ПРОЗА
ЕЛЕНА АНТИПОВА
БАШНЯ
РАССКАЗ
Двенадцать лет исполнилось Пете, и в этот год начал он замечать, как глубоко различны между собой люди. Раньше ему представлялось, что в гимназии все одинаковы, словно слеплены по одной форме: добрые и улыбаются. Но вот он перешёл в третий класс и вдруг отметил, что некоторые поглядывают на него искоса, с подозрением. Он подошёл к мальчику, с которым приятельствовал прежде, но тот со злобой оттолкнул Петю и быстро отошёл. “Странный какой, — подумал Петя, растерянно глядя ему вслед. — На что он мог обидеться за лето?”
Затем гимназию закрыли и даже забили досками дверь. В городке повисла нехорошая тишина. Петя почувствовал, как будто зажгли спичку и ждут… И вот тёплой сентябрьской ночью загорелся их дом. Начались аресты и грабежи — такие же, как и в других поволжских городках осенью восемнадцатого года.
Мама, отец и старший брат недвижно лежали перед домом. Тонкая струйка крови стекала у отца по виску. Богородица с иконы, висевшей над воротами, внимательно смотрела на всех с высоты. Один из отцовых приказчиков вытащил из горящего дома очумевшего от дыма Петю и его годовалую сестру Сашеньку. Он положил едва не задохнувшихся ребят здесь же и вновь нырнул в пламя пожара за бабушкой. Несколько человек из толпы, утомлённые грабежом, отдыхали, глядя, как занимается огнём крыша. Некоторые посмотрели в Петину сторону и зашушукались. Одна из женщин подошла и вытащила из-под сестры шерстяное одеяльце, на которое её положил спасавший. Затем люди потеряли к ним интерес.
От большой купеческой семьи остались трое. Петя, в перепачканном гарью гимназическом мундирчике, с трудом нёс на руках сестру. Та, со скорбно закрытыми глазками, затихла и казалась неживой. Рядом, тяжело передвигая опухшие ноги, переваливалась бабушка. Перед ними маячил широкой спиной мужик с топором в руке. За шуршащей стеной камыша дышала Волга. Сзади хрустели ветки. Слышался топот множества ног. Пете было нестерпимо страшно, но даже в странном этом оцепенении он всё понимал. Шедший впереди мужик слегка подтолкнул Петю прямо в воду и схватил за рукав салопа бабушку.
— Пришли, Маревна. Вон в камышах плоскодонка стоит. Мальцов береги, — шепнул торопливо мужик. — Всё, прощай. Ты меня воспитала, пора долг отдавать.
И он грузно затопал навстречу толпе.
Петя с трудом разглядел в камышах узкий просвет и лодку. Он положил сестру на треугольное носовое сиденье и заполз сам. Бабушка с трудом перевалилась на плоское дно. Она стукнулась седой головой о сиденье и никак не могла подняться. Шум приблизился. Сзади слышались крики большой толпы, с жадным гиканьем и матами добивающей одного.
— Бабка, видать, успела золото прихватить, — послышалось с берега. — Тут они, ищите.
Наконец бабушка села, но теперь никак не могла направить трясущимися руками вёсла в уключины.
— Лодка у него была.
Совсем близко за спиной у Пети заплескалось. Старуха всё же как-то пристроилась и стала спешно черпать вёслами темноту. Лодка медленно отошла от берега. Сил у бабушки было мало, да она и не пыталась бороться с течением. Петя застыл, сердце ухало о рёбра.
Беглецы были уже метрах в трёхстах от берега, когда Петя набрался смелости и повернул голову назад. Лодку снесло. Напротив, как на ладони, пылал городок. Над береговой улицей стояло зарево: горел их дом и несколько зданий рядом. Искры живыми пчёлами неслись над Волгой и, падая в воду, жужжали. Густое чёрное пятно мужиков и баб металось от одного дома к другому. Где-то загоралось новое, где-то вёдрами тушили загоревшееся.
Семидесятилетняя старуха гребла, шепча слова молитвы. Петя вновь вспомнил каменный забор, широкие ворота в обрамлении двух колонн, с полукруглой аркой. Там, в уютной нише под аркой ворот, не уберегла дом Корсаковых икона Богоматери с Младенцем Иисусом на руках. Теперь младенец был на руках у Пети. “Что же ты не защитила, а просто смотрела, как другие в толпе?” — думал он, утирая грязной рукой слёзы.
Раннее утро на реке скрывал туман. Бабушка выбилась из сил. Она сидела в полусне, сгорбившись и опустив руки. Течение бережно несло лодку. Впереди показался остов полузатопленной баржи: из-под воды доносилось глухое пение. Лодка сама шла в молочном тумане на звуки песни. “Боже, царя храни”, — разобрал слова Петя. Мимо проплыла ещё одна затонувшая баржа, там пели “Интернационал”. Петя застыл. Его манила гладкая, штилевая вода, в глубине которой плыли флаги и трупы солдат, глядящих на него пустыми глазами. Он вздрогнул и очнулся. В ушах глухо звенели песни...
Саратов Петя запомнил плохо. Город, насупившись, сурово косился на приезжих. Было холодно и мокро. На несколько дней их приняли родственники. Особой радости дальняя саратовская родня не выказывала. Ночевать их положили на полу у сундука, где спала прислуга.
У Пети никак не получалось заплакать. Ночью он лежал и смотрел вверх, перед глазами кружили бойкие искры-пчёлы.
— Уходите, Христа ради, — просто сказала им на третий день Петина двоюродная тётка. — Одежду дадим, хлеба немного. Боюсь, пожгут нас.
Утром бабушка протянула Пете дедовы золотые часы-луковку и прошептала:
— Береги, пригодятся. Нам, Петя, сейчас не нужно думать, не время. Потом помянем. В Петроград поедем, к младшей моей дочке, Лидии. Помнишь её?
Разглядывая фигурные стрелочки на дедовых часах, Петя отрицательно покачал головой.
1
Уже третьи сутки поезд стоял на маленькой станции, и когда состав двинется дальше, было известно лишь Богу. Поезд безнадёжно отставал от расписания на две недели. Все они, около сотни пассажиров, набившихся в старый, с разбитыми стёклами состав, боялись отстать от поезда — это означало навсегда потерять родных. В маленьком закуте, который сидевший рядом с ними старик назвал “купе”, лежали, свешиваясь с верхних полок, оборванные, голодные, как он и бабушка, люди. Утомлённые долгим ожиданием, пассажиры делились новостями. Старик с увлечением рассказывал:
— Говорят, белые Симбирск взяли. Офицеры согнали всех пленных солдатиков на баржу, да и затопили прямо посреди Волги.
— Да нет, Симбирск наш, это на Хвалынск белые прорвались, — возражали сверху.
Петя смотрел в окно, совсем не хотелось есть. Только что-то в глубине живота мешало думать обо всём, кроме еды, когтистое голодное существо. И хорошо было ему так сидеть, слушать разное, прижиматься, пригревшись, к боку бабушки, но хныкала Сашенька. Она хотела кушать. Бабушка поднялась и стала осторожно переступать между лежащими людьми к выходу.
— Баба, не надо, не уходи! — вяло заныл Петя.
— Я быстро, Петечка, не потеряюсь.
Какой-то парнишка из соседнего купе, может, года на три старше самого Пети, подмигнул ему и придвинулся на бабушкино место.
— Сыграем? — парень показал карты.
Петя отвернулся. Когда через минуту, не выдержав, он посмотрел на парнишку, тот показывал ему из-под полы настоящий пожарный штык-нож.
— Ого! Германский! — у Пети загорелись глаза.
— Парадный! — парень придвинулся ближе.
Петя покосился на спящую Сашеньку и кивнул.
Бабушка всё не возвращалась. Через пару часов парень выиграл у Пети и гимназическую куртку, и штаны, и дедовы часы с фигурными стрелочками.
— Двадцать одно!
Петя протянул везунчику фуражку.
— Ну, всё, больше у тебя ничего нет. Бери, я не жадный, — парень сбросил Пете свою одежду.
Он натянул гимназическую форму и исчез.
Старуха вернулась к вечеру, вновь протиснулась меж лежащими телами. Она посмотрела на оборванный костюм внука, его виноватый вид и печально вздохнула. Петя придвинулся, с надеждой вглядываясь в бабушкино лицо. “Принесла ли?” — спрашивали его потускневшие от голода глаза. Бабушка незаметно вложила в Петину ладонь ноздреватый мякиш. Но мужик, что лежал рядом, вдруг приподнялся и выхватил хлеб. Он съел Петин кусок и кинулся на бабку, шаря руками по её безразмерному салопу, нашёл ещё краюху. Съел и её. Отвернувшись, мужик лёг рядом и затих. В вагоне стояла полная тишина. Люди делали вид, что ничего не произошло.
Всю ночь мужик громко стонал, а к утру помер. “Нельзя сразу много есть после голодовки, — перекрестила покойника бабушка. — Фунт хлеба был. На серёжки выменяла, что Пантюша на свадьбу дарил”.
2
Днём поезд вдруг дёрнулся и поплыл. Мимо станции, полей, ржавых осинников, костлявых облетевших берёзок. Скоро состав встал на маленькой станции. “В Ртищево белые”, — шептались люди. Бабушка вновь ушла и вернулась поздно вечером, осунувшаяся, грустная. В вагоне шумели, как мыши, разговорами.
— Везде неспокойно. Этот чёрт, атаман Краснов, прёт на Царицын. А белочехи Казань взяли.
— Да нет, в Свияжске-то новая власть, рабоче-крестьянская. Говорят, Иуде памятник поставили.
— Кому?
— Иуде, самому главному, — шуршали справа. — По всему видать, конец скоро. Последняя осень пришла.
Бабушка, прислонившись к грязной стене купе, распустила платок, поправила седые волосы:
— Ничего. Осень, зима, а там и весна придёт.
И, собрав силы, она улыбнулась Пете.
Ночная стужа, октябрьская, ранняя, проникла в самое нутро вагона. “Неужели мы живём для зла? Нет, не может быть. Люди созданы для счастья”, — размышлял Петя, вглядываясь в мутное окно. В густой темноте вспыхивали и гасли искры — это курили солдаты из стоя?щего на соседнем пути состава. В вагоне складно сопели спящие, и Пете казалось: людские сущности, как соты общей души, сливаются сейчас в единое существо, освобождаясь от злобы. “В такие часы, — фантазировал Петя, — воздвигается башня счастья, про которую мне в детстве рассказывала бабушка. Её строят люди, но днём сами рушат, оттого и строится башня так медленно”.
Бабушка тихонько толкнула замечтавшегося внука и вложила в руку кусок чёрствой горбушки. Он с жадностью откусил и стал жевать. Женщина с младенцем на руках заворожённо смотрела на него, не в силах отвести взгляд, и Петя поперхнулся.
— Берите, — прошептал он, разламывая хлеб пополам.
Утро встало румяное, прозрачное и злое. Бабушка дала Пете жестяной котелок:
— Сходи, Петруша, до колонки и сразу назад. Да за поездом смотри.
— А чего смотреть, мы тут надолго. Ещё, гляди, белые налетят, — старик протянул Пете закопчённый чайник. — И мне принеси, малец.
Со всех сторон к Пете потянулись кружки и котелки. Гремя общественной посудой, Петя высыпался из вагона. Колонка с водой стояла рядом, на запасных путях, где прятался их поезд. Возле неё собрались пассажиры, курили солдаты с застрявшего на станции эшелона. Слышались гармоника, ругань и смех.
Эх, яблочко, укатилося,
Да на части Расея развалилася...
Тама белые, тута красные,
Обстановочка в стране, эх, опасная...
Петя добежал до колонки и быстро набрал воды. Радуясь, что выполнил задание, он вскарабкался по откидной железной лестничке в тамбур, к сидящим людям.
— Подымай руки! — услышал он приказ с другой стороны вагона.
Петя выглянул из тамбура и замер: прямо напротив него вжался в щербатую стену вагона парень в Петиной гимназической форме. Бледное лицо заледенело от смертного ожидания. Трое солдат нацелили в него винтовки.
— Юнкер! Вон куртка военная, и пуговицы блестят, — спорили солдаты, — Вынюхивает тут.
— Да нет, гимназёр.
— А чем они лучше? Кровь у всех красная.
— Не я... не моё, — тихо подвывал парень.
— Ишь ты, какой вёрткий! Не юли, отбегался.
Петя замер: “Сейчас его убьют. Я должен сказать им, это ошибка”. Солдаты прицелились. Петя зажмурился и сквозь страх закричал:
— Не надо, не надо, это моя куртка!
Он неловко поскользнулся и покатился с лестнички под ноги солдатам, прямо в раздавшиеся выстрелы. Котелки гремели жестью, расплёскивая воду. Затем стало тихо.
— Утёк! — слышался над ним голос. Петя, лёжа на земле, поднял глаза. В вагонной стене зияли свежие пулевые отверстия. Парня не было.
— Ах ты вша, тварь зловредная! — вернул Петю к действительности пинок под рёбра. Сверху щёлкнули затворами. Липкий холодный пот побежал по Петиному тощему загривку. Но выстрелов не было. Глотая ужас, под тычки, затрещины и брань, он бросился в вагон.
3
Вдали разнеслось сухое потрескивание. Затем почти сразу у колонки застрекотал пулемёт. Редкие трассирующие светляки носились над станцией. Военный эшелон дёрнулся раз, другой. К нему бежали, падая под пулями, солдаты. Колёса вагонов стали медленно вращаться, толкая и перемалывая человеческие тела, упавшие на рельсы. Петя закрыл глаза и на минуту отвернулся от окна. Тронулся и пассажирский поезд. Мимо разбитых окон проплывали огороды — дым выстрелов, пустые баштаны, пятна рыжих яблонь. На взгорке лежал раздувшийся труп лошади, рядом, высоко вскидывая тонкие ноги, бегал жеребёнок...
— Эх, подешевели люди, на цену пули, — вздохнул старик.
“А вдруг человечество никогда не станет счастливым? — от этой мысли Петя похолодел. — Всё это будет повторяться снова и снова? Может быть, люди строят не башню, а колесо?”
— Зачем они, бабушка?
— Не смотри туда, — бабушка притянула внука к груди, и Петя уткнулся в её родной домашний запах. — Всё пройдёт. Бог управит.
Ночь дышала ненавистью и порохом. Петя смотрел в разбитое окно и видел далёкие бесцветные звёзды. “Ко-ле-со, ко-ле-со”, — стучало снизу.
4
Только 25 октября 1918 года, на годовщину революции, они добрались до Петрограда. Сестрёнка была бледна и даже прозрачна, да и бабка сильно исхудала, но в глазах её плескалась надежда. Город встретил их кумачом, дождём и ветром. Деревья обнажили сухие кости ветвей. Вылезая из переполненного вагона, старуха облегчённо перекрестилась.
— Ну, Петечка, слава Богу, добрались мы, теперь полегше будет.
На выходе с перрона Петю толкнул парень в знакомой гимназической форме.
— Не зевай тут, карманы береги, — подмигнул он и тут же исчез в толпе.
Люди вокруг суетились, спешили. На площади у Николаевского вокзала собрался митинг. Кто-то высокий и резкий рычал в толпу:
Довольно грошовых истин.
Из сердца старое вытри.
Улицы — наши кисти.
Площади — наши палитры.
Книгой времени
тысячелистой
революции дни не воспеты.
На улицы, футуристы,
барабанщики и поэты!
Голос звучал, как рупор, мощно разбрасывая слова. Петя замер, и бабушка подтолкнула внука в спину.
Они пошли по Лиговскому проспекту. Петроград пустыми окнами вглядывался в приезжих. Это был роковой для города год, когда население убегало из холодного хаоса. Петя нёс Сашеньку, её глаза были закрыты, а он думал только о том, какая она тяжёлая. “У меня больше нет сил тащить её. Наверное, я теперь глава семьи, а я совсем не помогаю бабушке. Мне должно быть стыдно, но мне всё равно”, — теснились в его голове унылые мысли.
Прошёл отряд матросов.
— Бах! — ударилось о мостовую эхо дальнего выстрела. Где-то рядом взвизгнула женщина. Город хотел напугать Петю: он налетал порывами ветра, подглядывал из подворотен, заползал дрожью под худые одёжки. На мёрзлых улицах горели редкие фонари, тускло светили окна. Первую ночь они провели на улице, не в силах отыскать нужный адрес. Утром, голодные и замёрзшие, они нашли нужную улицу и дом и узнали, что Лидия переехала, не оставив адреса.
Потеряв последнюю надежду, погорельцы без сил присели на скамейку Александровского парка. Петя вновь вспомнил Богородицу. “Чего же Ты не помогла ни маме с отцом, ни нам? — думал он, — Просто Ты не можешь”. Людей в парке не было.
— По вере нашей да будет нам, — бабушка, не поднимая глаз, встала на колени.
Её сморщенная ладонь дрожала, как лист. Какая-то спешащая мимо женщина бросила ей красненькую “керенку” и побежала дальше. Петя замёрз до дрожи. Он сунул озябшие руки поглубже в карманы, за самую подкладку и нащупал что-то округлое. Уже угадывая тяжесть дедовых часов, Петя вытащил руку. Золотые блики заиграли на солнце.
Далеко ушедшая женщина вдруг повернулась и бросилась назад. Она опустилась в пожухлые листья и прижалась к бабушке.
— Мама, ты ли? Петя...
— Лида, — бабушка, потеряв вдруг силы, пыталась обнять младшую дочь.
Напротив парка белой башней высилось здание Ортопедического института*. Голубые глаза Богородицы с майоликового панно на его фасаде ласково взглянули на Петю.
<* Санкт-Петербург, фасад церкви Ортопедического института в Александровском парке, майоликовая икона Богоматери с Младенцем по эскизу К. С. Петрова-Водкина. Дата создания: 1903-1904 гг.>
--
АНТИПОВА Елена родилась в 1969 году в Саратове. Член Ассоциации искусствоведов России, член Союза российских писателей. Лауреат межрегионального фестиваля XXVII Недели Тверской книги 2021 года в номинации “Открытие года”; межрегионального фестиваля национальной книги “Читающий мир” в 2021 году в Рязани в номинации “Лучшая книга о России”; премии “Алиса-2024” в номинации “Детская магическая проза”, финалист премии им. Н.Носова (2024) идр. Публиковалась в журналах “Лиterraтура”, “Формаслов”. Автор книг “Хлеб-соль: царский приём”, “Керамическая Россия”, “Фарфоровые сказки Учёного блюдца” идр. Учится в Литературном институте им. М.Горького (ВЛК).