ЕВГЕНИЙ ЧЕПУРНЫХ НАШ СОВРЕМЕННИК № 6 2026

ПОЭЗИЯ 

ЕВГЕНИЙ ЧЕПУРНЫХ

ГОРЯЧАЯ ВЕРСТА

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Громыхает гроза среди дня,
и поют водосточные трубы.
Все три кошки узнали меня,
и соседка признала (сквозь зубы).
И слетает ко мне на балкон
с бодрым ревом “Здор’ово, пропащий!”
трехголовый дракончик времен
(прошлых, будущих и настоящих).
Обнял весело и горячо,
дышит жарко. И, будто играя,
мне легла голова на плечо
(то ли первая, то ли вторая).
С тихой ласкою глажу его,
говорю, что он самый хороший.
— Ничего, — говорю, — ничего...
Улетай, не пугай моих кошек.
Старый чайник кипит, не забыт.
Старый кактус свернулся, как ежик.
А гроза все гремит и гремит...
Не пугая, но все же тревожа


ДОЛЖНОСТЬ

Вечно шастаю по городу,
разъезжаю на метро.
Седина, конечно — в бороду,
стих в блокнотик, бес в ребро.
Ворот настежь, сердце настежь.
Дервиш-призрак-пилигрим.
Если встречу, значит — здрасьте
(а не встречу — фиг бы с ним).
Я, как старенький учитель,
вряд ли нужен здесь кому.
Коль увидите — маш’ите
(не помашете — пойму).
Мне теперь дано от Бога
тут ходить и разъезжать,
ничего вокруг не трогать,
никого не обижать.
Чуять нервами и кожей
все яснее и острей,
что важнее, чем Прохожий,
нет у Бога должностей.


ПРИВАЛИЛО СЧАСТЬЕ ВДРУГ...

Он улыбается сердечно,
закрыв глаза на Божий свет.
Ну так уж вышло с человечком,
что счастье есть, а пульса нет.
А в мире весело и пусто 
под гулким грохотом небес.
Ну... Так уж вышло с этим пульсом:
завидел счастье — и исчез...

Ведь пульс и так стучал убого.
А человечек скромен был.
А счастья было слишком много...

— Родные... я ж на всех просил...


ДАЖЕ КОГДА Я ТЕБЯ ЦЕЛОВАЛ...

Даже когда я тебя целовал
непредсказуемо и бесконечно,
я все равно по тебе тосковал,
будто бы нас разлучили навечно.

Будто на скатерти лютой зимы
вдруг проступили проталинок пятна.
Будто я вышел к тебе из тюрьмы,
чтоб через час воротиться обратно.

Тихо шагаю, судьбе не грубя.
И никогда близ тебя не согреюсь.
И никогда не поверю в тебя.

И никогда в тебе не разуверюсь.


ЛЕТИ, МОЙ ДУХ...

Что за маяк в густую хмарь мерцает мерно в поле чистом?
Чья керосинка? Чей фонарь (иль чудо-люстра свечек в триста)?
А может, это званный свет в конце тоннеля лечит душу?
И можно снять бронежилет и спеть под водочку “Катюшу”.
Усталость тело тяготит, но дух уже покинул клетку
и пчелкой призрачной летит (то ль в самоволку, то ль в разведку).
И листья сыплются в саду, и плохо греет одеяло.
Но я все жду его и жду... Лишь тягость тягостнее стала.


НА ВСТРЕЧНЫХ КУРСАХ...

Они все яркие и разные.
Сто верениц, сто пестрых стай.
— Куда летите, птичкие райские?
— Туда, где завтра будет рай.
Уже цветут луга зеленые,
уже вплелась в блаженство блажь.
Уже бездомные влюбленные
смущенно лезут в свой шалаш.
Уж белоснежьем пышут веточки,
и шепчет дождь о том, о сем.
— А далеко ль лететь вам, деточки?
— Да кто бы знал... Летим и всё...

Навстречу им ряды сплоченные
летучих полчищ и армад.
— Куда летите, птички черные?
— Туда, где нынче будет ад.


КУРИЛКА

Войдешь в курилку: те же темы и та же ржачка на кону,
и мирный треп про баб и цены, и ни полслова про войну.
Наверно, это слишком лично (ну, как исподнее белье),
и как-то даже неэтично (и даже стыдно) — про неё.

И все-таки она висела над мужиками, чуть грозя,
и то и дело, то и дело заглядывала им в глаза.
Вскипала, словно лошадь в мыле иль перегретая броня:
— Вы что, касатики, забыли? Не уважаете меня?
Но мужики (нарочно будто) не замечали сей демарш,
невозмутимые, как будды, глядящие футбольный матч.

Лишь, выходя... Небрежно... Всуе... Понизив голос... Через стол:
— Ну как твой Санька-то? Воюет?
— Куда ж деваться?
Сам пошел...


ШАГОМЕР

Вот так и рвешь себя на части,
дымясь и ссорясь.
Когда полжизни ищешь счастье,
а после — совесть.

Прешь на рожон, зубришь молитву,
срываешь сроки.
И засыпаешь, тихо всхлипнув,
на полдороге...


ЕЩЁ ЧУТОЧКУ О ЛОШАДЯХ

Маяковский прав: мы лошади. не немножко — до конца.
мы впряглись в свои же хлопоты в вечных поисках овса.
мы чувствительные лошади. кто нас дразнит, пусть не врет.
все же лошади не сволочи (а совсем наоборот).
пропотели спины наши. потому что ночь и день
пашут, пашут, пашут, пашут все на нас, кому не лень.
там о плетку обожжемся, тут проскачем напролом.
над собою оборжемся, воду (горькую) попьем.
и пасут нас в век недолгий, в свете Млечного пути
пастухи
(они же волки),
Те же лошади... почти


ДОБРЫЙ МОЛОДЕЦ

а за окном мерцает маячок какой-то пограничной блок-часовни.
там спать ложится кроткий старичок, слегка уставший от молитв бессонных.
его лицо разгладится во сне. он улыбнется ясно и сердечно
и вновь поскачет на лихом коне на поиски любви и жизни вечной.
давись огнем, горячая верста! хрипи пароль, пронзенный стражник в коме!
мечта, мечта! великая Мечта! лишь к ней одной и скачут наши кони.
заглянет честно в каждую дыру, и в каждый двор, и в каждый сумрак грешный.
и воротится рано поутру...
проспавшийся,
познавший,
постаревший


ПЕПЕЛИЩЕ

по пепелищу старых истин бредем неровными шагами.
здесь дуракам закон не писан (и умным, ежели с деньг’ами).
здесь мужикам немного надо, земли да воли немудрящей.
здесь дым Отечества нам сладок (но чистый воздух как-то слаще).
над пепелищем истин прошлых несу на счастье вербы ветку.
как много девушек хороших ушли в медсестры и в разведку.
железных птиц чужие танцы и неостывшие воронки.
и торопливые, как стансы, слова молитвы на картонке.
и Правда реет в вихре-свисте, как будто мечется в оковах
над пепелищем старых истин
сквозь дикий пламень истин новых...


ПТАШКИ

высоко мои пташки летят. не достанут их вихря пылинки, 
не погубят их пули-дробинки и тяжелых орудий раскат.
милый север и ласковый юг предрассветным спокойствием дышат.
высоко мои пташки поют (словно дети залезли на крышу).
гаснет хищного Марса звезда и туманных миров плащаница.
ходит п’о небу туча-вода, размышляя, куда бы пролиться.
голоски-волоски-летуны. страж небесный меняет одежу,
а они еще долго слышны, хоть ничьей тишины не тревожат.
а они все летят над быльем. им, как людям, нужна пересменка.
и все ждет их с открытым окном
угол Ленина и Осипенко


СИЛА

Мы живем все опасней, все ближе, будто молча друг друга зовем.
Мне б зажечь тебя взглядом, но ты же уничтожишь ответным огнем.
Словно в жерле драконовой пасти, спит под веками взор-огнемет.
Мне б к тебе прикоснуться хоть пальцем, да боюсь, в триста вольт шибанет.
Приближенье. Еще приближенье. Помогите нам, духи движенья,
невеселые руки сомкнуть и непрожитой жизнью рискнуть.
Вот она нас как цепко схватила, разметала, как в поле траву – 
эта жизнь.

Эта страшная Сила.
Та,
что держит еще на плаву...


ТАИНСТВЕННОЕ

Ну что за мир? Глухой, незрячий.
С уснувшим солнышком в воде.
И постоянно кто-то плачет.
Бог знает, кто. Бог знает, где.

В трубе ль печной канючит ветер,
скулит ли в будке старый пес.
А может — это просто дети,
которых аист не принес.

Иль тот, таинственный и славный,
воспетый в эпосе храбрец,
кто не умел при жизни плакать
и научился, наконец.


НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ...

дитя мое, во мгле тоскливой
семь бед иль сто — один ответ.
родись, пожалуйста, красивой,
уж коли счастья в мире нет.
такой красивой — Богу в помощь! —
чтоб глаз в упор не отвести.
чтоб на тебя глядела сволочь
и не решалась подойти.
чтоб легче стало жизни поле
нам бороздить и времена.
чтоб Моцарт вышел из запоя,
тебя увидев из окна.
чтоб перестала плакать ива,
над Волгой грезя ни про что.
но...
коль сумеешь стать счастливой,
что ж,
я согласен и на то...


любовЪ

опять мы не о том да не о том
(ведь не о том — и легче, и смешнее).
а уж о том — когда-нибудь потом,
когда подсохнет и окаменеет.

хоть в снежных ветках бродит дух листвы,
как в птенчиках желанье оперенья,
и твердый знак на краешке любви
ждет своего посмертного смягченья.


МУЖСКОЕ

не тушуйся под снежною стынью,
не винись перед строгой зимой.
если в комнате пахнет полынью,
значит, я уже рядом с тобой.

наливай мне хоть кофе, хоть чаю,
улыбайся хоть мягко, хоть зло.
я пришел. я за все отвечаю.
я отвечу. и станет тепло.


СТРАНИЧКА, ВЫПАВШАЯ ИЗ КНИЖКИ...

не поддавайся панике, мой друг. есть божья легкость в жизни безоглядной. не важно все, что выпало из рук, а важно, что рука была не жадной. лепечущая суть любой любви, как водка — обаятельно-туманна. не страшно, что ты пил не на свои, а страшно, что трезвеешь покаянно. и рвешься в ад, как баба на базар или гусар в горячку мордобоя. не горько, что не все в стишке сказал, а горько, что сказать хотел другое...
и вот теперь сидишь, как робинзон, на берегу реки благословенной и смотришь в воду, словно смотришь сон один и тот же вечный и нетленный. о небе, о ракушках на песке, о счастье, что само себя стыдилось. о том как раз, что быть должно в стишке. но... сунулось... да вот, не уместилось...


НАСЛЕДСТВО

наследник Адама и Евы,
дремлю средь стишков и кастрюль.
— грехи мои тяжкие, где вы?
— мы здесь! — говорят, —
не горюй.

на грани последних наитий,
под самым последним крестом
я вас замолю, подождите!..
— добр’о! — говорят, —
подождем...


ГОСУДАРЬ

словно сказочный царь-государь
после дня трудового и пьянства,
спит на полке Толковый Словарь,
мощным храпом колыша пространство.

он не знает уже много лет,
что не нужен ни в царстве, ни в доме,
что лукавый внучок-интернет
приказал содержать его в коме.

гаснут буквы от А и до Я,
словно лампочки, перегорая.
даже дочка шипит, как змея,
пыль с него осторожно стирая.

я и сам временами храплю.
я и сам устарел, утихая.

но царя-госуд’аря люблю,
потому как не врал, присягая.


КАКОЕ СЧАСТЬЕ...

какое счастье —
в боли жгучей
шепнуть, кусая в кровь губу:
— мы невезучи, но живучи...

и встать с судьбою на горбу.

нести ее до ссадин-вмятин,
до гроба ли,
сходя с ума.

она очнется
и отплатит.

и понесет тебя сама...


ПРОТИВОСТОЯНИЕ

дрожат сто миров в лихорадке, притихли певцы-соловьи. всё бьются в решительной схватке дух Ревности с духом Любви. 
и воет волчица седая в прискорбной ноч’и на луну. и Ревность почти побеждает, от счастья роняя слюну. и бабочки в траурной п’ыли пищат, паникуя:
— конец! убили! убили! убили! и вырвали вон из сердец!
но медленной светлою тенью, которая ярче огней, всплывает над собственным телом та сущность, что тела сильней. и вновь розоватые ветки в садах золотистых цветут. и бабочки плачут, как детки, от счастья, а волки поют.
а схватка кипит непростая (а ну не дрожи, волчья сыть!). 
и Ревность опять побеждает...

но кто же ей даст победить...


--
ЧЕПУРНЫХ Евгений Петрович родился в 1954 году в г. Чапаевске Куйбышевской области. Учился на филологическом факультете Куйбышевского государственного университета, в Литературном институте им. М. Горького. Работал грузчиком, составителем поездов на железной дороге, монтировщиком сцены в театре, корреспондентом многотиражной и областных газет. Первая же его публикация состоялась в “Юности” в 1978 году, она отмечена литературной премией журнала. Лауреат всероссийских литературных премий им. А. Прокофьева, им. И. Дмитриева. Автор восьми поэтических сборников. Член Союза писателей России. Живёт в г. Самаре.