и жесток, получил на короткое время шанс разбогатеть. Самый лучший помощник в этом — автомат. Оружие сулит большие надежды, к нему привыкаешь, как к члену семьи...

А вот мирный, обычный народ, как всегда, взялся за главное дело — побыстрей женить либо отдать замуж взрослых детей. А маленьким поскорей сделать обрезание. Потому что неизвестность не сулила ничего хорошего.

Даже старики мечтали умереть пораньше, до того как начнётся дороговизна или, не дай бог, голод. Ведь потом их могли похоронить без традиционных обрядов, без широкого дастархана с яствами. То ли Бог услышал их молитвы, то ли так оно само выходит, коль человек себя настроил, но число смертей сразу резко пошло вверх. А к естественным (хотя можно ли смерть считать естественной?) прибавились и насильственные смерти. И их стало на порядок больше.

Даже мне пришлось несколько раз слетать на похороны в Баракат.

А однажды я полетел сразу по двум горестным причинам. Всё-таки отъезд друга — тоже маленькая смерть. Да, это Смит уезжал в Россию, как ни тяжело мне было о том узнать. Он уезжал, потому что уезжали все русскоязычные или почти все. Ведь в большом доме, в котором родня стреляет и режет друг друга, страшно становится всем.

Казалось, ему не на что было обижаться: врачи сделали всё, чтоб он выжил, включая удачную операцию. Он снова принялся за работу. И с Викторией они давно поженились, на их свадьбе я был свидетелем. Новоявленная супруга так была счастлива, что обрадовала меня, заявив, будто никогда не верила, что такая женщина, как Саноат Мухамедовна, снизошла бы до меня:

— Извините, Рустам, но бывает, что у вас туфли пыльные, за этим надо чаще следить...

В общем, Смит решил уезжать. Он сказал, что труднее всего ему будет всё забыть: и нашу реку Тайн, и тутовник, и горы, и холодную баракатскую воду, и зной на границе с Афганистаном. “И тебя, брат!” — сказал он мне и отвернулся.

Но всё же уехал. Как все.

И второй причиной, по которой я прилетел, была гибель моего дальнего родственника, совсем молодого. Он был убит из-за корысти и глупости собственной жены. Эта история много раз мною уже описана, но тут я её снова расскажу.

Муж был на работе, а жена прибирала во дворе, подметала листву. И вдруг к ним через дувал перебросили мешок. Жена его раскрыла, а там оказались деньги, много денег. И глупая женщина спрятала мешок в подвале, скрыв это от своего мужа.

Ночью за деньгами пришли. Это были двое боевиков, они от кого-то убегали и решили на время спрятать деньги за чужим дувалом. И ничего не знавший муж этой женщины вышел с ними объясняться.

Но женщина решила молчать до конца. И не вышла. Она соблазнилась деньгами и уже строила планы.

— Ты сам лох, и думаешь, мы лохи?! — кричали боевики её мужу.

В Баракате, как на зоне, лишними словами никогда не разбрасывались. Муж побежал в дом за оружием, но автоматная очередь подсекла его на пороге. И он умер в одно мгновение.

Боевики скрылись: где-то рядом был патруль, и началась громкая стрельба. Возможно, что эти двое тоже потом были убиты, потому что за деньгами они так и не вернулись.

Вот такая трагедия произошла в этой семье...

Как и положено, я стоял с роднёй у ворот, встречая всех, кто прибыл с соболезнованиями. А когда требовалось, готов был и физически оказать помощь: выгрузить вместе с другими хизматчи — помощниками — продукты или дрова с машины. Или расставить столы для гостей. Я достиг сорока и уже имел кое-какой общественный вес. Но на национальных поминках и свадьбах всегда требуется помощь, и я в ней никогда никому не отказывал. Может быть, именно это и помогло мне в тот день нечаянно встретить Сано.

Она тоже была здесь, одетая в траурные одежды. Наверное, пришла по-соседски к землякам. Вначале я как-то несыто на неё посмотрел, потому что мне бросились в глаза прозрачные чёрные чулки на ее располневшей ступне с покрашенными в чёрный цвет ногтями. И она, кажется, это заметила, хотя очень вежливо мне ответила на приветствие и даже спросила про мои дела.

— Всё хорошо...

А было начало зимы, смеркалось рано. Гости шли допоздна, она находилась с женщинами, за большим ковром, служившим во дворе ширмой. А я был на мужской половине. И мы друг друга не видели. Я мог только слышать её голос, раздававшийся среди других женских голосов.

Но вот она собралась домой и деловито прошла мимо меня на улицу. Я оставался во дворе.

Минуты через три с улицы послышались выстрелы.

Все, кто продолжал стоять у ворот, быстро вошли в усадьбу. Потому что женщины, услышав стрельбу, сразу же заголосили и закричали: “Хватит этому дому одной смерти, да зайдите вы с улицы во двор, раз там стреляют!”

А я незаметно сумел выскользнуть наружу. Усадьба располагалась примерно в середине улицы с одноэтажными частными домами, а пальба велась с обеих сторон. До этого я читал только в военных романах: “Улица простреливалась”. Теперь узнал, что это такое. Мне стало страшно за Сано. Я вспомнил, где она живёт, — где-то недалеко от Чёрной трубы, я ещё не забыл это место. Там размещался какой-то водный объект. Когда я был безмозглым первокурсником, то у его начала мы переходили с одного берега на другой по бордюру бетонного лотка, в котором бурлила вода. А под нами внизу был бетонный наклон, и по нему тоже стремительно бежала вода — прямо к лопастям, работавшим, как мясорубка. Тогда я на это согласился, чтобы просто не упасть в глазах друзей, с которыми там нечаянно оказался...

Но это было давно, ещё до того, как мы с ней познакомились. А сейчас я направился вниз по улице, держась поближе к стенам домов. Прямо передо мной стреканули куда-то четверо пацанят, скорее всего, по домам, наверно, им тоже стало страшно. Я услышал, как на засов запираются чьи-то ворота.

Стрельба не прекращалась. Я шёл и смотрел по обеим сторонам. Здесь она не могла никуда завернуть, до первого перекрёстка отсюда с полкилометра. Может, она всё-таки успела забежать к кому-то во двор?

Я застал Сано у чужих железных ворот, она стояла, вплотную прижавшись к ним спиной. Может быть, она стучалась, но ей не открыли, я не знаю. Я подошёл к ней, встал рядом. И взял её за руку, потому что её трясло. Она глянула на меня жалобно и сама буквально вцепилась в мою руку...

Так продолжалось минут десять. Мы оба стояли, прижавшись спиною к этим воротам. Наконец мимо нас пробежали несколько человек в камуфляже. И один закричал на ломаном русском: “Ну, всё, эта “вовчику”! Он там один был, давай, скорей побежали!”

Мне было известно, что воюющие стороны в бывшей союзной республике, а теперешней стране разделились на “юрчиков” и “вовчиков” — они сами так друг друга назвали.

Стрельба прекратилась. Сано ещё сильней сжала мою руку и сказала:

— Мы уезжаем в Эмираты, оказывается, он давно там всё подготовил!

Я повернулся к ней лицом и увидел: она плачет.

Мы не могли стоять долго. Она отняла руку и пошла по улице вниз. И я пошёл за ней, держась, как всегда, чуть позади.

“Я помню. А ты???” — вдруг вырвалось у меня.

Она остановилась и, не оглядываясь, как слепая, на мгновенье коснулась меня рукой. А потом пошла вниз, убыстряя шаг, пока не побежала.

Я постоял, а когда она скрылась за поворотом, тоже пошёл. И мне уже было всё равно, куда идти...

--

ТАВОБОВ Анвар родился в 1951 году в Таджикистане. Член СП СССР и России. Лауреат всероссийской премии имени Н. С. Лескова “Очарованный странник”. Журналист, работал в системе Гостелерадио, в газетах “Комсомолец Таджикистана”, “Владимирские ведомости”, “Вечерняя Москва”, “Труд”, “Московская правда”. Публиковался в журналах “Воин России”, “Российский колокол”, “Согласие”, литературном альманахе “Владимир”.