ПРОЗА
ДЕНИС ДЫМЧЕНКО
ДЕЛО
РАССКАЗ
Сергей глядел в окно, но не видел, что за ним. Давно стемнело, и мир снаружи заменился на искажённое, раздвоенное изображение охранничьей каморки: дощатый ящик два на два, лампочка на потолке, из мебели — стул со спинкой и узкий стол, на столе — потёртая сварочная маска с прямоугольным смотровым окошком, отливающим зеленью светофильтра. И всё в оконном отражении казалось ломаным, путаным и размытым.
В дверь постучали. В будку заглянул сменщик Дима, на год младше Серёги. Гладкий весь, с лицом скучным и белым от покоя. Голос был у него такой же зазёванный:
— Здоров, — кивнул и замер в дверях, только голову видно.
— Здоров, — Сергей опёрся на стол и поднялся с места. Стул скрипнул и стукнул короткой ножкой о железный пол. — Ну что, Саныча не видно было?
— Не-а, — мотнул головой Дима, отходя, чтобы Серёга, уже с курткой и со сварочной маской в руках, смог выйти на улицу. — Ты уже идёшь?
Глядя на Диму, Сергей не мог не думать об одной вещи: как этот человек вообще живёт? Может, из-за сосредоточенности на себе, может, из-за пустого безжизненного образа, Сергей не мог представить Диму занимающимся какими-то делами, помимо работы — тупого просиживания смены в каморке. Знал, что у парня есть дом, даже знал, где этот дом и как выглядит: небольшой, с двускатной крышей, трескающейся внешней штукатуркой, с просторным, но заросшим травой двором, с времянкой, бывшей когда-то летней кухней, а теперь наверняка выполнявшей роль сарая-склада для всякого барахла. Дом настолько для села обычный, такие дома достаются по наследству от бабушек, заставших в своём детстве Сталина. И про человека, про хозяина, получается, тоже нечего сказать… Про всё вокруг — есть, а про него самого — нечего. Подставить к Диме какие-то свои вполне обычные занятия Серёга тоже не мог. Не видел Диму ковыряющимся в барахлящей домашней технике, не видел его под капотом старенькой машины, что стоит перед гаражом, не видел его строчащим дочери мучительно-добрые сообщения в мессенджере, не представлял его пьющим в свободное время, хотя на работе Дима иногда накатывал, но эффект от этого был такой же, как от глотка воды, — ни шатаний, ни разброда, даже щёки не краснели. Как сидел он до водки, так и после — жил не жил, отрабатывал. И невольно, глядя на Диму, Сергей думал: “Какой же ты человек?..” — и так же невольно вдруг начинал размышлять: “А какой же я тогда человек?..”
— А чё мне тут... — Серёга одевался торопливо. Болтать впустую не хотел. Делом заниматься — тоже, но трепаться ни о чём на трезвую ему претило. А пить он собирался бросать.
“Щас выпить ещё предложит”, — подумал он. Весь день ему “напоследок” предлагали выпить рюмку. Иногда приходилось соглашаться — принимали в счёт какого-то старого и маленького долга, которого, может, и не имелось никогда. Можно было пригубить и потом не отсвечивать, никто не обращал внимания. К тому же, все знакомые, все из одного села, в крайнем случае — с соседних хуторов. Не обижать же… Дима никогда ничего такого не предлагал, опрокидывал в одного, но атмосфера на территории совхоза была такой, что даже этому необычному проявлению можно было бы не удивляться, как Сергею казалось.
— Ну, давай хоть дерябнем на прощание, а? — предложил, а сам глядит скучно, видно, что в тепло хочет, и не до “дерябнем” ему.
Каково было Серёгино удивление… Не столько предложению от обычно вялого и никакого в человеческом смысле “коллеги”, сколько от того факта, что это может быть живой человек. Что-то в Серёгином сознании, как шестерня, застопорилось, заскрипело и в движение никак прийти не могло. И он счёл за лучшее просто выбросить эту сломанную деталь из своей головы и забыть.
Поняв, чего от него хотят, Серёга соврал:
— Я за рулём завтра.
Взял маску и двинул на выход с зерновых складов, к южному шлагбауму. Дима молча зашёл, молча закрыл дверцу за собой, молча уселся. Сделав несколько шагов, Сергей зачем-то оглянулся. Видел в бледно-жёлтом окне, как другой охранник бессмысленно глядит перед собой и жуёт пустым ртом. Вздохнул, продолжил путь. Дело-то никуда не делось.
Территория где-то в гектар была огорожена крупной железной сеткой, поверху которой спиралью вилась ржавеющая колючая проволока. Три амбара разрезанными цилиндрами жались друг к другу так, что в межрядье мог пройти только один человек. Напротив них был гараж — навес из металлопрофиля над несколькими комбайнами и одним некрытым стёрто-голубым ЗИЛом. Так, от дождя защищал, а по сути — улица. И совсем рядом — маленькая косая коробка, видом как типовая сельская двухквартирка, — администрация. Все её звали “учёткой”, потому что там отмечались работники и там же ругались насчёт зарплаты. В одном окне горел свет. Серёга хотел было заглянуть, но посмотрел на чернеющий квадрат, за которым должен был быть предбанник охранника-пропускника, вздохнул и пошёл на выход. На шлагбауме ему кивнул сторож, махнул даже рукой на прощание. Но Серёга пролезал вприсядку под красно-белым бревном и ничего не заметил.
Шёл по дороге вдоль полей, тащил угловатую маску в руке, покачивая в такт размеренно-медленным шагам. Глядел вверх. Пасмурное ночное ноябрьское небо. Ореол мутный вокруг луны, по краям чуть будто бы цветной. Хотел Сергей придумать об этом что-то красивое, что-нибудь, может, про стекло дорогое, Венецию какую-нибудь. Но упорно лезло в глаза и следом в голову пятно от сварки.
Двигал к Тищенке, к своему селу. Маска была не его, а коллеги. И друга, можно сказать, Виктора Александровича Паленцова. Когда-то давно, году в двадцатом ещё, одолжил Серёга её, маску, — так, на час, забор из арматуры сварить. И вышло, как обычно выходит, — Серёга забыл её вернуть, Саныч забыл напомнить. А уезжать, не отдав, было неудобно. Хотел встретить на складах. Саныч там, на охране в “учётке”, должен был сидеть. Но почему-то не сидел. Да так и не пришёл. Уже и полночь наступила — не пришёл. А отдать-то надо.
Показались за ивами и частоколом дома и дворы. Привычный южный отшиб. У дороги, на въезде, стоял контейнер с окнами, посередине чуть криво желтела деревянная дверь. На двери одна табличка — деревянная — присверлена, а вторая — из ламинированного картона — прицеплена на канцелярскую кнопку. На первой: “Магазин “Олеся”, круглосуточно”, на другой: “ОТКРЫТО”. Серёга прошёл было мимо, не сворачивая, но уже за перекрёстком передумал и поковылял, как и до этого, медленно и неохотно, в магазин.
Небольшое прямоугольное помещение с одной-единственной энергосберегающей лампочкой, белёсой такой и холодной. Стены и углы все заставлены полками и холодильниками, в которых лежали продукты. Возникало ощущение свалки, которую сначала хотели хоть как-то логично и согласно здравому смыслу расфасовать, но на полпути выяснилось, что это невозможно, и покидали как попало. Где-то хлеб лежал с чипсами, где-то молоко лежало поверх глазированных сырков, в морозилке мороженое лежало в пельменях на развес. И посреди хаоса, посматривая нависший под потолком телевизор, сидела женщина.
— Полуночничаешь, а, Свет? — подшутил Сергей и положил сварочную маску на пустую полку возле кассы.
Это была хозяйка ларька — Света Марченко. Полноватая женщина лет сорока, с перебором накрашенная, с посечёнными тускло-жёлтыми, почти белыми волосами, заплетёнными в косу. В футболке со стразами, трениках, кроксах на босу ногу. Она второй год мучилась бессонницей. И магазин круглосуточным сделала именно поэтому — дома будить родных она стеснялась, даже чересчур ругала себя за это, и так вот мученически, ну, и для лишних денег стала бдеть за прилавком. И окупалось — заскакивали сменщики то с птицефабрики, то из совхоза, то кутящие по какому-нибудь поводу подростки за чипсами. Можно было даже занять себя болтовнёй. И в этот раз Света улыбнулась, встала, поздоровалось живо. И усталость в ней выдавали только жуткие, ничем не перекрываемые синяки под глазами и такая же жуткая впалость щёк.
— Раз ходите — то чего бы и нет. — отшутилась Света, подходя к стойке. Опёрлась на локти, положила голову на руки. — Вам чего-сь?
— Сухарики с хреном большие и “Тархун” ноль-пять.
Хозяйка стала искать по магазину. Не помнила, что где лежит, и всё изучала взглядом, то наклоняясь, чтобы лучше видеть витрину, то поднимаясь на носочки, чтобы рассмотреть верхние полки. Всё нашла и бухнула на стойку кассы.
Серёга обеспокоился вдруг, что-то вспомнив, и замялся, когда продавщица назвала цену: “Сто два рубля”.
— Слушай, Свет, а я у тебя деньги занимал? Вроде занимал, а вот в упор не помню...
Света рассмеялась, махнула рукой и шлёпнула ею себе по плечу.
— Да успокойся, ты мне две недели назад уже те четыреста рублей отдал! — пригнулась, будто бы желая сказать секрет: — Ты уже всю Тищенку своими долгами задрал, не истери, а? — и тыкнула пальцем Серёге в грудь.
— Хех, понятно. Ну, хорошо, — Серёга успокоился, но покой его был вязкий и грустно-задумчивый. Пока считал в ладони мелочь, спросил: — Как сама? Как дети?
— Да нормально они, чё про них рассказывать. Кто где, учатся. Мазуренка мой, вон, спит. Лёлька заканчивает весной, в Краснодар поедет. — Света беспечно зевнула, и понятно стало, что всё у неё в семье благополучно. — Мы тоже подкопим и уедем, а тут хату продадим. Ты уже вроде завтра едешь в Ставрополь?
— Ага... — невольно отозвался Сергей и сбился со счёта. Стал пересчитывать монетки заново. — Утром уже. Мне ещё к Санычу зайти надо. Как он, кстати?
Света была Санычу то ли сноха, то ли кума, то ли вообще племянница, и как-то с ним отдалённо общалась. Сергей понимал, что ничего дельного от неё не услышит, но не спросить не мог.
— Да тебе видней, Серёж. Курить ходила, смотрю — свет вроде горит. Отсюда через огороды видно. У себя, наверное, — она взглянула на Серёгу так, будто хотела что-то спросить, но в последний момент передумала, и отшутилась: — Та он проснётся и не поймёт, где проснулся, блин.
— Да ладно тебе... — Серёга протянул мелочь продавщице, та взяла и всё ссыпала в лоточек где-то под столешницей, — Все уезжают понемногу, вот он и... — он не нашёлся, что сказать.
— Ленивый... кусок он, Серёж, и не надо его оправдывать, — оборвала Света, вернулась к себе на стул, уткнулась в телик. У неё в руках появилась бутылка безалкогольного пива. — Хотел бы — давно бы чем-то занялся, а не кис на голом заду ровно в дохлом колхозе... — отпила с горла. — А ты нормальный, ты и хочешь, и можешь. Езжай завтра с Богом! И Витьке привет.
Сергей спрятал шуршащую пачку пельменей в левый карман спецовки, бутылку “Тархуна” — в правый. Прогудел: “Угу...” — развернулся, открыл уже дверь на улицу.
— А, кстати, Лизка-то твоя как? — бросила Света в спину. Будто недоработала и в последний момент хотела исправиться.
Сергей представил свою дочь — светлоглазую, тощую, как спичка, девочку с брекетами. Она уже подросток, считай. Уже седьмой класс, хорошо учится, ездит на какие-то форумы, побеждает в каких-то конкурсах. С общением у неё не очень, но она старается. И ему она звонит стабильно раз в неделю по субботам, рассказывает, как у неё дела, и смущается, когда он начинает говорить о деньгах или о маме. Хорошая девочка. Она большая молодец. И Верка тоже молодец — правильно, что забрала. Правильно её растит. Они обе такие хорошие...
— У неё всё отлично!
Грызя чёрствый хлеб, Сергей вспоминал свой давний Новый год, первый после развода. В тёмном зале пестрел концертами телевизор. На экране гудел и сиял праздник, известные и не очень физиономии улыбались, лучились торжеством и, может, наигранным, но весельем. Серёга, тогда ещё двадцати шести лет, лежал на диване, хрустел картофельными чипсами и запивал пивом. Рядом с диваном стоял разложенный стол, на столе — бутылка шампанского, домашний салат “Мимоза” (майонезный до тошноты), покупной оливье из какой-то кулинарии в Изобильном и комкастое пюре. На что хватило желания и сил… Денег хватало, но не было настроения жевать, глотать, переваривать. На праздник не было настроения.
До речи президента оставалось минут двадцать. Сергея стало распирать на “что-то сделать”. Сначала он просто встал с дивана, обсыпав плед крошками от чипсов, отодвинул “праздничный” стол и принялся наворачивать круги по комнате, сложив руки на груди. И зал, и весь дом стояли вокруг как бы отстранённо и чуждо. “Не хата, а вражина...” — подумал Серёга, вглядываясь в фиолетовые из-за телевизора углы под потолком, будто кто-то действительно мог там находиться. Он представил себя, всего засвеченного, видимого из каждого закутка. Не человек он будто, а проекция, как в кино, голограмма — потрогаешь, картинка расплывётся и сплывётся обратно, а плоти за этим как-то и нет. Похлопал себя по плечам. Без задней мысли вроде. И понял вдруг, что будто растворяется в этом доме, что находиться здесь, лежать на диване и лениво цедить пиво просто нельзя, хоть помирай. Поэтому Сергей оделся, взял из холодильника невскрытую банку “Балтики” и пошёл во двор.
Снега не было. Свет от наружной лампы красил беспорядочные снопы травы в серый. При Вере у дома стоял палисадник с розами, тюльпанами и петушками. Было тоскливо смотреть, как их ряды постепенно тихо увядают, забитые сорными растениями, и Сергей всё выполол. Как и ягодные кусты у забора. Сам он понятия не имел, как за всем этим следить, и не посчитал нужным узнавать, что-то закупать, что-то подрезать. Для кого? Не для себя же… Только и делал, что выписывал шагами восьмёрки по двору, как лунатик, глубоко впадая в себя самого, но без мыслей и рассуждений, просто глухо запираясь в толстых стенах нечувствия. Прямо как сейчас. Крутясь по привычке, приминая ботинками тонкие травинки, Сергей не мог отделаться от незнакомого тягостного жжения, не дававшего ему забыться в механике шагов. Вышел на “передний” двор. Там, под навесом, перед закрытым гаражом, стояла серебристая “Лада”, угловатая, с куцым спойлером над багажником, кажется, такая же, как и в год покупки, — средняя, несуразная, просто машина. Копаться в ней часами, перебирать двигатель и подшипники Сергей мог в моменты, когда больше совсем нечего было делать. Он не мог назвать себя одним из тех мужиков, что живут в ремонтной яме и получают удовольствие от возни с подкруткой каждой гайки. Да и ездил теперь он куда-то редко, так редко, что приходилось после каждой поездки в город или райцентр выкачивать из бака бензин, чтобы пластмассу не проело. Сергей от нечего делать сел на капот, хлебнул пива из банки, стал смотреть на улицу, на дома напротив, обвешанные гирляндами. В окнах светились синим телевизоры. Где-то видно было жильцов-зрителей. Сидели, скорее всего, за столами за едой, пытались есть всё подряд со всех имевшихся блюд. Кто-то уже выбрался во дворы в ожидании курантов, возился с купленными фейерверками. Скоро должно было громыхнуть.
Праздничная яркость Серёгу утомила одним своим видом, и он решил уйти на хоздвор. Через скрипучую калитку между двумя пустыми сараями, в просторную темень. Это был раньше огород и фруктовый сад. Огород одичал и порос быльём. А деревья — яблони, груши, черешня, вишня, абрикосы — остались. Свет от крыльца сюда не добивал, только искрами блестели на дальних улицах фонари. Сергей за ветку выволок из-под дровяника чурку пошире, хотел было сесть, но вдруг поставил “Балтику” на получившийся пенёк и стал бродить в саду, почти на ощупь. Он долго думал, что не спилил деревья только из лени, из соображения: “Да пусть стоят, за ними ухода особо не надо...” Но будь это так, имело бы смысл по весне белить стволы? Имело бы смысл подрезать мёртвые ветви? Имело бы смысл собирать яблоки, черешню и прочие фрукты? Имело бы смысл возить их в город и передавать через Веру дочери? Сергей ходил кругами, огибая деревья, за каждое хватался легонько рукой, всматривался в очертания своих пальцев, прижатых к коре. Хотел чего-то.
Из леска в глубине огородов пробился тусклый луч. По протоптанной меж участков тропе шёл человек, светил фонариком перед собой. Сергей вышел на сотку, которая раньше была отведена под картошку, а теперь зарастала плотной мечевидной ботвой и диким укропом. Разглядел — Саныч. Топает в громоздкой парке с капюшоном, одна рука в кармане, другой кнопочный телефон держит, собственно, светит. И идёт ровно, не шатаясь шагает, трезвый.
От Серёги жена ушла в мае девятнадцатого, забрала дочь. В июне развёлся Саныч — уже со второй бывшей, она забрала сына. Подробностей Сергей не знал и не узнавал — чего ему лезть? На работе познакомились, заобщались. Саныч захаживал иногда к Серёге в дом, где мог (и хотел) помогал, инструменты одалживал. Выпивали. Что-то вроде дружбы получалось.
Серёга позвал в шутку:
— Вить Саныч, вы чего в Новый год по-над куширями ходите? — он и сам не понял, что рад его видеть.
— Серый, ты? — Саныч стал светить себе под ноги, подходя.
— Я, я!
— Я-то за село намылился, на пиротехнику смотреть. Снегу нема, так хоть салют. Ты-то какого хрена здесь кукуешь?
— Подышать вышел.
Саныч успел подойти поближе, стал светить себе в лицо. Припухшее такое, потасканное, обыкновенно небритое, из-под шапки и капюшона выбивались отросшие немытые волосы. Перегаром от него тянуло, но был он трезв, глядел ясно и говорил без злости и раздражения, как у него обычно бывало по этому делу. Одет был в рабочее: в старые прожжённые в нескольких местах тёплые штаны, заляпанные слякотью кроссовки.
Вдруг Саныч предложил:
— Погнали со мной, а?
Они пошли на окраину села, к единственной возвышенности в округе — к насыпи, по верху которой тёк оросительный канал. Пробирались, стараясь не увязнуть в квашной грязи. От фонарика не было никакого толку, от села, казалось, шло больше света. Саныч всё пролезал сквозь камыши и ругался матом с каждым шагом всё жёстче и многоэтажней. Сергей помнил эти тропы с детства, любил здесь бродить и представлять себя охотником на уток. Он молча шёл за другом и крутил в руках сломанную по пути хворостину. Про себя думал: “Если кто увидит, то решит, что это нарики ширяються идут. Или алкаши бухать...”
Влезли на насыпь. Нашли ровное место, без высоких сорняков и торчащих из земли пеньков. Сели. Видно было ближайшие дворы и людей, высыпавших из домов на улицу, чтобы зажечь бенгальские огни и пустить салют. Видимо, президент уже отчитался о пережитом “непростом” годе, и забили куранты. Сергей ломал свою хворостину по сантиметру, дожидаясь фейерверков. Саныч достал из внутреннего кармана парки стеклянную бутылку коньяка и открыл её с характерным звуком. Из того же кармана появилась рюмка.
— Будешь? — предложил Саныч, протягивая ещё пустую.
Сергей потянулся за рюмкой, взял её, подержал, но махнул рукой и вернул.
— Настроения нет...
— Да, без снега не то! — кивнул Саныч, наливая. Он улыбался, поглядывал на село в предвкушении. — Ну, ничего, зато честь по чести и без выпендрёжа. На всех пофиг мне, и всем пофиг на меня. Красота! Вот если хочешь моё мнение, Серёг, то лучшие моменты в жизни — это когда ты никому ничего не должен. И я вот не про деньги даже, а вот... морально! Живёшь вот себе, а на тебя вокруг все да-а-авят и да-а-авят, вот так всю душу выкатают, знаешь… А мне вот выдавливать нечего и некому уже, все отстали. Всё, “Одиссей, без жены, без детей!..” Счастливый и пьяный, — он очертил руками перед собой какое-то пространство. — Буду проникаться мирозданием в одну харю, короче!
И ухватился за пробку бутылки.
— Ага...
“А меня-то ты позвал...” — подумал Сергей и ни на секунду словам Саныча не поверил.
Позади шелестел камыш, едва слышно хлюпала вода. Впереди доносились голоса сельчан. Саныч шуршал своей курткой. Всё складывалось в умиротворённое созвучие, под которое Сергей тяжело смотрел на свой дом, понимая, что в этот дом придётся вернуться.
Первый хлопок донёсся откуда-то с юга, с небольшим опозданием — заряд уже летел к ночному небу. И взрыв тоже добрался до ушей Серёги запоздало, когда уже рассыпались веером сияющие красно-жёлтые искры. Следом всё загрохотало и загорелось пёстрым разноцветным огнём. Саныч свистел и хлопал радостно, даже встал, уронив бутылку с коньяком, отчего тот потёк маленьким ручьём к болотцам. Достал из кармана — Серёга сначала не понял — “мыльницу”, старый маленький фотоаппаратик. Саныч щёлкал на неё фейерверк, приговаривая: “Ну-ка, ну-ка, на память!”
Быстро село стихло. Отгремели последние дальние салюты нерасторопных жителей. Народ вернулся в дома, кто — спать, кто — доедать салаты. Саныч бормотал, будто сам с собой, и просто из горла пил неразлитые остатки. А Сергей глядел на небо, в котором только что происходило громкое и яркое чудо, и ужасался этой тишине и тусклоте вокруг. Ночь обсыпало звёздами. Как веснушки у ребёнка — вроде и яркие, но такие привычные…
Сергей встал, отряхнулся. На вопросы Саныча не отвечал. Пошёл по спуску к дому. Думал: “Надо что-то делать...”
Он съел так много сухариков, что не мог понять, — это от химозы во рту так железом потянуло, или это он что-то себе на нёбе уже подрал, пока грыз? Запивал ”Тархуном”, и чуть отступал противный вкус, но быстро возвращался, стоило на языке появиться вновь слюне. Плевал уже — и то не помогало. Но пачку доел и бутылку ноль-пять доглушил, сидя полубоком на лавочке, под шиферным навесом у чужого двора.
“Надо, Серый, надо...” — убедил он себя, наконец, и поднялся.
Всё это время он находился у нужного двора. Почти центр, рядом — ДК, школа, детский сад, амбулатория. Удобное место. Здесь Саныч и жил, в большом доме с широкой четырёхскатной крышей. Окно кухни горело. Значит, сидел всё-таки дома.
“Квасит, что ли...” — вздохнул Сергей, и думал он всё куда-то в алкогольную сторону. Сам замечал, самому не нравилось. Грешил на то, что бросил, а раз бросил, то и о водке мысли лезут настойчивей.
Не хотелось ему идти к Санычу в дом, не хотелось разговаривать один на один, потому что обязательно придётся обсуждать важное и неприятное. Как-то же сошлись. Как-то друг другу помогали. А теперь один уезжает. Вроде нехорошо. А вроде и сидеть на одном месте больше нельзя.
Привычно открыл калитку, отодвинув верхнюю щеколду на заржавленной воротине. Собака из будки показалась, приветливо глядела, свесив язык, и хвостом вертела.
— Бе-елка... — усмехнулся Серёга, захотел что-то кинуть съестного, но знал, что ничего при себе нет. — Хозяин покормит.
Поднялся по ступеням на крыльцо. Постучал в окно прихожей — дверь была обита ватой и тканью, стук через неё не проходил. Шаги послышались вялые, неохотные. Прервались. И зашаркали вновь, тише и тише. Сергей подождал, побарабанил по оконной раме, чтобы дало по стенам гулше.
— Открыто! — отозвалось глухо из дома.
Отворил дверь, вошёл. Прихожая пустая — только ботинки под батареей. Разуваться не стал. Впервые проходил дальше порога, не вполне ориентировался, оглядывался постоянно. Нигде лишней вещи; мебель, стены, пол — всё ухожено и убрано, как на продажу, но там и тут серел толстый слой пыли. И пахло отовсюду тем же — пылью. И единственный звук — непрошеные шаги, вибрация прикосновения обуви к полу.
За кухонным столом сидел Саныч — мужик на вид лет сорока, в тонком затяганном свитере, джинсах и резиновых тапках. Небритый, с блестящими на свету волосами, весь какой-то обветренный и потасканный, Саныч казался ветошью посреди удивительно аккуратного, убранного (хоть и пыльного) дома. Навис над столешницей, ссутулившись. Ел борщ на соленьях, рядом с тарелкой стояла ополовиненная бутылка водки, под рукой — две рюмки.
— Вечера, — буркнул Сергей. Махнул кисло. — Я думал, ты борщом опохмеляешься только.
— Вот не решил ещё, — буркнул Саныч, не глядя на гостя. Облизанной ложкой по пальцам постукивал. — Сядь, выпьем.
— Я за рулём.
— Да не ври, я видел твоё “авито”, неделю как “четырку” продал, — Саныч посмотрел на Сергея исподлобья. Обиду удержал в себе, но злость прорвалась: — Садись, задолбал.
Серёга положил маску на стол сбоку. Сел. От мягкой сидушки стула поднялось серое облако, край столешницы потемнел, когда по нему прошлись рукава спецовки. Перед Серёгой появилась полная рюмка, но он её и пальцем не тронул. Саныч уже накатил. Заходил плечами.
— Ох... ну, вещай... на работе так стелят, у тебя там чуть ли не “эстэо” под Ставрополем, что ты с работы валишь.
— Не, я на “Сигнал”. Сварщиком, — взгляд вниз, пальцы в замок сложил.
— И как? — Саныч смотрел в упор, упёршись ладонями в скатерть.
— Сорокет. Учёбу оплатят даже, — Сергей взял сварочную маску, протянул через стол: — Возвращаю.
Хозяин не двинулся. С осуждением глядел, всё исподлобья и мрачно, челюстью двигал.
— А чего маску отдаёшь? Ты же сварщиком на завод идёшь.
— Да зачем мне твоя? Там казённую дадут.
Саныч демонстративно опрокинул ещё стопку. Сергей положил маску на стол поближе к хозяину, поняв, что друг ничего из его рук не возьмёт.
— Уф-ф... Как семья? — спросил и брови вскинул, ожидая ответа, осоловелые глаза искрились злой насмешкой, губы тянулись уголком в едкую ухмылку.
Издёвку Сергей принял стойко. Спокойно сказал:
— Семья хорошо. Живёт. Лизка учится. Уеду, буду ей деньги подкидывать, сколько смогу.
Говорил, и подумал вдруг: пусть Саныч бузит, пусть обижается.
— Да уж, а она тебе спасибо скажет! — язвил Саныч, подхлёбывая борщ ложкой. Втягивал бульон губами с хлюпаньем. Промаргивался. — Потом обнаглеет и будет просить больше, больше... с банкротством оно попроще, да... с работой не под отчёт...
Саныч нахмурился ещё пуще, заходили желваки. Он понял будто, что сказал, и сам на себя, да и на всех на свете, разозлился.
— Кому как... — обронил Серёга, поддирая ногтем ноготь. На фоне белой скатерти пальцы казались какими-то фиолетовыми. — Я ещё вроде молодой, в тридцатник можно и покататься, поработать... не развалюсь.
Прокуренный смех Саныча засвистел по кухне:
— Ых... вот и ты валишь. Так тут и вымрем все в этой Тищенке...
Сергей отвернулся, почесал щетину. Не хотел на друга смотреть, на красные глаза его и на губу отваленную.
— Что пыльно-то так? Будто не живёт тут никто.
Он хотел спросить так, из вежливости, между делом, вопрос чистоты его не интересовал совсем. А Саныч долго вглядывался в грани рюмки, не говоря ни слова, и вдруг сказал так, будто на дежурный вопрос отвечает:
— Я и не живу. Даже в сортир на улицу хожу. Я на летней кухне на уголке сплю. Сюда только за продуктами — перетаскивать всё неохота. Да и жалко.
Серёга поднял взгляд, впервые за вечер посмотрел на друга без тяготы, но с беспокойством. Что сказать, не нашёлся…
— Это ты как так?..
Саныч одним махом выпил ещё рюмку. По щеке слеза покатилась. С шумом втянул носом спёртый воздух.
— Эх-х... фух... будто тебе интересно... что я и как... Катись просто молча в свой Ставрополь, а меня не трожь.
Не удержался Сергей. Ответил:
— Там хоть дело есть.
Он столько хотел вложить в эту реплику, но слов в голове не хватило.
Саныч кинул ложку в борщ, разлил, по скатерти расползлось несколько красных пятен.
— А вам всем обязательно, сука, что-то делать надо!
Сергей помолчал. Сжал кулаки. Вдохнул. Опустил одну руку на стол, второй неожиданно для самого себя схватился за рюмку с водкой.
— Да, Вить, надо, — сказал и выпил залпом. Даже не поморщился. Шмыгнул носом.
Рюмку поставил рядом со сварочной маской, поднялся из-за стола и молча вышел из кухни. Дом проглотил дверной скрип. В зеленоватом стекле светофильтра дрожало изломанное отражение человека.
Маршрутка в город отходила от остановки на выезде раз в час, начиная с семи утра. Вещи с вечера были собраны, и Сергей с уверенностью поставил будильник на девять часов, рассчитывая выспаться, выехать в десять и к часу-двум прибыть в Ставрополь. Но долго ворочался на незаправленной софе, не давали покоя мысли. Он думал о том, чтобы позвать Саныча с собой в город. Точнее, о том, что не позвал, даже не догадался предложить. Может, оно было бы лучше, и ссориться бы не пришлось. Но уже нет — не получится, момент упущен. Остаётся только засыпать, разглядывая ромбы отсветов на стене, бороться с ненастоящей духотой, какой-то мозговой и больше от тревоги.
Сергей проспал, доворочавшись до полчетвёртого утра. Увидев на часах без двадцати девять, он встал, ругнулся и, ругаясь же, принялся одеваться. Долго метался по комнатам дома: оставил на столе бумаги и выписки, сфотографировал на телефон; взял две спортивные сумки с вещами и перенёс их в прихожую; проверил, заново открыл и закрыл все клапаны, включил и выключил счётчик света, сфотографировал; взял с полки шкафа на кухне ломаную розовую папку с личными документами, заткнул за ремень и накинул, наконец, куртку, вышел во двор. Дверь запер, убрал ключи под навес, на перекладину. Ещё раз щёлкнул камерой телефона. Простукал ладонями все карманы, как в анекдоте.
Не привык Сергей к бурной деятельности, такая вещь, как продажа дома, сильно его беспокоила, так, будто на каждом шаге можно влететь в долги, а “попасть на бабки” Серёга сейчас, да и всегда, хотел меньше всего в жизни.
Долго писал новому владельцу в личку, изложил всё в восьми длинных сообщениях и шестнадцати фотографиях. В последний раз так основательно у него что-то писалось, когда он звал Веру замуж. В ответ прилетел столбик в несколько “ок” и больше ничего. Парень был из Изобильного, молодой, двадцать два года, знать бы ещё, зачем ему понадобился дом в селе. Впрочем, что ещё обсуждать? Деньги-то Серёге заплатили, более того, они уже были перетрачены. На квартиру.
Взял сумки, понёс. Уже и калитку прикрыл, засов в паз уронил, а на дороге обернулся. Широкий дом “лицом” в три окна, боками — в четыре, чистый, будто в нём живут. Правильно теперь стоял — так, чтобы на него можно было смотреть.
Вещи тащить оказалось неудобно, лямки ладони тёрли. Шагал по щебёнке обочины. Холодило, но без ветра. Тучи над селом нависали, полновесные, жались будто к земле от собственной тяжести. И чем дальше по улице шёл, тем, казалось, теплее вокруг — именно вокруг — становилось.
“Снег пойдёт...” — решил Сергей.
Пасмурь Тищенку выцветила, и не сразу Сергей различил среди серой улицы такое же серое людское сборище недалеко от перекрёстка. Там, между двумя советскими четырёхквартирными домами, стояла заброшенная хата. Старые, скорее всего, помнили, кто там и в какие времена жил, но народ средних лет и моложе уже не знали решительно ничего о доме и бывших хозяевах. Когда-то на участке стояли и сарай, и хоздвор был, и курятник, — хоть и пустые, но были, — но кто-то молодой и не очень умный ещё в Серёгино студенчество решил от скуки всё подпалить. И осталась только шиферная крыша на четырёх саманных стенах да запертый на амбарный замок подвал. И теперь возле жёлтого от высокой травы двора толпились сельчане, сбились в кучу у ворот, переминались, ждали чего-то.
Походя Сергей обратился к курившему в стороне мужику:
— Это чего тут? — чуть помедлил, но не остановился, хотел всё-таки успеть к десяти на маршрутку.
Мужик показал сигаретой на дом.
— Да там в подвале повесился кто-то.
Взгляд Серёги от тёмного кончика сигареты перекинулся на хату. Он не сразу понял и первую секунду просто смотрел. А следом уже осознал.
— То есть... а кто повесился-то? Давно?
— Да чё, я будто знаю... — мужик поднёс сигарету к губам, держал у лица, но всё не затягивался, глядел на людей скучающе, но лоб заслоился хмурыми линиями. — Школота какая-то вот утром уроки прогуливала, на хате курила. Вроде увидели, что дверь в подвал открыта, пошли по нефиг делать туда, ну, позырить, а там висит уже, — затянулся наконец.
— Господи... — Сергей положил сумки на щебень, стал тереть подбородок. Его охватило жестокая, всепроникающая тревога, хоть и не догадался ещё, отчего именно беспокойство. — Ментов вызвали?
— Участковый вон никого не впускает, — мужик опять ткнул сигаретой в столпотворение. — Ну, наверное, кого надо вызвал.
Сергей сам не понял, как оказался вместе со всеми у калитки, сумки даже у обочины оставил. Растерянно слушал гомон, выдёргивал фразы, но никак не мог сложить чёткого представления:
— Долго, что ли, висит?..
— А это наш, тищенский?..
— Вроде местный, но я такого не знаю...
— Детей как бы на допрос не попёрли...
— Дохтора час уже ползут, ну ё-моё...
— А где он там, в подвале, нашёл к чему привязаться?..
— Ну, арматура-то торчит сверху...
— Эт ещё на час, сто пудов...
— Зато на физику не пойдём!..
— Это ж кто недавно приехал вроде, не?..
— Кто?..
— Что?..
— Вы батюшку-то позовите, батюшку-то!
— А молодой, старый?..
— Да там уже не поймёшь...
— Ну, разойдитесь, народ, как машины становиться будут?!..
— Да приедут — отойдём, Пал Юрич!..
— Да кто ж повесился-то?!..
— Да Хоспаде, какой-то мужик с зерносклада!..
Услышав про зерносклад, Сергей попытался найти кричавшего (голос был женский), но не нашёл. Вышел из столпотворения, сел на одну из своих сумок и стал звонить Санычу. Номер был недоступен. Попробовал ещё несколько раз — глухо. Вскочил, заходил вокруг сумок, стал глядеть по сторонам, будто мог кого-то нужного высмотреть, и обзвонил одного за другим всех: начальника смены, директора склада, даже до Светы дозвонился, разбудил её, — никто ничего не знал.
Стал проталкиваться между плечами зевак к участковому, ругался шёпотом: “Сука, ну, не говорите мне, ну, твою мать, только не говорите мне...” В затылок прилетал тот же разговорный гул:
— И замок как-то ж вскрыл...
— Да там тот замок был, плюнь — посыплется...
— Там пацан какой-то с огородов залез ещё перед участковым...
— И чё, и чё?..
— Господи, жалко-то как...
— Мужик с Юбилейной, ну, тот...
— Да не пихайся, зараза!..
— Даниленчихи хату купил...
— Молодой ещё вроде...
Выбрался. У калитки стоял участковый, низкий широкий человек лет пятидесяти: синяя форменная рубашка на округлом пузе, небритый, сонно-раздражённый. Его явно выдернули посреди какого-то важного утреннего дела, и всем своим видом он показывал, как недоволен пребыванием на месте чьей-то смерти. Постоянно поглядывал на электронные наручные часы и вякал на сельчан, когда те подходили слишком близко.
А рядом стоял Саныч. Внешне, скорее, мёртвый, чем живой, но на своих ногах и не подвешенный к потолку заброшенного пыльного подвала. Сергей даже стушевался. Его так растрясло от мысли об ужасной глупости, которую мог совершить хоть и бывший, но друг, что и подумать о чём-то ином было странно. Но вот — стоял. Морщащийся с похмелья, сутулый, мрачный, но — стоял.
Завидев Серёгу, Саныч выдернул его из толпы и подтянул к себе как можно ближе, так, чтобы говорить на ухо, громко, но для зевак не слышно.
— Серёг, ты видел вчера Диму на смене ночью?
Ничего не понимая, он отвечал, как есть:
— Да, он вчера меня сменил.
— Он говорил что-нибудь? — изо рта у Саныча пахло перегаром и арбузным “орбитом”.
— Нет, я... он нормальный был... то есть, он что?..
Сергей посмотрел на козырёк подвала и, наконец, понял. Вспомнил, как этой ночью Дима входил в будку скучающе и как предложил выпить на прощание.
Не отрываясь, он глядел на подвальный спуск, на приоткрытую дощатую дверь, на безвольно висевший твёрдым знаком замок с отвёрнутой дужкой. Тень в глубине “будки” густо мрачнела, отдавая наружу неявной чёрной дрожью, рядившей свет у проёма, — так Сергей ощущал. Бездонная будто бы темнота втягивала.
Там находилось тело человека, знакомого человека, с которым только сегодня ночью довелось мало, но поговорить. А теперь он, возможно, до сих пор висит там, под землёй, в сыром полупустом гробу из четырёх бетонных стен. Почему именно заброшенный подвал? Не у себя, а где-то, где тебя долго, по-хорошему, не должны найти. Зачем убил себя — можно придумать, если удосужиться полезть в чужое. А почему именно там — нужно было человека знать.
И Сергей внезапно для себя отчётливо понял: “Он не хотел никого беспокоить...”
Сергей так и продолжал стоять на месте, не в силах оторвать взгляд от козырька подвала. Его за руку взял Саныч, молча отвёл в сторону, на дорогу. Подвёл к оставленным сумкам. Сергей сел на одну из них, где лежала только одежда и всякое нехрупкое. Саныч достал из кармана банку пива, вскрыл, начал пить, но уходить не собирался.
Через несколько минут приехала полиция, почти сразу после — скорая. Люди начали расходиться, чтобы не мешать. Несколько человек отошли на другую сторону дороги, продолжая наблюдать, — они поблизости жили. Саныч напряжённо глядел на крутящихся у машин мужчин в форменных куртках.
Тронул Серёгу за плечо.
— Пойдём, а то дёрнут как понятых.
Не поднимая взгляда, Серёга встал, взял сумки и пошёл к остановке. Понимал, что ещё час ждать, но и к себе возвращаться пережидать уже не хотелось.
Метров через шестьдесят Сергей понял, что Саныч следует за ним, и обернулся. Кивнул вопросительно:
— Ты чего?
На что Саныч ответил, махнув рукой вперёд:
— Провожу.
Они сидели и курили. Молчали с полчаса, если не больше, под косым навесом на бетонных лавочках, с которых давно содрали сидушки-доски, отчего приходилось подкладывать хотя бы валяющийся рядом картон. Саныч растёр ботинком об асфальт очередной окурок и спросил:
— Ну, чего ты? Мне его тоже жалко.
Серёга не мог слушать человеческий голос: его слишком беспокоил собственный откуда-то то ли из головы, то ли из-под грудины.
— Лучше помолчи... вот ради бога, лучше помолчи...
— Да что ты, в самом деле? — сказал и ткнул пустой банкой пива в бок.
Сергей поднял руки, задержал их перед собой. Повернул голову к Санычу, сжал пальцы в кулаки. Сжатые губы дрожали, иногда натягивались, и в эти моменты серели, скрипели стиснутые зубы. Уронив от мысленного бессилия руки, он легонько пнул ногой одну из своих сумок и опёрся костяшками кулаков на холодный шершавый бетон.
— Ну, не бесись, — философски предложил Саныч, доставая ещё одну сигарету. Протянул: — Будешь?
Сергей не ответил.
— Ну, ничего, — Саныч убрал сигарету обратно и стал подбирать свои бычки с земли, чтобы кинуть их в пустую банку из-под “Козела”. — Приедешь в город, заедешь на квартиру, отлежишься. Нормально всё будет.
Потерев шею, Сергей наклонился, упёрся локтями в колени. Долго качал головой, чтобы настроиться и придумать, наконец, что говорить.
— Вот я... уеду щас... чем ты займёшься? Вот ответь мне... вот что ты делать будешь?
Саныч усмехнулся, взгляд его уже показывал: “Какую ж фигню он удумал!” И больше всего возненавидел Сергей эту усмешку, это напускное, лживое безразличие.
— Ответь, а? Вот как человека прошу...
— Ну, сам подумай, — Саныч продолжал улыбаться, словно посмеивался над ненужностью вопроса и очевидностью ответа. — Чё мне делать? Буду жить, работать на складе, и всё, мне ничего больше не надо.
— А потом я... узнаю, что ты себя к... этой... гардине во времянке привязал? — Сергей хотел сказать это так зло, так обидно и внушительно, как только мог. Но сбился и выдал лишь обкуски того, что действительно хотел сказать.
— Ты за собой следи лучше, — огрызнулся Саныч, ставя алюминиевую банку себе под ноги. — Чужая жизнь своей не дороже, ты знаешь?
— Да ты... да ну, как с тобой говорить-то, сука! — Сергей взял себя за волосы, встал, отошёл чуть от лавок. — Ты ж просто тут бухать будешь, пока не крякнешь, или сам себя не вот это вот! — он приложил ладонь к своей шее и ощутимо сдавил. — А я узнаю ж... мне что тогда?..
— Да чё ты так распёрся, я не понимаю?! — закричал и тоже встал Саныч. — Ты мне вчера вот так, — он изобразил пощёчину, — по роже маской этой вонючей давал, в душу плюнул, типа на хрен я пошёл, а теперь трясёшься за меня!
— Да потому что нельзя так, твою мать! Нельзя, Вить, понимаешь?! — Сергей показал на лавочку и хлопнул в ладоши. — Нельзя ровно сесть и ждать, пока задолбает так, что не жить! Нельзя так! — он отвернулся.
Стояли, руки вытянув по швам, ждали, пока кто-то заговорит.
И Серёга сел обратно на лавочку, снова ссутулился над сумками и сложил руки в замок. Говоря, он этим замком потрясывал, не разжимая пальцев:
— Я тебе в глаза уже смотреть не могу, Вить, знаешь? — он представлял перед собой лицо друга, но к нему настоящему не мог повернуться, не мог себя пересилить.
Помолчали.
— Чего это? — обронил наконец Саныч. Он стоял сбоку, сложив руки на груди, ждал новых слов.
— Потому что я могу что-то сделать, а ты нет. Я своей изменил, как сволочь последняя поступил, и потому развёлся. А ты — потому что на собрания родительские не ходил. Сравни! Только я могу идти и жить, а ты горишь… вот это… гниёшь. Я, сволочь, могу, понимаешь, а ты, сука, нет!
Саныч пристально и с презрением смотрел, нависая над неспокойно трясущейся головой Серёги; он это чувствовал, хоть и не видел.
— Да ничего ты обо мне не знаешь...
— Так давай узнаю! — Серёга вскочил, встал прямо перед Санычем. И увидел, что друг стоит подбоченившись и скучающе глядит в никуда, будто ничего его не беспокоит, и тем сильнее разозлился. — Ты только и делаешь, что к чёрту меня посылаешь, и сам не делаешь ни хрена! Так хоть почему, скажи! Друг ты мне вообще, или как!?
Банка с окурками с шумом влетела в угол. Саныч сказал тихо:
— Мой сын себе вены вскрыл.
Слова прозвучали, как выстрел. Сергей был уверен, что умер.
— Знаешь, — Саныч опустил взгляд и схватился за воротник кофты, лицо стало краснеть, вокруг носа пошли нажитые линии морщин. — Катись ты уже к чёрту в свой Ставрополь...
Он засунул руки в карманы, вышел из-под навеса остановки. Повернулся к Серёге:
— Удачи, Серый, — кивнул и пошагал в сторону своего дома.
Маршрутка приехала в пять минут двенадцатого. Белая газелька с номером 158, механическими дверями и ржавчиной над колёсами. Пустая, только один человек — за рулём. Водитель вышел из машины покурить. Сергей закинул сумки на плечи, открыл и оттянул в бок дверь, влез. Пристроился в самом конце, на одиночном месте, и поклажу свалил у задней дверцы, поплотнее, чтобы не везло на кочках. Долго разглядывал разводы от дождевых капель на окне, пока на стекло не приземлилась одинокая белая льдинка и тут же растаяла. А за ней вторая, третья. И посыпало небольшими светлыми точками, неплотно — так, порошит, осядет поверху и понемногу пропадёт.
Водитель вернулся за руль, подёргал передачу, завёлся. Тут же из магнитолы заиграла заготовленная по чьему-то вкусу музыка. Старая, из каких-то таких времён, которых, может, и не было, но о которых многие будто бы помнят.
Глубокий мужской голос пел:
Человеку много ль надо?
Чтоб в природе был порядок,
И была бы жизнь длиннее,
Чтобы шагать,
Чтоб не тёрла плечи ноша —
Повстречать людей хороших,
Да и счастье тоже надо,
Счастье надо повстречать!*
Затянул мотив, лёгкий и душевный, на счастье, которого нельзя было вынести. И повторил:
Счастье надо повстреча-а-ать!
* “Человек из дома вышел” — стихи А. Ольгина, исполнение — Э. Хиль.
_____________________________________________
ДЫМЧЕНКО Денис родился в 2003 году в Ставрополе. Участник мастерских АСПИР, Форума молодых писателей России. Его произведения входили в длинный список премии имени А. И. Левитова, короткий список премии “Лицей”. Рассказы опубликованы в журналах “Наш современник”, “Дарьял”, “Родная Кубань”, альманахе “Литературное Ставрополье”. Ученик школы литературного мастерства В. П. Бутенко.