ЕВГЕНИЙ ШИШКИН НАШ СОВРЕМЕННИК № 6 2026

ПРОЗА 

ЕВГЕНИЙ ШИШКИН

ЛЮБИТЕ ИСКУССТВО, ГРАЖДАНЕ!

ТЕАТРАЛЬНЫЙ ДЕТЕКТИВ*

* Печатается в авторской редакции.

        Окончание, начало в № 5 за 2026 год.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава тринадцатая

Отшельник, черти и цыганка

Степаныч не мог принять нечаянную “смерть” Бориса. Даже спустя почти месяц не верил в неё — “без вести пропавший”, и всё. В родне Степаныча числились фронтовики, которые остались с такой же формулировкой навсегда: “Без вести пропавший”, — но это было на далёкой Великой войне, теперь завязывалась другая война — на Украине, и Степанычу иногда казалось, что Борис Вершинин мог уехать туда, без всякой огласки встать в ряды ополченцев. Это был один вариант из десяти, но этот вариант присутствовал.

Этот вариант, кстати, держал в голове и следователь Воробьёв. Версия была подходящая, но не убедительная. А тем временем начальство устроило следователю Воробьёву небольшую выволочку. Общественность, родственники, коллеги по театральному цеху начинали поднимать в прессе, на популярных театральных сайтах, в соцсетях волну негодования: “Почему следственные органы бездействуют? За что органам деньги платят, ежели они не могут — скоро месяц как… — объяснить публике исчезновение публичного человека?”

...Воробьёв вновь решил прошерстить ноутбук Бориса Вершинина. На этот раз забрался вглубь, в более раннюю переписку с Варнаком, надеясь там что-то раздобыть для следствия.

“Борис. Традиция в театре — дело динамичное. Что-то от традиции остаётся, что-то меняется.

Варнак. Традиция жива, потому что жива сила русской классики. Она спасает русский театр от пошлости и разврата. Правда, в последнее время слышу разного рода проходимцев, которые даже в театральных вузах объясняют, что русский театр — это выдумки русопятов.

Борис. Согласен с Вами. Театр разделён на космополитический, он же либерально-безродный, и русский.

Варнак. И ещё, дорогой мой Борис, я всегда делю театр на столичный и провинциальный. В провинциальном театре традиции живут дольше. Их там держит общество, социальный слой. Для провинциального зрителя столичные извращенческие мизансцены противны. Там нет узаконенного разврата режиссёров. Там ещё живо, слава богу, понятие “нравственность”, да и на театр смотрят с пиететом. Это храм искусства. Заметьте — храм!

Борис. Да, о храме. Вот какой материал прислал мне наш Отшельник.

“В начале 70-х в нашем провинциальном городе накануне Нового года произошло ЧП. Подвыпивший парень решил сделать подарок девушке и ночью спилил маленькую голубую ель на аллее под памятником Кирову. Ёлочка не более полуметра. Угадайте с трёх раз: сколько ему дали? Правильно! Показательным судом — три! — целых три года тюрьмы! Тогда ещё местные острословы говорили: теперь три года будет в тайге ёлочки пилить... Парень раскаялся, готов был посадить за свой счёт аллею таких ёлочек, не был раньше судим. Но три года получил.

Теперь наше время. Несколько негодяек из группы с названием, которое переводить противно, осквернили храм Христа Спасителя. Одну из них и вовсе не посадили. Двум другим дали по два года, да и то они отсидели несколько месяцев, отпустили по амнистии.

Эти взбешенные скотинки орали, задирали ноги у алтаря, топтались на нашей Святыне. А их, по сути, помиловали.

Но как при этом выли черти! Они выстроились в рядок в защиту подлых скотинок, завопили хором: “Свободу!” (список чертей опубликован в “Коммерсанте”, июнь 2012-го).

Напомню: храм Христа Спасителя был построен в честь Победы русского народа в Отечественной войне 1812 года. Снесён чертями в 1931 году. Святыня восстановлена по почину русских православных в 1997 году”.

Варнак. Мой дорогой Борис, это письмо гнилых подписантов, ненавистников русской культуры, и эти скотинки всем известны. Это пакостники! Но путь Отшельника — это не путь борьбы, а путь отступления. Театр (в целом искусство), если он исключительно превратится в поле битвы, то обернётся кликушеством, а кликушество — это не искусство.

Борис. По-моему, театру подвластно всё! И поле битвы за души людей, и тончайшая лирика, и даже балет “Тихий Дон”.

Следователь Воробьёв об этом письме либералов-безбожников знал, дело было общественно-шумное. “Скотинок” Воробьёв считал отъявленной хулиганской шелупонью, а среди подписантов оказалось полно иностранных агентов и просто предателей на фоне военных событий на Украине.

Но другой материал об Отшельнике был следователю в диковинку.

“Борис. Вот, дружище, Вы только полюбуйтесь! Наш Отшельник отказался снимать фильм “Мастер и Маргарита”. Ему предложили, а он ответил: “Мне, православному русскому человеку, предлагается снять фильм по книге, не законченной автором, напечатанной через десятки лет после его смерти, с рабочими названиями “Копыто инженера”, “Гастроли Воланда”, “Князь тьмы”, “Чёрный маг”, “Роман о дьяволе” — тут же сплошь чертовщина! Благозвучное название “Мастер и Маргарита” — это ретушь... Мастер в книге появляется в главе “Явление героя”, почти в середине книги, его любовница Маргарита распутница, ибо изменяет мужу, она появляется на страницах уже ближе к окончанию. Любви там нет. И не может быть, любовница Мастера послушно отдаёт свою душу дьяволу.

Главные герои в книге, конечно, не Мастер и не Маргарита. Дьявол! Дьявол — это разрушитель всего живого, светлого, честного, совестливого и, конечно, нашей православной веры. Булгаков, скорее всего, написал это под воздействием неких галлюцинаций, болезненных или эйфорических, возможно, появившихся под действием морфия; автор называл препарат “чёрт в склянке”. Возможно, на него сильно повлиял гётевский “Фауст”, который и дал образность дьяволу.

В книге не обошлось без сумасшедшего дома. Искусство, по моим меркам, должно стремиться к гармонии и свету в душе. Дьявол — к бардаку, который живописно показан в книге, и духовной пустоте. Сейчас, в эпоху постмодернизма, книга Булгакова очень удобна: крути-верти, как хочешь, — всё подойдёт, дьяволу всё приемлемо. Мне с дьяволом не по пути”.

Варнак. Ха-ха! Здорово! Из Булгакова нынче выжимают деньги и шумиху. Ставят везде, где можно и неможно. Но есть ещё люди, которые не хотят служить дьяволу. Мой дорогой Борис, если доведётся свидеться с Отшельником, передайте мой горячий привет”.

Переписка и “словесная пурга”, как выразился Воробьёв, отчитываясь перед своим начальством за просмотренные материалы по делу Вершинина, относятся только к “театральщине” и не касаются ни любовных, ни денежных обстоятельств, которые бы вывели на след; нигде не было каких-либо угроз, напряжения, намёков на “материальный” конфликт. Однако Воробьёв наткнулся на новое действующее лицо — Отшельник. Это странное прозвище появилось всего дважды, но возможно, тут есть ниточка, за которую дёрнешь, и откроется дверь к истине.

Изучив переписку, майор Воробьёв позвонил директору Степанычу. Причин для звонка оказалось две.

— Тимофей Степаныч, я ещё раз прочёл переписку Вершинина. Угроз, стычек с кем-либо я не встретил. Возможно, исчезновение связано с какой-то другой плоскостью... Не был ли Борис связан с какой-нибудь сектой? Религиозным течением?

— Не знаю... — отвечал в растерянности Степаныч. — Человеком он был, вернее, является беспокойным, ищущим. Он не набожный человек, но мечтал посетить все знаменитые монастыри. Как-то раз он ездил в Ипатьевский, в Оптину пустынь, собирался посетить Дивеево... Но чтобы слепо верить — нет. По крайней мере, я такого не заметил.

— А что вам говорит имя, в общем-то безымянное, Отшельник. Кто это? Его Вершинин упоминает в переписке с Варнаком. Оно о чём-нибудь вам свидетельствует?

После некоторой паузы:

— Ни о чём! Борис мне ни про каких отшельников не рассказывал. Был, правда, у него сокурсник, который тоже путешествовал по монастырям. Но ни имени, ни фамилии его я не знаю... А может, это сам Варнак? — предположил Степаныч. — Он летом пропадает где-то в глухой деревне. Похоже, живёт там отшельником.

— Это исключается, — прищёлкнул языком Воробьёв. — Не будет же Варнак говорить о себе в третьем лице и просить Бориса передать себе же горячий привет.

Степаныч — после паузы:

— Вероятно, не будет.

— А теперь самое главное! — ободрительным тоном сказал следователь Воробьёв: — Я выезжаю в Приозёрное. Оттуда пришли сведения. Следователь сходил к местной гадалке, цыганке, и та нагадала, что приезжий из Москвы жив... Цыганкам верить... Но в любом случае надо ехать на место и разбираться там.

— Я очень рад этому! — ответил Степаныч. — Я бы и сам поехал с вами, если возьмёте.

— Думаю, это будет излишним. А вот поговорить с Варнаком я бы вас попросил. Он мне может не всё сказать, а вам он может рассказать про какого-то загадочного Отшельника.

— Да, я займусь этим. Но вроде Варнак всё ещё в деревне... Ладно, я выйду на него.

— Ну и славно! Будем на связи.

После разговора со следователем Степаныч стал названивать Варнаку. Но бесполезно. Телефон отвечал: “Этот вид связи для абонента не доступен”.

Степаныч разыскал московский адрес Варнака и тут же поехал к нему на квартиру: ведь кто-то из семьи должен иметь доступ к его координатам!

На счастье, дома у Варнака оказалась дочь Алиса, пребывала в декретном отпуске с малышом-первенцем. Она и рассказала Степанычу:

— Телефон у папы не фурычит. Там связи вообще нет... До самой зимы, пока снег не выпадет, он живёт в деревне. Там его предки родились. Не простые причём. У них там была дворянская усадьба. А теперь жильцов он и пара старух... Дозвониться нельзя.

— Совсем? А как же, если...

— На случай “если” — к одной из старушек через день приезжает сын, звать Фёдором, продукты в деревушку привозит и папе — водочку. Он со связью. Его телефон я вам дам. Правда, он юморист, может всякую ерунду нести. Тоже водочку любит...

— А если туда съездить?

— Деревня называется Ляпуново. В Тверской области, в глуши. Я там была пару раз в детстве... По навигатору, наверное, найти можно. Дорогу покажет, но дорога там гиблая. Этот Фёдор туда ездит на “буханке”.

— А что, папа ваш пьёт?

— Нет, за ворот льёт, — афористично ответила дочка. — На рыбалку каждый день ходит. А к рыбке всегда графинчик подайте. Чего ему делать, он уж на пенсии... — Алиса хитро посмотрела на Степаныча. — А вы в театре работаете? Я видела постановку по пьесе папы... Что-то похожее у него в жизни произошло. Так с ним поступила первая невеста... Шаг в сторону, как в пьесе... Ну, не совсем так, но похоже, он мне рассказывал... Он же был из состоятельной семьи, а она из — бедной, простушка из деревни. Правда, потом стала известной ткачихой, орден Ленина получила... А когда я сказала папе, что хочу поступать в театральный, он такую истерику закатил, хоть уши зажимай. Ни за что! Никогда!.. Тяжёлая, наверное, работа в театре?

— Не тяжелее, чем у ткачихи... Но не очень благодарная. Денег мало. И славы на всех не хватает.

Выйдя от Алисы, Степаныч горько усмехнулся: Варнак тоже любитель рыбалки. И Борис на рыбалку отправился. И к месту и не к месту вспомнилось: рыбак рыбака видит издалека. И ещё почему-то вспомнился анекдот из записей Бориса. “Светочка, выпив в рыбном ресторане бокал вина, подумала: “Неплохо бы и рыбку съесть, и...”

Степаныч дозвонился до Фёдора раза с десятого. Был уже вечер, и Фёдор, похоже, после трудовых будней слегка позволил себе расслабиться.

В трубке прозвучал хриплый голос подвыпившего человека.

— Говорите!

— Алё-алё! — закричал Степаныч. — Фёдор! Прошу Вас, выслушайте меня. Это из театра “Пегас”, из Москвы!

— Говорите! — строго повторил Фёдор и, похоже, насторожился.

— Это из театра “Пегас”, — повторился Степаныч.

— Понял. Говорите!

— У меня есть информация для Варнака.

Молчание.

— Слышите меня, Фёдор? Режиссёр нашего театра куда-то исчез!

Опять молчание.

— Почему? — наконец разродился вопросом Фёдор.

— Передайте Варнаку: Борис пропал! — прокричал Степаныч.

— Никуда он не пропал...— хрипловато-протяжным голосом с издёвкой возразил Фёдор. — У Варнака только был. Борис у него живёт...— Фёдор икнул и усмехнулся: — Живёт хорошо. Я его по голове погладил...

Потом что-то загремело, будто бы Фёдор сбил какое-то пустое ведро, потом ещё скрипнула дверь, и связь оборвалась. Больше Степанычу дозвониться до Фёдора не удалось. “Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети”.

На Степаныча накатила какая-то редкостная неизбежная тяга — срочно действовать. Не ждать результата, а добиваться результата! В этом желании он даже не смог себя остановить разумным и логичным рассуждением: Фёдор мог по пьянке что-то напутать. “Надо в любом случае поговорить с Варнаком! Выведать всё: какой там у него Борис, которого гладят по голове?! Кто такой Отшельник?! — мысли Степаныча помчались галопом. — Непременно съездить к Варнаку, самому всё проверить, посмотреть! — В голове ещё вспыхнула фраза следователя Воробьёва о цыганке. — Цыганка утверждала, что Борис жив!”

Степаныч позвонил Главбуху:

— Капитолина! Я уезжаю! Прямо сейчас! Думаю, что вернусь завтра к вечеру... Ну, как получится... Может, послезавтра. Вы остаётесь за меня! Скорее всего, меня не будет пару дней.

— Это связано с худруком?

— Не знаю! Пока не знаю. Но ехать надо! — он положил трубку.

С какой-то удивительной детской радостью и вдохновением Степаныч мчался на своей машине.

Темнело. Уже позади были освещённая МКАД и ближнее высотное Подмосковье. Какой-то ветер гнал его в глушь, не давал всё трезво взвесить и оценить. Что-то интуитивное, скоропалительное влекло его в неизведанную сторону, к деревне Ляпуново.

Глава четырнадцатая

Любовь Капитана

Светлана Николаевна вздрогнула — во входную дверь дачи постучали. Она никого не ждала. Но уже по стуку поняла, что это её сосед, неумолимый взыскатель долга, — Паша Капитан. И всё же в стуке было что-то новенькое, не такое агрессивное и настойчивое, как прежде. Какая-то даже деликатность. И если раньше она притворялась “мышкой” и порой не открывала ему, зная, что он будет талдычить о долге, то теперь она дверь почему-то безбоязненно открыла, — открыла и глазам своим не поверила.

Капитан был в морской форме, причём парадной: чёрный китель со злачёными пуговицами, золотистый ремень, в белой фуражке с высокой тульей и в белых перчатках. Он просто весь сиял и светился, и шёл не с окучником или лопатой, чтобы напомнить о себе-садоводе, а нарисовался с бутылкой недешёвого шампанского и коробкой конфет.

— Позвольте войти, Светлана Николаевна, — учтиво и галантно сказал он.

Светлана заметила, что он чисто-чисто выбрит, аж до лоска. И вообще, от него пахло каким-то дорогим парфюмом. Светлана на театральном поприще повидала немало мужчин в прекрасных костюмах и пахнувших “Армани” и “Диором”... Но Капитан сейчас её поразил: запах был крепкий, мужественный. При этом не “Шипр”.

— Да, конечно, входите, — засуетилась она, и тут же на ходу стала кое-что прибирать в горнице: брошенный халат, кофейную немытую чашку со стола... —Да-да, проходите. Садитесь, пожалуйста. — Она поняла, что враждебности от него никакой не исходит, не чувствуется. От него веет миролюбием и учтивостью. Возможно, он что-то как-то хитрил... Но не в натуре таких прямолинейных отставников заниматься лицедейством, обряжаться в театральные костюмы и что-то финтить, — так подумалось сейчас Светлане.

— Я начну с извинений, Светлана Николаевна, — начал Капитан с долей какого-то официоза. — Искренне прошу в ас простить меня за некоторые претензии, высказанные мной по поводу вашего мужа... Я всё про долг. Это моя минутная слабость. Прошу Вас простить меня, и забудем обо всем... Я виноват, но прошу: не казните меня... Я готов встать перед вами на колени. — И он действительно (“О небеса!” — подумала Светлана) пал на колени перед Светланой Николаевной, которая совсем растерялась и стала поднимать его:

— Да что вы, что вы, Павел, что вы?

— Ну, тогда не откажите мне, угостить вас шампанским... У меня сегодня к тому же праздник... День ангела...

— День рождения? — уточнила Светлана.

— Нет, день ангела... Это не меньше, чем день рождения для меня. Я ведь понимаете, можно сказать, заново родился несколько лет назад. В этот осенний день... Прежде чем рассказать, давайте все же выпьем...

Капитан так ловко, с лёгким приятным хлопком открыл шампанское, а Светлана мгновенно сориентировалась, и на столе появились два бокала. Коробка конфет была тоже очень кстати.

Они выпили:

— За ваше здоровье! — произнесла смущённо Светлана. — За вашего ангела.

— За ваше, Светлана Николаевна! — широко улыбнулся Капитан.

Вскоре они сидели у стола на диване. Ещё держали бокалы. Отглатывали шипучее вино... Капитан повёл свой рассказ:

— Случилось это происшествие на Тихом океане. Наше судно попало в шторм. Внезапный шквал — и всё... Хана! Такое там часто бывает. Судно небольшое. Нас только трое. Я за старшего. Судно накренилось, его бросило на скалы. Пробило борт... Поломался ходовой винт. Трюм захлебнулся... Мы пошли ко дну. Одним словом, полундра! Спасайся, кто может!.. Я в спасательный круг вцепился... Холод — жуть... В такой воде человек живёт пару часов. — Тут Капитан на время прервался, качнул головой, вероятно, вспоминая детали кораблекрушения... — Помните, Светлана Николаевна, в “Титанике”...

Капитан осторожно взял руку Светланы. Она ещё не поняла, что это был за жест, но руку не отдёрнула. Она всё это представляла себе будто в спектакле, где она играет на сцене, а рядом с ней актёр, который рассказывает о спасительном провидении.

— Никого кругом не видать. Погибли мои товарищи... Остался я один. Один на один со стихией. Взмолился... И ведь в самом деле пришла небесная сила... Течением понесло меня к каменной косе. Выплыл я на берег... И долго-долго на коленях стоял. Потом меня снял с косы поисковый вертолёт... Вот так, Светлана Николаевна. Вообще вода — стихия опасная. Ангел-хранитель уберёг... Хочу, чтоб и вас ангел-хранитель берёг от всех напастей.

Светлана всегда немного остерегалась соседа, который казался ей хотя и симпатичным, мужественным, но грубоватым и не способным на комплименты или простые легковесные ухаживания. Но сейчас случилась метаморфоза, он был сейчас искренен и обаятелен. Да и шампанское давало о себе знать. Светлане стало хорошо, напряжения не было, сосед обернулся не то чтобы ангелом, но человеком с приятными манерами и учтивостью. С таким и поговорить, и провести время приятно. А ещё он бил ей в душу несравненными комплиментами, живыми, естественными. В театре комплименты — вещь необходимая, лукавая, дежурная. Этот мужчина-воин, казалось, словами пустыми бросаться не мог.

— Вы очень красивы, Светлана Николаевна... Я ведь всегда вашему мужу завидовал. Такая роскошная, обаятельная женщина... За забором... Несправедливо, что теперь вы одна. Поэтому смею с вами объясниться... — И он поцеловал её руку, поцеловал очень нежно, бережно, любовно. Светлана почувствовала, как горячи, страстны его губы.

Капитан опять осторожно опустился на колени и поцеловал колени Светланы. Она не противилась, она погладила его по голове, по жестким волосам, опять поймала крепкий и мужественный запах изысканного одеколона и почувствовала, что этот мужчина становится ей мил... Она положила руки на его золотистые погоны, чуть стыдливо усмехнулась, шепнула:

— Пойдём в другую комнату. Там шторы плотные. — И тут же она задохнулась от его жадного, свирепого поцелуя.

...Через час они допивали шампанское. Он в одном кителе на голое тело. Она в лёгком халате — тоже на голое тело. Подняли бокалы — теперь уже как родные.

— Я тебя всегда побаивалась, — призналась Светлана.

— Ну и зря. Зря время теряли, — усмехнулся Капитан.

У Светланы, словно уголёк, на языке вертелся один очень важный вопрос... Но она пока медлила: она хотела понять, насколько сильно она вляпалась… Или вправду у неё что-то проснулось к этому человеку, который когда-то пугал её своим мужественным дерзким видом?

Сейчас Капитан был учтив и благороден:

— Ты, Света, про долг не вспоминай... Извини, если чего-то лишнего сказал... Я так, чтоб ты на меня внимание обратила.

И к ней в эту минуту подступило какое-то яркое чувство влюблённости в этого человека. Она приблизилась к нему, прямо и нежно посмотрела в глаза, ничего не сказала, обняла, прижалась к нему всем телом.

— Я хочу жениться на тебе, — прошептал Капитан растроганным голосом. Тут Светлана отпрянула от него.

— А Борис?

— Борис не вернётся, — тихо сказал Капитан. — Вода ошибок не прощает... Надо смириться. — Капитан сильно притиснул к себе рыдающую Светлану.

Глава пятнадцатая

“Бобики” Степаныча

— Я думаю, что “бобики” (так называла следователь Вострикова нечестные деньги) в пропаже режиссёра играли какую-то роль. Только какую? Непонятно. Там, в театре, — рассказывала она Воробьёву, — сотрудничал с ними некто Макс Горин, дизайнер, модельер. У него фирма, где театральный реквизит делают, костюмы шьют, декорации... По моим данным, эта контора никогда не работала без откатов и взяток... Я, в общем-то, думаю, эти арт-конторы театрального реквизита до двадцати пяти процентов откаты дают. А уж десятина для руководства театра — просто святое... Этот Степаныч с пропавшим Вершининым наверняка окормлялись.

— А вдруг нет? — возразил Воробьёв. — Ты покопай последние заказы “Пегаса” и этой дизайн-конторы... А я пока в Приозёрное съезжу. Может быть, что-то проклюнется... Вроде как лодку нашли...

— Нашли? Это меняет дело, — профессионально заметила Вострикова. — Нашли лодку. Теперь и тело найдётся.

— Та лодка или не та — ещё неизвестно. Экспертиз никто не делал... Только предположения. Ещё какая-то цыганка там... Что-то тут не то... Чертовщина какая-то. Разлада с женой у Вершинина вроде бы не было. Долгов тоже. Махинаций никаких пока не обнаружено... — И тут Воробьёв резко сменил тему: — Ты не желаешь со мной в командировку поехать? Золотая осень, озёра — красиво... Толковый криминалист мне будет очень нужен в работе. К тому же у тебя чутьё на преступления мужчин. Мне кажется, ты их лучше знаешь, чем я сам, — пробовал подольститься Воробьёв; у него даже под ложечкой что-то заныло: “Вытащить, вытащить любой ценой Вострикову в командировку, а там уж, на воле вольной, она сговорчивее будет. Общие дела сближают, это факт, был ведь у меня такой случай с Машкой Лещёвой”, — Воробьёв даже почувствовал радостную краску на своём лице...

Вострикова поначалу сделала вид, что не поняла, что к чему. Но вскоре заявила:

— Я, товарищ майор, строго выполняю уставные отношения. Если начальник по приказу отправит меня “на натуру”, я выполню распоряжение. А в путешествие к осенним северным пейзажам с женатым Воробьём мне лететь не манится.

“Вот видишь, — отлуп, — злоехидно ответил на заброс Воробьёва Первого Воробьёв Второй. — Не удалось пристегнуть в командировку Вострикову”.

“Да. Не удалось. Как-то слишком открыто получилось. Нельзя опережать события”, — рассудил Воробьёв Первый.

Разговор между Востриковой и Воробьёвым продолжился спустя несколько часов. Вострикова появилась в кабинете Воробьёва с новостью.

— Вот так вот! — сказала она. — Вчера конторе Макса из “Пегаса” перевели на счёт крупную сумму на реквизит к новой постановке. Конкурс и торги были липовые, это ясно... Так что “бобики” в этом деле присутствуют...

— Думаю, всё же для Вершинина деньги были вторичны. Его какие-то другие путы поглотили, — задумчиво сказал Воробьёв. — Суицид точно не подходит. Суицид — это болезнь. Он не болел... Дальше следуют: бабы и деньги. Бабами он в своём театре наелся... Остаются деньги. Как ни крути, на них все падки.

“Деньги и бабы! — подумала Вострикова. — Фу! До чего мужики примитивны! — Она с иронией посмотрела на сидевшего перед ней Воробьёва. — Это их, дурачков, и губит. Воробей — тоже прыгучий пернатый, захотел в Приозёрное со мной прокатиться...— Она беззвучно рассмеялась и, уходя от Воробьёва, посмотрела в зеркало на стене, подумала: — Найдётся и на мою шею дурачок...” Она сама себе сейчас нравилась: умная, хитрая, симпатичная, зарятся на неё, заглядываются на улице. Но с женатиками она — ни-ни!

*   *   *

Степаныч ехал к Варнаку с мятущимися мыслями. Одна из них — неизбывная — упиралась в какую-то кирпичную стену рассудка: если Борис жив, от чего и от кого он прячется? Где смысл, где логика, где причина, где, наконец, ответ? Неужели Варнак заразил его идеей совершить какой-то нелепый “шаг в сторону”? Но это же дурь! В голосе пьяного Фёдора, который сказал, что Борис сидит у Варнака, чувствовалась издевательская ирония. Скорее всего, это алкоголический вздор... И если пьяный Фёдор имеет право на пьяный глюк и дурную шутку, то не мог же настоящий Борис сойти с ума и, как партизан, прописаться на время у Варнака... Но вдруг, вдруг это какой-то дикий “шаг в сторону”?

Дорога оказалась непростой, долгой. До деревни Ляпуново, где обитал Варнак, Степаныч добрался только на следующее утро. Осень, грунтовку развезло. Степаныч ехал на своей машине «Фольксваген-жук» с низкой посадкой... Застрял, потом сполз в кювет; искал, кто бы его вытащил, наконец, попутчик на “газели” помог, а потом как-то очень быстро стемнело (осенью это дело привычное…). Ехать стало невозможно, да еще дождь заморосил…

Даже некоторое суеверие настигло Степаныча, когда он оказался в дебрях Тверской губернии. Казалось, какая-то дьявольская сила не подпускает его ни к Варнаку, ни к отгадке исчезновения Бориса, ни к сведениям о некоем Отшельнике... Степаныч слегка струхнул, когда приглядывал себе место для ночлега: впереди была тьма-тьмущая, дорога разбитая, — да и по той ли дороге он едет? — навигатор ни черта не показывает, под рукой только карта, и та старая… Не пропадёт ли он и сам здесь, в дождь, слякоть, на просторах русской провинции, которая не очень любит пришлых людей и не хочет им покоряться…

Наконец он всё-таки приехал уже по асфальтированной дороге в большое село. Заехал в центр, на площадь. Церковь — посредине, дома крепенькие, даже двухэтажные. Магазин ещё работает. Кое-какое освещение улиц имеется. Школа. Клуб. На крыльце клуба, под навесом, женщина обдирает старую афишу: видать, кто-то приезжал с концертом... Степаныч тут и притормозил, спросил, где бы остановиться. Женщина доброжелательно посоветовала попроситься в дом к учителям. У них, дескать, места много, дом большой, новый, администрация выделила им его взамен старой халупы. Они не откажут, они интеллигенция здешняя, да и хозяин не пьёт.

— Поди, откажут? Я же не родственник. Ни с того ни с сего...

— Нет-нет, не откажут. Люди порядочные. Отколь вы?

— Из Москвы.

— Ну, тем паче не откажут... Хозяин там Михаил. Он учитель. У нас в клубе ещё и художником подрабатывает, детский кружок ведёт.

Степанычу повезло. Истинно всё было так: семья учителей, приняли его приветливо, места в доме было много, существовала и гостевая комната. Хозяева Михаил и Лиза — обыкновенные сельские жители. “И всё же не совсем обыкновенные”, — заметил для себя Степаныч. Лиза преподавала русский язык литературу — и это в разговоре иногда “вспыхивало” — цитатой, строкой из русских классиков. Михаил, бородатый, выглядевший очень серьёзно и представительно, курил трубку. Он был математиком, но вёл ещё физику и рисование, и физкультуру, ну и труд еще... Школа-то сельская: где наберёшься предметников?

— Чем вы занимаетесь? — спросил Михаил за чаем Степаныча, казалось, без особого интереса, дежурно.

— Я директор московского театра... Среднего по размерам. По делам сюда занесло.

После этого у Михаила проснулся интерес к нечаянному постояльцу, который заплутал из-за распутицы в тверской глухомани.

— И что же вы ставите? — спрашивал Михаил.

— Режиссёр ставит... А я деньги стараюсь выбить на постановки.

— А платит кто?

— Государство.

— Значит, в том числе и мы.

— Выходит так, в том числе вы. Все театры в Москве государственные, их почти сотня. Да и по всей России частных-то театров нет. Один-два, может быть...

— Кино в России тоже государственное? — спросил Михаил.

— В основном. Частных денег на кино дают очень мало. Или уж только если что-то особенное. Какие-нибудь большие компании, типа “Газпрома”, дадут денег...

— Мне не за что любить Сталина, — признался вдруг Михаил. — У меня два прадеда были раскулачены... Но Сталин для государственного кино очень был бы нужен.

— Что ты говоришь, Михаил? — пыталась как-то урезонить его супруга Лиза.

— Что думаю, то и говорю... Театр я плохо знаю, совсем, можно сказать, не знаю, мы же его не видим... Но про кино знаю... У нас даже есть киноклуб, любители кино собираются, обсуждаем... Вот газета комсомольская пишет, — Михаил взял в руки газету. — “Совет по кино выделяет деньги на производство наиболее успешным кинокомпаниям. По оценке якобы каких-то экспертов, — не зрителей, а каких-то экспертов, — кинокомпания “СТВ” из Питера является самой эффективной в России”. — Михаил отложил газету и продолжил: — И тут упрёк-то мой не компании “СТВ”. Они снимают, как умеет, а государству: почему вышло так, что это самая “успешная” киностудия? Куда зрителю-то деваться? Он лицо подневольное, что дают, то и смотрит. — Михаил снова взял газету. — Вот некоторые произведения “СТВ”: “Брат”, “Мама не горюй”, “Особенности национальной рыбалки, охоты и т.п.”, “Брат-2”, “Сёстры”, “Олигарх”, “Бумер”, “Жмурки”, “Бумер. Фильм второй”, “Груз-200”, “Кремень”, “Меченосец”, “Нирвана”, “Про уродов и людей”, “Пугало”, “Морфий”, “Шиzа”, “Шультес”, “Каменная башка”, “Кочегар”, “Бабло”... А герои-то кто там? Воры, убийцы, алкаши, проститутки, извращенцы... Надо ли давать народные деньги на эту грязь, на уродов, на эту помойку? Тут и вспомнишь Иосифа Виссарионовича. При нём было бы такое?

Степаныч был слегка ошеломлён постановкой вопроса.

— Нет, разумеется, Иосиф Виссарионович такого бы не допустил, — мягко сказал Степаныч. — Я защищать никого не буду. Но есть анекдот на эту тему, расскажу... В милицию прибегает профессор и взывает о помощи: “Умоляю! Сделайте что-нибудь! Напротив моего дома открыли женскую баню — совершенно невозможно работать! Я учёный, занят напряжённым интеллектуальным трудом, а тут женская баня под окнами...” Милиционеры пришли в дом к профессору. Стоят у окон, выглядывают на улицу, пожимают плечами. “Товарищ профессор, женская баня действительно есть. Но отсюда ничего же такого не видно...” — “Правильно. Отсюда-то не видно. А вот если на шифоньер залезешь...”

Лиза искренно и громко рассмеялась. Но Михаил смехом жену не поддержал. Только ухмыльнулся.

— Хорош анекдот! — сказал он. — Деятели культуры всегда знают, как выкрутиться. Дискуссию затянут о том, что со вкусами не спорят. Свободу творчества приплетут. Демократию опять же. Про зрительские запросы тягомотину поднимут... — Михаил вздохнул, покусал свою трубку, как обычно делают все те, кто трубки курит. В это время жена его Лиза зорко и даже как-то опасливо смотрела на мужа: как бы он не разругался с нечаянным гостем из московской театральной тусовки. — Да ведь дело-то вот в чём. Мы своим трудом за “уродов и помойки” заплатили. Мы бы эти деньги на другое дело пустили. И шифоньер бы не понадобился... Пусть-ка режиссёры из своего кармана за свои шедевры платят. Тогда нам обидно не будет. А то ведь жаль денег-то. Они наши, кровные... Детишкам в клубе краски акварельные не на что купить для кружка рисования...

Степаныч подумал, что не стоит распалять противоречиями Михаила, он и сам не одобрял нынешний кинематограф. Даже вспомнил афоризм старика Барсова: “Лучшее кино — порнографическое. Там все любят друг друга, целуют, и заканчивается оно всегда хорошо...” Степаныч ни за что бы не позволил себе произнести эту фразу здесь, решил отмолчаться, только головой легонько кивал хозяину.

— Есть такой режиссёр Звягинцев, которого чуть ли не гением нарекли и в европах обласкали... А ведь истинный проходимец. Фильм его недавно смотрели “Елена”. Лживая мура во всём от начала до конца! С чего это главный герой, миллионер, который уплетает “Виагру”, официально взял в жёны такую старую толстую клушу, но при этом, имея умницу-дочь, ещё и не написал завещания? Вы, господа, сценаристы и режиссёры, имея миллионы, сами-то такую сиделку взяли бы в жёны — официально! — а при этом бы ещё и завещание не написали? — Михаил глядел на Степаныча так, будто Степаныч был как минимум продюсером этого фильма. — Во всём ложь, глупость. Уж не говорю о вторичности и жалком подражательстве Тарковскому. Нудные затянутые пустые сцены, туман... ну, и матерщина, чернуха... особенно в сценах с семьёй Елены. Обычная русская семья — бездельники, жульё, беременная мать молодого героя, ради кого весь сыр-бор, конечно, дура... И вообще одна грязь, ни одного светлого человека! — припечатал Михаил.

Степаныч уже и сам себя считал причастным к этой киношной чепухе распиаренного чернушника-режиссёра. Михаил, однако, свой монолог ещё не закончил:

— Этот режиссёр придумывает своих уродов и пытается пристроить их в нашу действительность. А главное — сидит этот прохвост, интервью даёт, кичится какой-то цацкой, которую наторговал на западном фестивале... Это последнее дело — получить подачку за то, что свой народ облил грязью... Или ещё один шедеврист, фамилия у него странная, учительская… Фильм “Край” снял. Какой-то идиотизм и позор! Набрали популярных актёров, нагнали паровозов... Но ни одного честного образа. А главное — простые русские люди представлены неряхами, хамьём и быдлом. Лживо и тошно, право!.. Вы кино, господа режиссёры, — Михаил прямо и дерзко смотрел в глаза Степанычу и, казалось, именно ему, ответственному за искусство, бросал упрёки в лицо, — о себе снимайте! О том, как вы Родину за грош предаёте, как ради славы глаза друг другу готовы выцарапать, как бабами друг с другом обмениваетесь...

— Михаил, прекрати! — взмолилась Лиза. — Стыдно перед человеком...

Но Михаил не прекратил:

— Фёдор Тютчев, вот Лиза не даст соврать, ещё в девятнадцатом  веке написал:

Как, господа, ни подличайте вы...

Вам не снискать признанья от Европы...

В её глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы.

Так что снимайте фильмы о себе, про свои нации, про свой круг, а не подличайте за наш счёт, не черните русского человека! Сталин, хоть и был грузин, но оскорблять русских людей не позволял.

Степаныч, оказавшись в роли подсудимого, и сам отчасти признавал некую причастность к сфере продажного, пошлого столичного бомонда, который ради голливудского болванчика, каннской веточки, берлинского слоника и прочей западной мишуры не пожалеет ни мать, ни отца — всем чертям спляшет.

“Вот как у народа-то наболело!” — с горечью подумал Степаныч.

— Вы, Михаил, только на звягинский “Левиафан” не ходите. Нервы не портите...— предупредил Степаныч.

Михаил на время вышел из гостиной. И хозяйка Лиза полушёпотом рассказала Степанычу, как возила местных школьников-выпускников в областной центр на спектакль-шоу “Алые паруса”:

— Я и подумать не могла, что такое возможно. Совсем не по Грину... Там “Маяк” — публичный дом, куда ходят пьяные матросы. А девушка Ассоль — одна из работниц борделя... Таково режиссёрское прочтение классики... Я своему Михаилу даже об этом не рассказала, чтоб не расстраивать.

Лизе, вероятно, не очень нравился заведённый мужем разговор. Возможно, она такие же мужнины взгляды исповедовала, но человек в их доме был новый, неизвестный, директор театра — величина... Поэтому, когда Михаил вернулся, она тут же и предложила:

— Давайте-ка спать! Завтра у нас первые уроки, да и Тимофею Степановичу поутру выезжать...

— Да-да, конечно. Благодарен вам за всё, — сказал Степаныч.

Михаил измерил его взглядом. Ясно стало: не всё он успел высказать московскому представителю творческого истеблишмента.

Неожиданный провинциальный вечер с разговорами об искусстве кончился. Степаныч долго не мог уснуть: во-первых, на незнакомой постели, во-вторых, как-то задело его мнение простого учителя. Огорчило, что всех их, деятелей культуры, к которым вольно-невольно относился и Степаныч, считают аморальными лицедеями, нахлебниками и т.д., и т.п. Но и порадовала Степаныча позиция Михаила: как ни пытаются серебренниковы, звягинцевы, балаговы, учители, смирновы, глуховские и компания обмануть мир, толкнуть в грязь русского человека, да вот не получается! Против учителей Михаила и Лизы все они пошляки и мелочь пузатая, беспородные свинюшки, которых подкармливают из западного корыта.

Больше всего Степаныча бесили возомнившие себя актёрами разного пошиба кавээнщики. Никакого отношения к искусству и актёрскому мастерству они не имели, но дело своё подленькое на разных шоу делали на совесть (на совесть не в смысле Совести, а в том смысле, что, как могли, старались, проталкивали задиристую, разлагающую пошлятину... Абсолютным тому примером он считал телетусовку на развлекательном канале “Камеди сброд”. Его раздражали не главари этого шоу: тощий Паша по кличке Глист и толсторожий Гарик по кличке Прыщ — нет, они-то как раз были на своём месте. Раздражала толпа в зале, куда набивали молодых симпатичных девчонок, безмозглых и доверчивых, а ещё потенциальных или уже состоявшихся эскортниц, которые стадно хлопали в ладоши при площадном матюге со сцены и словах “г...” и “ж...”. И самое страшное — среди них уже не раз оказывалась его внучка Варя!

Привлекательная, молоденькая и пока безмозглая, она утверждала:

— Дед, ну это же прикольно!

— Да, это прикольно, — иронично соглашался Степаныч. — За твои же деньги тебя обливают дерьмом и вытравливают из тебя душу.

Варя, кончено, деда своего не понимала и отмахивалась:

— Сейчас век другой... — Дальше Варя пыталась объяснить деду, что за век сейчас...

А Степаныч молил Бога, чтобы она не заразилась “актёрством”, дурным “стендапёрством”, сам клятвенно убеждал себя: “Не отдам её в артистки! Отведи, Господи!”

— Но ты, дед, ведь сам работаешь в театре!

— Я администратор. А если ты надумаешь в артистки, тебе придётся каждый день заниматься глупостями и получать за это копейки.

— Не все же получают копейки.

— Везёт только пяти процентам из ста...

“Почему я сказал ей, что только пяти? Где-то в провинции процент ещё меньше... А в Москве, в центральных театрах, каждому пятому везёт... Но туда ещё попасть надо...” — с этими мыслями он и уснул.

Спит Степаныч, и сон ему снится хороший: будто Борис нашёлся, будто идёт Борис по песчаному берегу и тащит за собой сеть, а в сети не рыбина, а черепаха, большая и живая ещё. Проснувшись, Степаныч посчитал, что сон этот добрый и шансы есть...

Утро к тому же выдалось ярким, солнечным и задорным. Дорогу подтянуло. Распутица, похоже, была не страшна.

За завтраком — чай с блинами, вкусными, деревенскими — Степаныч искренно и неоднократно благодарил хозяина и особенно хозяйку.

— Вы там передайте своим режиссёрам, пускай кино снимают, на которое с детьми не стыдно ходить. Вот и весь критерий, — наказывал Михаил.

— Скатертью дорога! — выкрикнула Лиза отъезжающей машине Степаныча.

Дорога до деревни, в которой в летне-осенний период ежегодно пребывал Варнак, оказалась не скатертью, но приемлемой, подсохшей.

Так что Степаныч ещё до полудня подъехал к внешне неказистому рубленому дому с острой треугольной крышей, с калиткой в деревянном частоколе. Но дома Варнака не оказалось. Дверь в дом не была заперта, но хозяин отсутствовал.

— Где же он? — прокричал Степаныч соседке, немолодой женщине, но ещё не старухе, в вязаной шапке: её он увидел поверх плетня у соседнего дома.

— В больницу его с утра Фёдор увёз. Обострение у него какое-то... С сердцем.

— Пил, что ли?

— Не больше других...— обстоятельно отвечала соседка. — Вышел поутру скрюченный, за сердце держится... Не молод уж... Вот Фёдор, душа добрая, и повёз его скорей в поликлинику.

— Когда обещался приехать?

Соседка развела руками.

— А гостил ли у него кто в последнее время? — расспрашивал Степаныч, представляясь родственником Варнака и, дескать, руководствуясь пожеланиями дочери Варнака проведать отца.

— Был один гость с седой бородой. Они с ним на рыбалку куда-то ходили. Больше ничего не скажу — не знаю.

— С бородой? Седая, говорите? — переспросил Степаныч.

— Седая, как снег...

— Н-да, — произнёс Степаныч разочарованно, а сам подумал: Борис бороду никогда не носил, а если бы и отрастил, то у него она не могла быть седой.

— Давно был тот мужик? Звать его как? Не Борис имя?

— Не-е, — ответила соседка. — Борисом у нас кота зовут.

Степаныч символично сплюнул.

— Почему дверь в дом открыта?

— У нас никто не запирает. Тут чужих нет.

Степаныч осмотрелся в избе Варнака, обследовал всё пристальным взглядом — особенного ничего не увидел. Хотелось найти какой-то след присутствия Бориса. У него было даже бредовое желание найти этого кота Бориса и посмотреть ему в глаза: нет ли подвоха... Степаныч и посуду оглядел, и холодильник, в сенях пересмотрел рыболовные снасти. Нет, конечно, не мог здесь быть или прятаться от всех Борис. Чего ему тут делать? Борис — человек кипучий, он тут бы сидеть без дела не смог. Да и Варнак не бездельник вроде бы, писал статьи на литературные темы, дискутировал, пьесы сочинял…

Степаныч подобрался к письменному столу Варнака. Уютненько, чистенько. В углу икона, а над столом портрет Гоголя. Кресло, лампа настольная. Ноутбук, старенький, но марки известной. Степаныч открыл ноутбук, нажал на пуск. Ноутбук работал без пароля. На рабочем столе нашлась папка “Театр “Пегас”. Степаныч воровски огляделся: ведь чужое смотрит, словно в чужой карман залез... Ладно, звук открывающейся двери услышит, если что — успеет ноутбук погасить.

Самое странное — в папке “Театр “Пегас” оказался один текстовой файл, в котором оказалась единственная запись:

“Мой дорогой Борис! Показуха, неадекватность, вычурность — вот что очень страшно! Создать свой мир, свои характеры и нигде ни в чём не сфальшивить. Театральный эксперимент — это для недорослей... Гоголь говорил: “И на яблоньке могут расти золотые яблочки. Но не груши!”

В поисковой строке Степаныч набрал “Отшельник”. Нужной ссылки не высветилось. Степаныч полез в электронную почту Варнака, но не успел в ней разобраться.

Фёдор, тот самый добряк, который срочно увёз Варнака в поликлинику, вернулся в деревню один, без Варнака. Увидел машину возле изгороди и тут же поспешил в варнаковский дом. Увидев Степаныча, с порога прогремел:

— Всё! Увезли его в Москву. В больницу. По дороге, с поликлиники скорая поехала за лекарствами, и его захватили. У нас таких не лечат.

— Как так? Что ж с ним такое? — крикнул Степаныч.

— Сердце... Кардиограмму сделали... Говорят, мы такое не лечим. Надо специалистам показать. И машина как раз подвернулась... Увезли. Хлопот местным меньше... Он просил меня — голос слабенький, еле языком шевелит — вещички его собрать и с попутным транспортом в Москву переправить, дочери... Так я с вами ведь и переправлю. Да?

— Ну, конечно… — задумчиво сказал Степаныч. — Давайте собираться.

— Связь мобильная у нас плохая. Я на крышу иной раз залажу, и то не всегда ловит, — известил Фёдор.

Он уже направился в сени. Степаныч задержал его:

— Слышь, постой-ка, расскажи мне про гостя, что с бородой был у Варнака.

— Это местный придурок. Он, в общем-то, не придурок. Скорей, прикидывается. Под дурака косит... Работать не хочет. Так вот и шатается по гостям... Все говорят: блаженный. А он играет свою роль. Его прикармливают. Он угощениям и рад.

— А кот? Его правда Борисом зовут?

— Ну да... Это я его так назвал. Поросёнок у нас был, красивый, весёлый... Борькой звали. Когда поросёнка на мясо закололи, я котёнка подобрал и Борисом назвал... А чего, нельзя? — испуганно спросил Фёдор. — Васьками ведь называют котов.

— Можно. Очень даже можно. Только мне другой Борис был нужен. Без хвоста.

Глава шестнадцатая

Новый Сантьяго и рыба, похожая на синего марлина

Август стоял в здешних местах светлый, чистый, без дождей и ветров, на зависть и утеху грибникам и рыболовам, да и всем тем, кто любил отдаваться в этот отпускной месяц русской северной природе. Однако местные жители знали, что природа, вернее, климат бывает здесь капризен, непредсказуем, и иной раз в августе может закружить метель, а по морю прокатиться настоящий шторм с двухметровыми волнами. Впрочем, это местные жители звали озеро морем. На самом деле это было огромное озеро с множеством островов.

Борису Вершинину с детства мечталось одному оказаться в море, на рыбацкой лодке, будто бы он старик Сантьяго из хемингуэевской повести, и он плывет по волнам, чтобы поймать огромную рыбу для пропитания семейства.

Сейчас, в зрелости, Борису большая рыбина наподобие синего марлина, с которой возился старик из известной повести “Старик и море”, нужна была не столько для пропитания, сколько ему нужен был сам факт поимки большой рыбины... Именно для этого отпуска, именно на эту рыбалку он и хотел приобрести снасть, которую порекомендуют ему местные рыбаки, опытные и, как правило, рукастые, способные сделать разные причиндалы к промыслу.

Борис основательно продумал свой путь по морю: он уходит на лодке на рыбалку, ловит крупную рыбину, которые водились в здешних водах, а дальше — вот самое главное и причинное... Рыба была попутным элементом, главное — Борис отправлялся в море, на один из островов, чтобы навестить Илью Гущина, того самого, которого они с Варнаком называли Отшельником.

В своё время, уже будучи режиссёром “Пегаса”, Борис часто вспоминал о повести “Старик и море” популярного Хэма (так Эрнеста Хемингуэя кратко называли многие деятели культуры). Борису казалось, что он точно угадывал замысел автора, его философию, его победный лозунг-постулат, что человека победить нельзя... Не раз, перечитывая повесть, Борис иногда ловил себя на странной мысли: ему казалось, что было бы сильнее и ярче, если бы рыбина — синий марлин — победила старика. Утащила бы старика Сантьяго далеко в море, погубила бы его и в конце концов сама погибла от ненасытных акул.

Эта собственная версия событий иногда подхватывала воображение Бориса, и он даже наперёд планировал, подспудно замышлял поставить спектакль по мотивам хэмовской повести, но с другим финалом... А почему с другим? Ведь у Хэма всё было гармоничным, философски оправданным и художественно выполненным почти безукоризненно. И всё же с другим...

Из задуманного путешествия с рыбалкой должен был выйти такой итог: Борис поймает большую рыбу и привезёт её в подарок своему другу Илье Гущину, с которым они вместе немало сломали копий, рассуждая о современном искусстве.

Почему же Борис хранил тайну этого посещения? Тут было несколько причин: во-первых, сам Илья очень просил и даже требовал от Бориса, чтобы никто не знал о его местонахождении — острове, где Илья с группой каких-то загадочных для Бориса единомышленников мечтал воздвигнуть или восстановить часовню бывшего скита; во-вторых, Борис, всё время находящийся среди людей, среди актёров, среди десятков знакомых, приятелей, друзей и недоброжелателей, хотел натуральной тишины и уединения, которое и могло предоставить ему это путешествие в далёкий северный край, да ещё и с возможностью магической рыбалки; в-третьих, он хотел сделать “шаг в сторону” от линии или пути, по которому шёл, и он почему-то верил, что в этом ему поможет мечта, тянувшаяся в его жизни с юности: поймать наконец-то удачу в виде большой рыбины на крючок счастливой блесны, а следом найти и финал задуманной сценической постановки по мотивам повести Хемингуэя.

Именно по мотивам повести, ибо на сцену выдвигалась современность. Рыбина, тот самый синий марлин, мстит за алчность человечеству, за загрязнение и уничтожение природы, за безответственную растрату ресурсов, мстит в общем-то не старику Сантьяго, а всему человечеству, а старик, хоть и невинный рыбак, как символ человека-захватчика, всё же становится жертвой этой мести, жестокой, но праведной. Однако почему потом праведную рыбу, наказавшую человечество за варварское истребление природы, пожирают хищные акулы? Именно потому, что человечество — это тоже часть животного мира, где всегда действует неумолимый закон: один пожирает другого. “А где же тогда мораль?” — спрашивал сам себя Борис, ведь у Хэма есть мораль, что, мол, человека победить нельзя. Но и у Бориса была своя мораль: сильный побеждает слабого — это закон животной звериной природы, а природа человека должна быть выше, глубже, умнее и не поглощать животную природу, а сотрудничать с ней и быть сотворителем её. Урок человечности всему человечеству…

Как бы для проверки этой метафизической версии Борис и надеялся поймать огромную рыбину в море и привезти её в гостинец Илье. Борис совсем не хотел, чтобы пойманную им рыбину съели жадные акулы, да и в здешнем море они, конечно, не водились. А главное — ему хотелось повидать и послушать мнение по поводу задуманной постановки друга, бывшего соратника Ильи.

Все эти посылы как-то причудливо переплетались в сознании Бориса, уводили его с обычной проторенной дороги, даже давали возможность обернуться на прошлое и вобрать что-то на будущее. Борис хотел понять истинные мотивы Ильи Гущина, который отошёл от искусства и даже принижал свои собственные плоды и плоды трудов бывших коллег.

Погода, настроение и расположение небольшого городка Приозёрное близ моря благоволили Борису. Гостиница на окраине, где остановился Борис, была чистенькой, малозаселённой, уютной и даже какой-то сонной. Спалось здесь Борису сладко, беспробудно. Отсыпался он пару первых дней часов по десять, а после приступил к исполнению своих замыслов.

Илья прислал Борису в письме карту. Обычную бумажную карту. Борис сфотографировал её на смартфон. Мобильной связи над морем и тем более на острове, где основалась артель Ильи (Борис почему-то так окрестил их группу) не было, так что навигатор смартфона в проводники не годился. Остров на электронной карте был изображён точечно и безымянно. Илья называл его Третьим, так как он был третьим по счёту от косы Светлой, которая полуостровом глубоко врезалась в море.

Лучше всего было добираться до острова на каком-нибудь частном катерке не из Приозёрного, а из города Петровска, но Борис отвергал этот прямой путь: он хотел сперва одиночной рыбалки, которой славилось Приозёрное, чтобы уже потом устремиться к Третьему острову со своим уловом.

Гуляя по городку, вдоль берега, возле лодочной станции, Борис поинтересовался у одного из рыбаков, загорелого бородача со снаряжением — спиннингом и подсачком:

— Подскажите, любезный, — судя по всему, вы настоящий профи, — где и как лучше порыбачить на крупного зверя? Лодку снять, снасти купить?

Рыбак рассмеялся.

— Я всего лишь любитель. Приезжаю сюда не за уловом. Так, паломник... Всё, уже отрыбачился. Завтра домой в Калугу, отпуск кончается... Посоветую вам прогуляться до хутора, километра два от Приозёрного. Там найдите деда Гришу. Он вас просветит. И лодку предоставит в аренду. Оттуда быстрей до косы Светлой добраться. Там лучший клёв. Для везучего...

Борис искренне поблагодарил любителя. Недолго думая, направился в хутор. От гостиницы нужно было идти в другую сторону — не к центру города, где была лодочная станция и причалы, а в противоположную, но тоже вдоль берега моря. Борис пересёк красивую рощу с высокими корабельными соснами и вышел к маленькому рыбачьему хутору. Место показалось ему несколько запущенным и даже не очень пригодным для отправного пункта путешествия, но случай помог ему избрать именно его.

Деда Гришу найти оказалось совсем легко. У окраинного старенького дома на лавке сидел старик с седой бородой, в посконной рубахе, словно из сказки Пушкина “О рыбаке и рыбке”, только лаптей ему не хватало; сидел он в валенках с обрезанными голенищами, невзирая на летнюю пору. В руках у него был посох. Нельзя было равнодушно пройти мимо такого персонажа. Борис ему представился. Старик ответил:

— Ежели по-культурному — Григорий Александрович. Но это больно длинно... Зови просто дед Гриша.

Борис был откровенен, рассказал деду о рыбалке и расспросил о гряде островов, которые тянулись за мысом. Сказал, что его интересует остров Третий. Про остров Третий дед Гриша особых сведений не дал.

— Третий остров — он ведь без имени. Это по порядку от мыса он третий. Приклеилось названье. На втором острове от мыса есть скала приметная. Ежли смотреть на остров издалёка — скала хорошо видна. А ежли идти по воде рядом с островом, скалу можно и не заметить. Там берег крутой, но заросший. Вот опосля этого острова будет Третий, не спутаешь. После скалы следующий.

— Дед Гриша, а скажите: на этом острове Третьем есть обитатели? — закинул удочку Борис.

— Да кто ж его знает! В море островов безымянных десятки. Туристы бывают, рыбаки останавливаются на них. А чтоб кто-то постоянно жил — не ведаю.

— А верующие люди селились на них?

— Раньше было. Когда запрещали веру, туды многие на острова молельщики выезжали... Там скиты были. Староверы, говорят, прятались. Правда, чужаков они к себе не подпускали. Таились... Сам-то я туды не хаживал. Вера не прижилась во мне... Негде было этой вере учиться. Отработал на мебельной фабрике всю жись.

— А лодка у вас есть? — приблизился Борис к делу.

Дед Гриша оживился:

— Лодка есть. И мотор есть. Можно бы и порыбачить, но на ногах я плохо держусь... Да и холодно на море. А мне мёрзнуть вредно.

— А рыба крупная в море есть?

— Есть!

— А что, если я схожу в море на вашей лодке? Одолжите мне на недельку? Я заплачу. Может, и снасть дадите? Тоже с приплатой.

При словах: “Я заплачу… с приплатой…” — дед Гриша приятно насторожился. Хотя на скупца старого дед не походил, но, видать, по-пенсионерски нечаянной денежке цену знал.

— Скоко? — с хитрецой спросил он.

— Десятку за лодку и пятёрку за снасть, — не пожадничал Борис.

— О! За такие деньги хоть до зимы катайся. Только горючее за свой счёт.

Они сговорились. Борис арендовал лодку на неделю. Лодка находилась в небольшом металлическом ангаре вроде гаража, рядом с домом. До берега совсем недалеко и немного под угор. Так что скатывалась она к воде по кругляшам, небольшим брёвнышкам, легко и просто. А чтоб обратно закатить её в ангар, у деда Гриши была приспособлена ручная лебёдка. И вообще, Борис отметил для себя, что дед был мастеровитый.

— Не течёт? — спросил Борис, оглядывая лодку.

— Обижаешь, мил человек. Она надёжная, просмоленная на совесть. — Дед Гриша, чуть прихрамывая, обходил лодку, давал рекомендации. — Ход у неё лёгкий. Моторишко слабенький, но ходячий. Прочихается и поедет ровно. Главное — бензин не забывай подливать. Бак у него очень мал. Канистра с бензином вон стоит. У меня зять этим летом хотел порыбачить, канистру с топливом привёз. Да в море так и не вышел. А снасть у меня и вправду хороша. Блёсны мне настоящий мастер делал...

Борис очень радовался этому знакомству, — как говорится, лучше не придумать. Передал деду Грише деньги со словами:

— На недельку...

— Хоть до зимы, — повторил дед Гриша. — Меня дома не будет. Я к дочке уеду. Она меня увезёт к себе в город, в центр... Как с рыбалки вернёшься, лодку в ангар загони. Замок на двери для виду висит, без ключей. — Дед Гриша всё ещё держал три пятёрки в руках. Кивнул: — Денег-то не жалко?

Борис рассмеялся.

— Для хорошего человека ничего не жалко... Подскажи, дед Гриша, как мне большую рыбину поймать?

— Коли повезёт, так и поймаешь. Тут ведь всё, как в жизни. Везёт, не везёт... Мне в жизни везло. С женой повезло. А я всё сокрушался, старый дурак. Как же, я старше её на цельных десять годов… Помру, и как она без меня? А она возьми да и помри сама раньше меня. Не повезло... — Дед Гриша вздохнул. — К центру моря не стремись... Вдоль бережка иди. За мысом лучше всего рыбачить... Там и теченья большого нет. А после мыса направляйся к островам. Скалу увидишь — значит, впереди третий по счёту остров.

— Долго ли добираться?

— Лодка не “Метеор”... За полдня потратишь. Лишь бы ураган не попутал.

— А что, ураганы бывают?

— Бывают. Иной раз нападёт, ливень, ветер, волны... Но надолго не бывает. Спасательный жилет надень... И вёсла не забудь. Подсачек возьми. Так ловчее будет большую рыбу вытащить... Мотор счас проверим... Прочихается — зафурчит.

— Что это за очередь там? — указал Борис на машину с фургоном, возле которой собралось несколько человек.

— Продтовары привозят. Раз в три дня. Можешь закупиться здесь, чтобы из Приозёрного ношу не тащить. Тут и водку продают, и хлеб. Лучше здесь закупиться. Вот рюкзак, затаришься и в лодку положишь.

Всё складывалось для Бориса путём — словечко было из словаря деда Гриши, который его снарядил, обеспечил, подсказал... Сперва рыбалка, а потом — на остров к Илье. Правда, основательных сведений про остров, про каких-то его обитателей дед Гриша не имел и сам там ни разу не был.

Накануне путешествия Борис позвонил жене, в двух словах рассказал о рыбалке, но про Илью — ни словечка. У Светланы Николаевны его товарищ Илья вызывал резкое отторжение, поэтому Борис и скрывал, что хочет повидаться с ним. Вероятно, в сознании Светланы Николаевны закрепилась чисто женская ассоциация, Борис с Ильёй могут только напиться, а творческого или какого-то другого прока в их дружбе нет. По той же самой причине она не жаловала и Варнака, видя в нём не критика и драматурга, а обыкновенного старого выпивоху, который больше говорит о театре, но мало делает... К тому же Илья в глазах Светланы Николаевны был плохим кинорежиссёром, не потянул “лямку открывателя”, быстро сдался, всех обвинил в своих неудачах и смылся куда-то в глухую глушь, выбрав жизнь неудачника-анахорета... Таковы были мысли Светланы Николаевны или чуть другие — неизвестно, но итог был определённый: Борис оберегал сведения об Илье от своей суженой. Поэтому Отшельник выплыл на свет только в расследованиях майора Воробьёва.

Итак, всё было готово к путешествию.

От гостиницы, где остановился Борис, до береговой полосы хутора, где его в ангаре ждала лодка с поклажей, пешим ходом пара километров. Чтобы отправиться рано поутру и поспеть на утреннюю рыбную ловлю, Борис поднялся за полночь, в потёмках. Надел ветровку, взял небольшую сумку с парой белья, сорочкой и свитером, из ванной захватил зубную щётку, пасту и гостиничное полотенце. Ничего, вернёт по приезде. В гардеробе оставался только его весьма приличный костюм, который и вовсе можно было не брать в эту туристическую поездку...

Когда Борис выходил из номера, у него было радостно на душе и как-то тревожно. Всплыло воспоминание из детства... Когда-то он, будучи пятиклассником, не спросившись никого, отправился в путешествие. Дома сказал, что едет к бабушке в деревню на велосипеде за десять километров, а сам отправился в знаменитую пещеру за пятьдесят километров от города. В пещеру он так и не попал, дома получил хороший нагоняй... Но тревожно-радостное чувство опасного приключения в душе сбереглось. И теперь словно эхом отозвалось в сознании. Но про нагоняй вспоминать не хотелось.

Вместе с тем странная мысль-вопрос выстрелила вдруг в мозгу: “Вдруг он сюда больше не вернётся? Может, и костюм забрать? Нет! Костюм он потом заберёт... И всё же надо присесть на дорожку…” Борис сел на край кровати, огляделся.

За окном были лёгкие, чуть заметные, светлые ранние сумерки. Помимо тревоги, ещё одна волна — волна радости подхватила Бориса. Как здорово: он едет на море к заветной своей мечте — на ловлю большой рыбы, а потом его ждёт путь на загадочный остров к давнему другу, который живёт в первозданной природе, отвергнув достижения цивилизации, ведь там даже сотовой связи нет!

— Ну, — сказал сам себе Борис. — Доброй дороги! — и как-то само собой прибавилось: — С Богом!

Борис вышел из номера, спустился на первый этаж. На стойке администратора никого не видать. Борис приподнялся на носочки: администраторша мирно спала на коротком диване, поджав ноги. Он не стал её будить, тихо положил ключ на стойку и без шума вышел в дверь, придерживая её, чтобы не скрипнула и не грохнула.

Дышалось вольно. Утро казалось чистым и одухотворённым, как бывает в детстве или юности с приходом первой любви и симпатии к однокласснице...

До берега он шёл с лёгким сердцем. То, что его всегда занимало: театр, пьесы, актёры, постановки, театральные неудачи и удачи — отодвинулось куда-то в прошлое. Он понимал, разумеется, что всё это совсем рядом, но близкое будущее виделось ему неизвестным и радостным. Там, в близком прошлом, было шумно, многолюдно, многоголосо, многоспорно, а здесь сейчас было тихо, одиноко, даже счастливо. По жене он тоже не скучал: время от времени и от жены, пусть и любимой, надо отдыхать...

Дед Гриша уже ждал его у дома, помог Борису спустить на воду лодку и благословил:

— Успехов тебе! И рыбину, какую хошь!

— Спасибочки! — ответил оптимистично Борис. — Лодку по приезде в ангар загоню. Не беспокойтесь!

Над восточным горизонтом высветлело. Солнце было уже где-то под самым-самым краем земли. Чихнув, взбрыкнувши, негромко заторкал мотор лодки на холостом ходу. Запах выхлопного газа и синева окружили корму.

— Поехали! — по-гагарински подбодрил себя Борис и добавил газу.

Свежий ветер ударил в грудь. Хорошо-то как! И почему он, Борис, человек, способный себе позволить многое, раньше не мог организовать такое удовольствие? Нельзя ничего откладывать! Так ведь и жизнь пройдёт в потоке театральном, придуманном, лицедейственном. А утро вон какое славное!

Направление было на восток — туда, где всё ярче и краше горел предсолнечный горизонт. Вскоре поднялось и солнце, ослепительно-жёлтое, большое, тёплое и радостное, как сама жизнь...

Новые нежданные чувства первооткрывателя согревали Бориса в это утро. Лодка несла его, вернее, плыла она не очень и быстро, но все же встречный ветер трепал волосы Бориса. Вдалеке, ближе к берегу, разглядел он ещё пару лодок: должно быть, тоже рыбаки вышли на промысел.

— Пора, — приказал Борис сам себе и несколько изменил курс.

Местные вышли на ловлю, стало быть, и ему утренний клёв упустить нельзя. Лодка прошла мимо выступающего в море мыса, обогнула его, повернула ближе к берегу. Дед Гриша говорил, что за мысом иной раз “улов бывает знатный”.

Борис выбрал место метров за триста от берега, который зелёной лентой ивняка примыкал к воде. Заглушил мотор. Огляделся вокруг. Глубоко и сладко вдохнул чистейшего морского воздуха, поднял голову к небесной синеве — облаков не было, вернее, лишь тонкие облачка замаячили на краю неба, словно прозрачный дым от душистой тонкой сигареты, которую закурила милая женщина в белой шляпке за соседним столиком в летнем кафе... Борис рассмеялся придуманному образу — этакой метафоре, возникшей спонтанно. Взялся за дедовский чехол со снастями. Казалось, вода здесь тихая, течение не чувствуется, почти заводь, тут и будет первая Борисова проба... Уже приподнялось солнце — лёгкая рябь на воде и золотые блёстки.

Он расчехлил снасти и, не мешкая, подгоняя себя, — дескать, нельзя рисковать утренним клёвом, когда рыба очень голодна и хватает всё, что движется, — забросил блесну спиннинга. С первого раза получилось не очень... Со второго раза ему тоже не понравилось. Всё падала блескучая наживка, казалось, слишком близко от лодки. Зато с третьей попытки всё получилось: сверкнув на солнце, блесна с трёхзубым крючком полетела далеко, особо крепкая леска вытянулась струной. Мелочь Борис ловить не собирался, потому и снасть была особенная.

Не надеясь на скорую поклёвку, Борис решил устроиться поудобнее, открыл рюкзак, стал отыскивать там солнцезащитные очки, держа при этом удилище одной рукой. Вдруг он почувствовал, что удилище его тянет. Поднялся во весь рост, чтобы разглядеть путь лески. Инстинктивно он догадался, что клюёт рыба. Возможно, даже та самая, о которой он мечтал… Вдруг она враз нашла его — с первой попытки! Катушка спиннинга вдруг стала стремительно распускаться, и Борис в счастливом изумлении поскорее хотел её затормозить, поводить свою добычу, измотать и потом вытянуть к себе в лодку. Потрясение и восторг охватили его.

Однако из всей задуманной череды действий ему удалось выполнить только первое — удалось катушку спиннинга заблокировать, а дальше... А дальше Борис провалился в полушоковое пространство. Рыбина оказалась, видать, и в самом деле нешуточной, возможно, даже огромной и безумно сильной, живучей: она рванула леску, удилище прогнулось, и Борис, который до сих пор стоял в лодке, вертлявой, не плоскодонке, и не имел устойчивости сидячего рыбака, колебнулся, потерял под собой основу, а затем, сам того ещё не осознавая, от нового рывка рыбины полетел за борт. Через секунду он был в холодной, даже ледяной воде. Спиннинг он машинально выпустил рук — это было естественным актом самосохранения. Когда Борис всплыл, ему вспомнился наказ деда Гриши:

“Ты, милок, спасательный жилет надень. С водой не шутят”.

Да Борис и не шутил, он просто не успел надеть этот рыжий спасательный жилет! Плавать Борис умел, но ведь он был в одежде, да и вода здешняя — не то, что подогретая водичка в московском бассейне или на турецком летнем Средиземноморье. Вода здешнего моря пронзила его холодом, сдавила грудь, ноги охватила внезапная судорога. О рыбине Борис и не вспомнил в первую минуту своего купания. Его ужаснуло то, что лодка оказалась достаточно далеко от него. Да, он сам непроизвольно оттолкнул её, падая в воду. Но вместе с тем, казалось, её ещё и понесло от него какое-то течение.

— О-о-о! — вскричал Борис и, стесненный одеждой, что было сил, погрёб к лодке.

Он плыл, усиленно работал руками, и ему совсем не чудилось, а на самом деле было так: лодка от него отходила, он приближался к ней, а она понемногу отодвигалась. Это было явно течение. Борис изо всех сил боролся со стихией, трясся от холода и даже какого-то панического страха, нахлынувшего на него. И наконец, запыхавшийся, смертельно уставший и продрогший, добрался до лодки, вцепился обеими руками в борт. Всё, спасён!

Нет, биться за свое спасение ему пришлось еще долго. Борис барахтался, пытаясь забраться в лодку, но она сильно кренилась и могла через борт зачерпнуть воды, то есть была опасность, что лодка “захлебнётся” и пойдёт ко дну. Одна, две попытки, три — всё было бесполезно. Отяжелевший, уставший, замёрзший, Борис ещё долго крутился возле лодки, пока не подобрался со стороны кормы и с огромным трудом забросил на неё сперва ногу, а потом рывком взобрался на борт, перевалился и упал на дно лодки.

Вскоре Борис почувствовал озноб: ветерок дунул, и всего его прохватил холод. Отдышавшись немного, Борис принялся стаскивать с себя сырую одежду: надо было переодеться в сухое, чтобы не простыть. Хорошо, что он взял с собой смену белья, а на корме под сиденьем, в багажном отсеке, у деда Гриши оказались резиновые сапоги с портянками, ватник и брезентовый дождевик.

Борис изо всех сил боролся за выживание: переоделся в сухую одежду, старался согреться и пока почти не думал о рыбине, которую он не только прошляпил, но она устроила ему ещё и такую хорошую физическую и моральную взбучку. Утешая себя тем, что не утонул, не перевернул нечаянно лодку, когда пытался забраться в неё через борт, он благодарил судьбу, что остался жив. И ещё у него был спасительный запас водки, которая в данный момент была ему просто необходима как лекарство: только алкоголь мог согреть его сейчас и сбить стресс.

Из горлышка Борис залпом выпил почти треть бутылки, с таким расчётом, чтобы тело погрузилось в алкогольное тепло, закусил огурцом и хлебом. Посидел минут десять в отупении, выпил ещё граммов сто, опять закусил огурцом и хлебом, откусывая его прямо от буханки. Затем почувствовал приливающее изнутри тепло и вместе с теплом какую-то незнакомую смертельную усталость. Он лёг на дно лодки, завернувшись в брезентовый дождевик.

“Экий наивный ты человечище, — думал Борис в медлительном хмельном темпе, — захотел этак с лёту поймать большую рыбину, повторить сюжет Хэма, ни с кем и ничем не считаясь... Так ведь то была всего лишь повесть, выдумка, а здесь жизнь. Жизнь требует опыта, усердия и трудолюбия... Реальность выше мыслей человека. Вон Достоевский как своего Раскольникова наказал! Тот хотел только старуху процентщицу угрохать, а ему ещё и её сводную сестру пришлось порешить... Человек предполагает, а располагает Бог. Какое мальчишество обуяло меня и понесло в море... А ведь я мог запросто утонуть... Слава Богу, кажется, обошлось...”

Борис, настрадавшийся в холодной воде, а теперь согревшийся и немало охмелевший, скоро уснул, разморенный теплом изнутри. Он спал, поджав колени, в тесной лодке, ровным сапом оглашая надводную тишину. Снился ему сумбурный, красочный сон. Будто бы он тащит на цепи огромную рыбу из моря. Сам стоит на берегу и тащит её, а она бьётся в волнах, струной натягивает цепь, и Борису кажется, что цепь сейчас оборвётся… И тут он выхватывает из кармана револьвер (такой револьвер в качестве реквизита был у него в одной из постановок, но то был просто муляж, а здесь — боевое оружие) и палит в эту рыбину, которая плещется около берега, попавшись на цепь, и рыбина эта рвётся изо всех сил, хлещет хвостом и плавниками по воде, а пуль не боится... Вот и последний выстрел, а рыбина жива и ещё сильнее стала, выше выпрыгивает из воды, бьёт хвостом, и волна катится от неё на берег, и брызги, холодные, крупные брызги летят Борису в лицо...

Борис проснулся. Он машинально закрыл лицо рукой. Сперва он услышал непривычный шум — шёл дождь, ливневый, грозовой, а потом уже почувствовал на своём лице капли этого нежданного дождя.

Такие короткие ливневые грозовые дожди бывали над морем часто. Набежит тучка, прольётся дождём, взбунтует море мелкими волнами, а вскоре опять засияет солнце. Так было и сейчас. Там, где в лодке сидел Борис, шёл дождь стеной, а на горизонте было светло, солнечно и никакого ливня.

Борис привстал, огляделся. Сквозь мутную пелену окружавшего его дождя он не увидел берег мыса. Вернее, берег оказался с другой стороны и очень далеко от лодки. Вероятно, его далеко отнесло течением, а возможно, лодку даже развернуло.

“Да-а, дела...” — потряс головой Борис и ощутил резкую головную похмельную боль.

Борис опять взял бутылку водки, отпил из горлышка ещё граммов сто, закусил хлебом, запил водой и теперь уже пристально, предметно осмотрелся, оценивая ситуацию. Сколько же он спал? Наверное, долго, ведь из гостиницы он ушёл так рано, что поспать ночью ему удалось не больше пары часов... Тут Борис впервые вспомнил о своём смартфоне! Он суетливо, лихорадочно стал обшаривать карманы сырой куртки, оглядывать лодку. Он всё обыскал, но смартфона не нашёл. Пришлось ему признать всю фатальность происшествия: оказавшись в воде, он сражался со стихией за своё спасение, отчаянно стремился забраться в лодку и не почувствовал, не понял, когда и как потерял смартфон. Этот удар-утрата был покрепче, чем утрата рыбины, утащившей в море и спиннинг, и мечту о богатырском улове. Мобильная связь здесь не работала, но смартфон был необходим. Без него в современной жизни, казалось, и вовсе не прожить!

— Врёшь — не возьмёшь! — выкрикнул Борис этой злой коварной рыбине, которая нанесла ему урона больше, чем здоровенный марлен старику Сантьяго! И даже в припадке самоиронии погрозил кулаком своему марлену.

Борису и в самом деле стало казаться, что в его несчастьях виновата эта таинственная невиданная рыбина. Она магически притягивала его к себе все эти годы, затем, когда он оказался в одном шаге от неё, она коварным рывком сбила его с ног, после чего он чуть не утонул в студёных водах моря, потом еле забрался в лодку и выронил при этом смартфон. Рыбина как будто играла с Борисом. Но всё ли она уже отыграла? Вдруг что-то приготовила ещё…

Разумом Борис понимал, что это череда злых случайностей, но разум — одно, а подсознание и интуиция подсказывали ему нечто иррациональное, метафизическое: рыбина, за которой он охотился, обратилась демоном, и её проделки, может быть, ещё не закончились. Даже грозовой дождь — это, скорее всего, тоже напасть, присланная или наговоренная призраком-рыбиной... В повести Хэма рыбина наказывает старика на протяжении всей истории.

— Ну что ж, посмотрим, кто кого! — сказал вслух Борис и снова потянулся к бутылке с водкой, чтобы расслабиться и отлежаться, пока тарабанит дождь и над морем серая муть; но просвет неминуем — горизонт светел, солнечен.

Мысли Бориса путались, но заснуть он уже не смог.

Наконец лодку осветило солнце, дождь иссяк. Борис умылся и перекусил.

Хватит думать о глупостях! Снасти больше нет — ну и чёрт с ней, с этой рыбиной! Надо двигать к Илье.

Борис развернул бумажную карту, чтобы сориентироваться. Нужно было определить своё местоположение. Пока он спал, лодку развернуло, и теперь берег мыса был не на западе, а на северо-востоке. Не имея часов, Борис по солнцу пытался определить стороны света. Наконец он решил, что лучше вернуться к мысу и начать заново свой путь от мыса до Третьего острова. И тут опять вплыла в сознание чертовка-рыбина, ведь это она его запутала...

К счастью, мотор завёлся быстро. Почихал-почихал, и схватило, заурчал. “Да, начнём сначала. Сперва поплывём к мысу. Правда, путь теперь к Третьему острову удлинился и, судя по карте, был неблизким. Но и торопиться некуда. Остаётся только наслаждаться тем, что даёт природа”, — так рассудил Борис и ещё раз показал кулак в сторону моря, куда ушла вредная рыбина вместе со спиннингом. Ей тоже завидовать не хотелось, с тройным-то крючком в пасти...

Борис крутил головой во все стороны. Ему всё же казалось, что он движется не совсем правильно. Объяснение было простое. Прежде он видел вдалеке — оно едва угадывалось на горизонте — движение разных судов, возможно, и на подводных крыльях, поскольку они двигались очень быстро; иногда мелькали и быстроходные катера, которые гордо рассекали воду, а у некоторых можно было различить задранный вверх нос. Они разгоняли от себя волны, которые, угасая, слегка били в борт лодки Бориса. Теперь же поблизости не было видно ни судов, ни лодок. И то место, к которому стремился Борис, чтобы пойти прежним путём, оказалось совсем не тем местом: у мыса как будто не было окраинного берега на южной стороне.

Борис снова уткнулся в карту, чтобы разгадать с её помощью своё местоположение. Он не испытывал страха или отчаяния, но у него появилось осознание того, что он слишком легкомысленно отнёсся к своему морскому путешествию, даже не взял ни часы, ни компас и плохо слушал деда Гришу, который объяснял, что идти надо левым бортом вдоль гряды островов. На втором по счёту от мыса острове Борис должен был увидеть скалу — это было знаком, что следующий остров — Третий, тот самый, что был ему нужен. А чтобы увидеть скалу, нужно идти в некотором отдалении от гряды островов, иначе вся береговая линия будет сливаться, и не удастся разобрать, где кончается один остров и начинается другой. У островов были заливы, и берег залива можно было принять за окраинный берег острова.

Солнце уже миновало зенит. Начальную точку своего маршрута, после того как прошёл мыс, Борис так и не определил. Оказалось, в море заблудиться проще, чем в лесу.

Ну и пусть! Борис понял, что он находится с другой стороны от гряды островов, и ему надо идти вдоль них не левым, а теперь уже правым бортом. Остров Третий был невелик, судя по карте, да и до трёх считать Борис умел хорошо... В конце концов, он же пойдёт не в открытое море, а вдоль берега островной гряды.

Всё казалось логичным, хотя мысли и были с некоторой пьянцой. Если новый путь окажется чуть дальше, не страшно. Канистра с бензином была при Борисе в лодке и была по-прежнему полна.

“Топлива и туда, и обратно хватит”, — утверждал дед Гриша.

“Главное — туда добраться”, — сказал себе Борис словами деда Гриши. Зачем делать лишний крюк? Пойдём вдоль островов правым бортом. Карта обмануть не может.

Борис медленно продвигался по морю вдоль берега, крутил головой, заглядывал в карту. Время от времени сам над собой подтрунивал: ну что, поставил пьесу “Старик и море” на натуре? Вот тебе и рыбина!

В какой-то момент Борису показалось, что он уже очень долго идёт на лодке по морю, но ещё не добрался и до восточной окраины первого острова. Ориентироваться по солнцу он мог, но не очень точно, а высокая скала второго острова, о которой говорил дед Гриша, и вовсе могла не появиться, ведь Борис плыл с другой стороны островной гряды. Спросить о своём местоположении ему было не у кого. Ни прогулочных, ни рыбацких катеров или лодок нигде не было видно. Всё-таки напрасно он пошёл правым бортом, дед Гриша говорил, что нужно идти левым вдоль островов. Неужели назад возвращаться? Это же опять несколько часов. Да и вечер был не за горами. Солнце как-то подозрительно быстро садилось. На воду ложилась красивая блистающая дорожка из золотых солнечных ракушек. Красиво, конечно, но где нужный остров?

Борис не стал менять курс, догадываясь, что его застанет в море вечер, а за ним и ночь... Нет уж, лучше идти вдоль островов, чтобы в крайнем случае в любой момент можно было свернуть к берегу и остановиться на ночлег, благо и топорик, и спички, и еда, и выпивка имеются. Ничего страшного. “Туристы так и делают”, — успокоил себя Борис и, не сбавляя хода, пошёл дальше вдоль берега, вперёд. Поглядывал на тянувшийся справа заросший лесом берег. Иногда показывались прогалы в лесу, возможно, это были заливы, но возможно, что это была оконечность острова. Иногда Борис порывался свернуть, чтобы подойти поближе к берегу, но карта упорно показывала, что между островами достаточно пространства, и пропустить такой прогал практически невозможно. И наконец-то — Борис даже вскрикнул от радости! — остров Первый кончился, лодка вышла на простор, а впереди замаячил зелёным пятном второй по счёту от мыса остров в гряде.

Он и сам не понял, почему продолжил путь, не меняя курса. Казалось бы, надёжнее было выйти на другую сторону гряды и идти курсом, который указал ему дед Гриша, но Борис шёл своим курсом — правым бортом к берегу. Тут что-то было такое, что и объяснить, пожалуй, было невозможно. А вдруг это рыбина сбивала его с толку и подзуживала подсознание: мол, не надо менять курс и метаться между островами...  И тут перед Борисом открылась удивительная красота второго острова. Вдоль берега были навалены валуны, камни, а сам берег был скалистым, почти отвесным; наверху выступали чередой высокие сосны — тот самый корабельный лес; их ровные высокие стволы сейчас были ярко-рыжими от солнца, которое опускалось за окоём и уже из-за спины Бориса дарило свой волшебный свет всему пейзажу. Вид был зачаровывающий.

Борис мельком подумал: “Даже ради этого стоило отправиться в такое путешествие”. В душе у него ещё вполне хватало оптимизма, несмотря на первые существенные потери. Он будто вступал в какую-то схватку то ли с природой, то ли с обстоятельствами, то ли с самим собою, словно испытывая себя, проверяя свой инстинкт самосохранения.

Оптимизма у Бориса поубавилось, когда мотор стал чихать, а потом и вовсе заглох.

Борис скрутил крышку бачка и понял, что бензин кончился. Стоп! Как же он пролопоушил! Дед Гриша предупреждал его: “Топливо заливай, пока мотор не остыл, и старайся до дна не доводить, лучше лишний раз подбавь. Не любит он, когда до последней капли...”

Тут было какое-то новое препятствие на пути к Илье. “Что-то, может, опять рыбина вытворяет?” — подумалось Борису, и он расхохотался. Мистика, чёрт её побери!

Осторожно, даже с опаской Борис заливал в горловину бачка из канистры сладко пахнущий бензин. Опасения оказались не напрасными. Мотор не хотел заводиться даже после того, как бак был наполнен доверху. Благо в канистре ещё оставалось немало топлива.

Сперва Борис ласково, с приговором обращался к мотору: “Заводись, родной!” — и дёргал приводной тросик мотора, но тот даже не чихал и не спешил заводиться. Потом Борис стал дёргать тросик ожесточённо, а через час мучений уже приступал к мотору со звериным оскалом, кричал на него: “Что ж ты, гад, не заводишься?!..”

Пора было подавать сигнал SOS! Борис нацепил на весло белую футболку и приспособил это сооружение на корму: вдруг кто-то увидит знак бедствия. Уставший, он сел на корму, пригорюнился, тупо глядя в карту, которая не приближала его к цели, поскольку не было движения. Рука Бориса вновь потянулась к бутылке с водкой: там ещё оставалось на донышке. Но он остановил себя: нельзя! Положение нешуточное.

Остров второй заканчивался — это Борис видел, понимал, что следующий остров для него спасительный. Но как до него добраться. Вёсла... Но это же далеко! А сидеть здесь — выйдет близко? Глаза боятся, а руки делают. Как мудр был дед Гриша, который положил в лодку матерчатые перчатки! Дед наверняка понимал, что и вёсельным ходом вдруг придётся идти...

Борис вспомнил, что в лодочном ящике он видел старенькую металлическую линейку. По карте он отмерил то расстояние, которое, как ему казалось, надо пройти вёсельным ходом. Ничего страшного, если масштаб карты не врёт. Пара часов... Чуть больше, может. Засветло до острова Третьего можно дойти... Получалось очень даже неплохо. Да, Борис скорее всего, промахнётся и причалит к острову не там, куда бы следовало, но это не так страшно — там уже будет суша и там, на острове, который невелик, его спаситель Илья.

Борис взялся за вёсла. Грести было непривычно и тяжело. Он в юности садился не раз на вёсла, но прошло много лет, да и лодка с мотором всё же не для вёсельного хода предназначена, её вес не был рассчитан на человеческую тягу. Лодка продвигалась медленно. Борис держал курс на ближайший выступ острова Третьего.

Смеркалось. Берег острова Третьего приближался медленно, вернее, лодка шла медленно, но не безнадёжно, с каждым гребком Бориса цель становилась всё ближе и ближе...

Во время передышки Борис уже, скорее, по привычке подёргал заводной привод движка — безрезультатно. Решил передохнуть. Оглядеться, взвесить свои шансы... Он не очень-то верил в провидение, в неизбежную тропу судьбы, но сейчас ему суеверно казалось, что за его путешествием кто-то наблюдает, кто-то незримой силой ведёт его по этому случайно выбранному маршруту, и на маршруте как будто то и дело подставляет подножки... Рыбина, изменение курса, заглохший мотор — всё это походит, впрочем, и на обычную случайность. Но что такое случайность? Кто не ищет случайностей, они с тем и не происходят... Есть просто случайность (поскользнулся — упал...), но есть намеренная, избирательная случайность, к которой сам человек идёт, словно ищет её, тогда она, эта случайность, и клюёт человека.

Ничего не оставалось делать, как снова браться за вёсла. Борис устал, и теперь уже мечтал не столько о встрече с Ильёй, сколько о том, чтобы причалить к берегу, развести костёр, поесть, выпить с устатку и переночевать без приключений.

Солнце зашло, опустились над морем сумерки, но пока ещё не потёмки.

Измученный Борис приблизился к ближней оконечности острова Третьего. Нужно было где-то выбраться на берег, но остров казался таким неприступным... Береговой прибрежной ленты почти нигде не было видно: вдоль берега громоздились скалы, поросшие густым береговым лесом, кое-где грозно торчали из воды огромные камни, наличия пляжа с зонтиками от солнца нигде не предполагалось... Борису пришлось пройти вдоль берега ещё немало, прежде чем он наконец сказал себе: всё, здесь причал. Он выбрал относительно пологий лесистый берег и повернул к нему. Сначала он несколько раз ткнулся носом лодки в невидимые в сумерках подводные глыбы, но всё обошлось: лодка подчалила к острову. Борис кинул вёсла...

Махонький не заросший лесом фрагмент суши дал ему возможность приткнуться к острову, высадиться. Расположиться на берегу было негде, но ещё до темноты можно было подняться выше по склону и там найти себе пристанище на ночь.

Борис выгрузил всё, что было нужно для ночлега: одежду и пропитание. Потом долго мучился, возился с лодкой, затаскивая её носом на маленький клочок суши у подножия скал. Пришлось привязать лодку даже не к дереву, а обернуть её короткую цепь вокруг небольшого валуна. Он понадеялся на то, что лодка наполовину была вытащена на сушу, и даже такая сомнительная привязь будет пусть и ненадёжна, но все же будет какой-никакой страховкой.

Нагрузившись поклажей, Борис потихоньку, шаг за шагом, хватаясь за ветки деревьев, стал пробираться наверх. Путь был тяжёл, хотя подъём был не очень крутой и не слишком заросший, без каменных выступов и отвесных скал. Других вариантов всё равно не было, и Борис с твёрдой решимостью, собирая остатки своих сил, поднимался наверх, чтобы найти хотя бы маленькое плато для ночёвки. Подъём наконец закончился, и Борис выбрался на поляну с небольшим уклоном, где вполне можно было развести костёр. К тому же здесь лежало поваленное ветром сухое дерево, и можно было разжиться сухими ветками.

Темнело быстро, на небе появились звёзды, взошла серебряная луна. Нужно было поторапливаться: набрать хвороста, запастись топливом на ночь, благо у Бориса с собой были и топорик, и нож. И главное — спички.

С поляны в просветах между деревьями при лунном свете Борис хотел разглядеть внизу на берегу свою лодку, но заросли не давали её увидеть.

Больше лодку Борис никогда не увидит. Не доведётся её увидеть и деду Грише…

Глава семнадцатая

Сыщик в деле

Майор Воробьёв прибыл в город Приозёрное поездом. Аэропорта здесь не существовало, вернее, был когда-то для местных авиалиний, ещё при Советах. Поначалу Воробьев зашёл в районное отделение полиции, представился начальнику, а после встретился со следователем, который вёл уголовное дело о пропавшем гражданине Вершинине Б.П.Следователь был молод, почти мальчишка. Младший лейтенант Сухов.

— Это здорово, что вы приехали, — порадовался он. — Я не знаю, где и как его искать… Как в воду канул.

— Может быть, и канул, — сказал Воробьёв. — А не мог он где-нибудь заблудиться?

— Мог! Всё могло произойти. К нам едут со всей страны рыбаки, туристы, альпинисты, фотографы, художники... Люди частенько теряются. Каждый год такие случаи. Если бы они предупреждали МЧС, куда и зачем плывут... Или нас хотя бы ставили в известность.

— Ясно.

— Никаких следов по Вершинину. Труп не найден... Вот протоколы опросов. Вот протокол осмотра гостиничного номера и тому подобное... Товарищ майор, вы человек опытный, из столицы. Сами всё осмотрите. У вас взгляд острей... Номер в гостинице никому так и не сдавали. Все его вещи там остались.

— А как же лодка, вроде нашли?

— Лодку нашли, но это не та лодка. У нее владелец нарисовался. Никакого Вершинина он не знает... И эмчеэсники на вертолёте все ближние окрестности осмотрели, лодки не нашли. А всё море не облетишь… Десятки островов, пространства огромные. О пропаже лодки никто не заявлял... Есть один любопытный эпизод: цыганка, наша местная, с рынка, нагадала, что он, этот режиссёр ваш, жив... Говорит, жив, а где жив — не знает.

— Камеры наблюдения... Где-нибудь он отметился?

— У нас не Москва. Камер почти нет. Да и ночь была... На камерах он нигде не засветился.

— Он мог из другого места в море стартануть, не из Приозёрного?

— В принципе мог. Но он на рыбалку наверняка с поклажей шёл. Наша лодочная станция самая близкая и большая. Куда он попрётся...

— Такси?

— Такси и частников я проверил... Никто его не подвозил.

Разговор для Воробьёва следственных находок фактически не принёс. Он даже понял, что парень, этот молодой следователь Сухов, загружен текучкой, и человеком, пропавшим где-то, заниматься у него и времени нет.

— Ладно, — сказал Воробьёв, вкладывая в это простое слово непростой многослойный смысл: ничего не попишешь — трупа нет, свидетелей нет, подозреваемых нет. Что с этого юного летёхи возьмёшь, он ни в чём глубоко и не копался.

Из полиции Воробьёв отправился в гостиницу, из которой ушёл в неведомое режиссёр театра “Пегас” и в которой сам майор хотел остановиться.

Обустроившись, Воробьёв обследовал номер Бориса. Директор гостиницы опечатал номер и оставил на месяц, имея в виду, что впоследствии вещи клиента сдадут куда следует. Странными показались Воробьёву несколько фактов: почему пропало гостиничное полотенце? Вряд ли Борис собирался купаться, вода в море холодная; стало быть, он брал полотенце с расчётом принять душ, и в ванной не нашлось зубной щётки и пасты — это тоже говорило о том, что Борис собирался куда-то на несколько дней; по словам жены Бориса, он известил её, что отбывает на несколько дней. Ночевать в лодке он вряд ли собирался. Значит, он собирался куда-то поехать, где-то переночевать. В номере не оказалось и нижнего белья. Воробьёв для себя сделал вывод: постоялец уходил из номера на несколько дней и, похоже, не только на рыбалку.

К кому Борис мог отправиться? К женщине? Случайное знакомство и любовь? Сомнительно. Паломничество? Это подходит. Опять всплывает упомянутый в разговоре с Варнаком Отшельник. Кто он, где этот Отшельник?

Однако почему-то на городской лодочной станции утром никто не видел Бориса, хотя несколько лодок с рыбаками отправилось в тот день на ловлю рыбы. Воробьёв ещё раз “прощупал” номер. Почему Борис взял в поездку костюм? Наверняка он собирался в гости или на переговоры, или на свидание. Костюм, сорочка, галстук остались в шкафу.

Ключ от номера Борис оставил на стойке. Дежурившая в то утро администраторша утверждала, что он положил ключ на стойку, вышел из гостиницы и пошёл по дорожке, которая ведёт к морю, к лодочной станции. Но почему на лодочной станции его никто не видел? Дошёл ли он до неё? Или это был отвлекающий манёвр? Почему не исследовали данные со всех камер наблюдения? Возможно, их в городе мало... Эмчеэсовский вертолёт кружил над предполагаемым местом рыбалки Бориса. Но Борис, возможно, и не был на рыбалке. Но не исключается, что он мог и утонуть. В тот день было две грозы: дневная и ночная. Слабый шторм...

Воробьёв раскрыл карту местности. В море было множество небольших и больших островов. Вероятно, на некоторых островах есть скиты, закрытые общины, сообщества, даже не исключено — секты. Эти места исторически притягивали людей верующих, которые спасались “от света”, от преследования или просто хотели жизнь свою посвятить молитве... Эта версия вполне пригодная. Надо всё же поискать Отшельника, который лишь промелькнул в переписке Бориса и Варнака. Но Варнак сейчас в больнице, Степаныч так пока и не смог с ним встретиться и поговорить. Одна случайность накладывается на другую. Такое тоже бывает.

По обыкновению, Воробьёв пускался в диалог сам с собой, символически деля своё сознание на двоих: оптимист и визави оптимиста. Так ему казалось легче добраться до правды. Вернее, открыть преступление. Пока виновника преступления не было. Даже непонятно, имел ли место факт какого-то преступления.

Воробьёв старался поточнее вспомнить тот момент переписки Бориса и Варнака, где они рассуждали о чертях. У Варнака был какой-то особенный намёк о том, что всё светское искусство — это низкий жанр, трепыхание без больших идей и высоких экзистенциальных чувств (экзистенциальных — это слово Воробьёв запомнил), светское искусство — это развлечение, лицедейство, игра, обман... а вера, религия — это органичное природное влечение и искусство высшего, внеземного, внецивилизационного, метафизического, сакрального смысла (сакрального — это тоже Воробьёв запомнил). Поэтому Варнак безапелляционно поддержал Отшельника, который называл чертями деятелей культуры из того злополучного письма в поддержку окаянных шлюшек, которые плясали в храме Христа Спасителя.

“Отшельник, Отшельник”, — повторял про себя на разные мотивы Воробьёв Первый и Воробьёв Второй. Он един в двух лицах расхаживал по гостиничному номеру Бориса. Остановился у окна. В сквере напротив стоял бюст какого-то деятеля. Курчавый, с бакенбардами. Да это же Пушкин! И улица Пушкина, на которой находится гостиница. Пушкин, Пушкин… Он, когда находился в южной ссылке, говорят, тоже пропал на несколько дней. Закутил с цыганами, влюбился в какую-то черноглазую соблазнительницу...

“Отшельник, Отшельник... по одной из версий русской истории, пожалуй, самым известным отшельником был Александр Первый. Предание гласит, что он уехал в Таганрог и там подстригся в монахи...” — подсказывал Воробьёв Первый.

“Ну нет, исторические персонажи вряд ли подходят, — утверждал Воробьёв Второй. — Разве не помнишь случай с пропавшим художником? Это больше подходит на случай с Вершининым”.

“И всё же — Отшельник!” — заявил Воробьёв Первый.

“Хорошо, предположим, Отшельник, — рассуждал Воробьёв Второй. — Ну какого черта Борис сидит у этого Отшельника, не подавая никаких признаков жизни? Отшельник версия хорошая, но мистическая. Может, Бориса там и грохнули?”

Следователь Воробьёв собрался на городскую лодочную станцию, чтобы поговорить с местными рыбаками. Но прежде поговорил с администраторшей Кочуровой, которая дежурила в ночь ухода режиссёра.

— Что было в руках у Вершинина? — спросил Воробьев.

— Не помню. Я дремала. Спросонок и не обратила внимания. Он ключ на стойку положил и ушёл.

— Как он был одет?

— Не помню... Я на диване сидела. Да и сумерки ещё были. Темно. Лампа только настольная горела.

— Двери стеклянные, в какую сторону он пошёл?

— Темно было... Я не видела. Кажется, в сторону лодочной станции. Я всё уже нашенскому следователю рассказала.

“Не видела, не знает, темно было, — подумал Воробьев Первый. — Человек с грузом рыбака ей бы запомнился...”

“Отвяжись от неё. Она спала как сурок, тут и думать нечего”, — ответил мысленно Воробьёв Второй.

На лодочной станции, к которой примыкал городской рынок, где шла продажа и местной рыбы, Воробьёв поговорил с несколькими мужчинами, но толку от этих разговоров вышло немного. Никто не видел, не помнит “московского рыбака”... Про паломников они тоже знали очень мало. Вернее, их тут бывает немало, но никто на них не заглядывается. Основной же базой для паломников и туристических судов был другой город — районный центр Петровск, а это было аж за двести верст от Приозёрного. Для охоты, рыболовства, туризма здесь был рай, десятки неосвоенных лесистых островов, на которых когда-то селились изгнанные общины староверов и других воцерковлённых людей, отрешившихся от мира.

Воробьёв прогулялся по рынку, увидел цыганку. Он, в общем-то, и хотел её отыскать.

— Погадаешь мне? — спросил Воробьёв крупную пожилую загорелую, с тёмными усишками, броско разодетую цыганку.

— Денежку давай! — доброжелательно проговорила цыганка.

Воробьёв не пожалел “денежку”: дал ей сразу пять сотен одной бумажкой.

— О! — воскликнула старая цыганка и остро, цепко, как-то язвительно и даже нагловато заглянула Воробьёву в глаза, даже словно бы в его душу. Заговорила быстро, ровно, будто горный ручей журчал: — Человек ты очень умный, самостоятельный. Но тебе не хватает любви. Ничего, скоро ты встретишь свою любовь, и впереди у тебя будут счастливые, беспокойные дни и ночи. Голову ты не потеряешь от своей любви, но испытаешь немало счастья. Не бойся счастья, лови и держи крепко свою птицу удачи...

Воробьёв понял, что она словно заученную роль играет и текст отшлифован безукоризненно.

— Мне, собственно, не о своей судьбе хочется поговорить. О судьбе моего друга. Потерялся он. Вот был в этом городе и потерялся. Три недели уже ищу его, и никак...

— Как звать его? — насторожилась цыганка, понимая, что её сбивают с проторённой дороги.

— Борис, а фамилия Вершинин... Жив ли он? Скажи мне, добрая гадалка, — напрямую, в лоб спросил Воробьёв.

— Жив! — темпераментно и сразу ответила цыганка. — Ищи его в другой стороне... Прощай, добрый человек. — Она резко отвернулась и пошла прочь. Догонять её и вести дальнейшие расспросы было бессмысленно.

“Вот как!” — подумал Воробьёв Первый.

“Да она всем одно и то же талдычит, — тут же возразил Воробьёв Второй. — Ты заплатил хорошо, получи сладкую лапшу на уши... Похоже, зря деньги потратил...”

От берегового рынка Воробьёв пошагал в ближайшую библиотеку. Рассудил так: “Надо найти какого-нибудь священника или краеведа. Пожалуй, лучше краеведа. Священнослужитель вряд ли болтлив. Да и этот Отшельник без имени может находиться совсем не в православной общине”.

Воробьёв нашёл здешнюю библиотеку, там познакомился и разговорился с заведующей. Представился, дескать, служба привела его сюда.

— А что, Галина Ивановна, есть ли такое место, где люди в скитах живут? Отшельники?

— Конечно, есть, — отвечала Галина Ивановна. — Это здесь испокон веков идёт. Но я не всё знаю. Они о себе рекламу не развешивают.

— Может, есть карта со старыми церквями, монастырями, скитами, общинами разными?

— Современной, точной, подробной карты нет. Книга с некоторыми описаниями святых мест есть. Наш замечательный учёный краевед написал, Трофим Селезнёв. Жаль, умер он лет пять назад. Книга сейчас у кого-то на руках. Но к вечеру я её для вас найду.

— И, если можно, самую подробную карту вашего района. И моря с островами.

— Постараюсь...

Они ещё говорили с заведующей. Та объясняла, что групповые экскурсии у них не проводятся. Они тоже из Петровска. Местные экскурсоводы ведут туристов только по самым известным местам. Знают самое лучшее, что надо продать...

Воробьёв слушал, кивая головой. В какой-то момент спросил:

— Галина Ивановна, а вы чем вечером занимаетесь?

Библиотекарша вспыхнула, раскраснелась даже, и Воробьёв понял, что она одинокая. И тут же пошёл в атаку:

— Я вечером буду ждать вас в гостинице, если удобно. Вы мне литературу о крае подготовьте... Вот с собой и принесёте. По чашке чая выпьем. — Галина Ивановна посмотрела ему в глаза. Воробьёв смотрел на неё прямо, искренне и наивно. — Следствию поможете... Буду ждать. Номер мой...

— Лучше вы ко мне заходите.

— А это удобно?

— Это удобнее, чем мне идти в гостиницу.

Из библиотеки Воробьёв вышел в некотором волнении. На вечер наметилось свидание. И по службе, и, в общем-то, по обоюдному желанию. Причём ему Галина Ивановна понравилась. Очкастенькая, милая, губы выразительные, глаза синие. И волосы стекают русыми волнами на плечи.

“Э-эй! Воробьёв, ты слюни-то не распускай!” — приказал строго Воробьёв Второй.

“Ничего, здесь не грех и слюни распустить”, — парировал Воробьёв Первый.

Но лучше сейчас о приглянувшейся Галине Ивановне не думать. А вот цыганка... Она напророчила “нечаянную любовь” — пусть это как раз и будет Галина Ивановна, а вот поиск Вершинина в другой стороне...

Паренька, идущего с удочкой, Воробьёв вежливо остановил и расспросил:

— Где можно здесь искупаться? Я не то чтобы морж… Но закалённый, прохладную воду люблю... Чтоб только берег был некаменистый.

— Лучше всего на Солнечный мыс ехать. Там песок. Но сейчас уже холодно. Народу там нет.

— Как добраться?

— На лодке. Как же ещё-то?

— Откуда?

— С нашей лодочной станции... Или можно ещё от хутора Починок.

— Где это?

— Туда! — указал паренек рукой в сторону, противоположную от лодочной станции. — С автостанции автобус ходит. Раз в час. Минут двадцать в объезд ехать. А пешедралом километра два-три. Вдоль берега.

— Вот тебе на мороженое... — Воробьев протянул денежку пацану.

— За что? Не надо! — оскорбился паренёк и резко подался от Воробьёва.

— Виноват... — повинился Воробьёв за свою неуместную щедрость.

“Надо прогуляться пешком в эти Починки. На автобусе туда Борис не ездил, это известно”, — сказал Воробьёв Первый.

“Но пешим идти — ему там делать нечего. Он не купаться сюда приехал... С грузом три километра пилить? Надо ли ему было это?” — возразил Воробьёв Второй.

Разводить спор меж собой следователь Воробьёв не стал, отправился в населённый пункт Починки пешком, где вдоль пустынного берега, где по тропе через лес.

Хутор не произвёл впечатления на Воробьёва, ему даже показалось невозможным, чтобы Борис добирался до хутора пешком, в утренних потёмках, а потом отправлялся отсюда на лодке на рыбалку или в какой-то скит. Да и рыбацких лодок или каких-то катеров на берегу не было видно.

Жителей в хуторе он тоже никого не встретил. Когда Воробьёв проходил мимо одного из домов, на него из-за забора залаяла собака. Вскоре кто-то мелькнул в окне дома. Воробьёв остановился. Появилась на крыльце чернявая женщина в пёстрой косынке. Обескураживая её своей вежливостью, Воробьёв спросил:

— Подскажите, барышня, у кого можно здесь арендовать лодку с мотором или катер небольшой. На рыбалку хочу съездить, с ночёвкой...

— Лучше всего у деда Гриши. Вон его дом. — Дом был окраинный. — Сам он не рыбачит уже, но лодка у него есть. Говорил, что на ходу.

— Почему не рыбачит?

— Стар... Ноги плохо ходят. Не знаю: дома ли он? Осень, по ночам холодно. Печку надо топить. Его дочь в город на зиму забирает, в Петровск. Загляните. Может, ещё его не увезли.

— А не знаете ли вы про скиты или старинные церкви, монастыри на островах? Я ещё и фотограф. Хотел бы снимки сделать.

— Нет, ничего я этого не знаю. Я татарка. Мне эта вера чужая.

Воробьёв поблагодарил хозяйку и направился к окраинному дому деда Гриши. Здесь встретило Воробьёва приметное запустение: тусклые окна, палая листва на тротуаре и крыльце. И два висячих замка: один — на входной двери, другой — на сарае, похожем на ангар для лодки. От ангара — поросшая травой, но всё ещё угадываемая торёная днищем лодки дорожка вела к берегу.

Ангар был уже староват, двери были щелястые. В одну из таких щелей и кинул острый взгляд следователь Воробьёв. Лодки там не оказалось. Воробьёв на всякий случай дёрнул замок, дужка замка легко открылась. Теперь Воробьёв уже воочию увидал пустоту ангара.

— Ну, вот и лодка нашлась! — радостно сказал следователь Воробьёв. — У этого деда он мог и рыбацкую амуницию взять.

Найти контакты дочери деда Гриши было делом техники.

За один день и сразу две удачи: дед Гриша, и Галина Ивановна.

При воспоминании о библиотекарше горячий прилив мужской силы и желания накатил на Воробьёва — он даже представил, как будет держать в объятиях эту миленькую светлоокую и светловолосую Галочку...

Правда, тут же почесал за ухом.

“Как бы не пролететь... И надо ли с ней связываться?” — вопросил Воробьёв Второй.

“Ладно, поглядим. Как пойдёт, так и пойдёт”, — ответил Воробьёв Первый, явно надеясь на благоприятный вариант.

Вечером, приодевшись получше, нацепив галстук для солидности, следователь Воробьёв пришёл к библиотекарше. В доме его встретила стервозного вида седая старушенция, мать Галины, и прыщеватый отрок, сынок библиотекарши Вовочка. Хорошо, что Воробьёв купил торт. Он и бутылку вина купил, но глядя в сверлящие глаза седой старушенции, оробел и не достал бутылку из сумки.

Галина Ивановна (Галочка — так в мыслях её называл следователь) смотрела на него очень ласково и как бы оправдывалась: я бы и рада с тобой посидеть наедине, но сам понимаешь: мамаша вон и сынок... Папашка его ещё лет десять назад ушёл в густой туман...

“Ничего, ничего, — утешали себя Воробьёв Первый и Воробьёв Второй. — Приличная женщина в первый вечер на первом свидании не отдаётся...”

Глава восемнадцатая

Очарование и нелепая халатность

В первый незабываемый спасительный вечер на острове Третьем Борис на поляне развёл костёр, согрелся, выпил водки по случаю своего спасения и для “сугрева”, поужинал консервами и, невзирая на все невзгоды, а это были именно невзгоды, почувствовал себя очень счастливым человеком. Ему даже захотелось стать этаким Робинзоном, пожить на острове в одиночестве. Вокруг стояла неимоверная тишина, казалось, эта тишина пришла сюда из первобытных веков, когда самым громким на свете звуком были раскаты грома в грозу да пение птиц...

Позже, улегшись на плащ-палатку возле прогоревшего костра с красно-чёрными головешками и сизым пеплом, Борис неустанно смотрел в ночное небо. Оно было необыкновенным! Он и раньше видел красоты звёздного неба, но северное, предосеннее, когда мириады звёзд ярко и будто бы осязаемо светят в твои глаза и почти каждые пять минут с неба сыплются кометы, чиркают синим огнём по небосводу, и сил нет уже загадывать желания... Такие картины неба Борису ещё видеть не доводилось.

Млечный Путь со своей толщей мерцающих и огромных созвездий унёс его в сон — сон сладкий и добрый.

...Ему показалось странным пробуждение — и в первый раз, и во второй его будил дождь. Ночной ливень обрушился на остров. Всё вокруг, казалось, застучало, загудело, захлюпало, остатки тлеющего костра не только погасли, костровище почти смыло. Сам Борис поскорее перебрался глубже под крону дерева, чтобы не промокнуть окончательно, и опять пришлось отогревать себя водкой.

Ливень был непродолжительный, не больше получаса, но сильный — стеной. В сердце Бориса что-то болезненно шелохнулось. Лодка...

Он вспомнил случай на юге, под Сочи. У него на глазах смыло с берега несколько автомобилей. В это было даже трудно поверить. Автолюбители не подозревали, что такое может быть, оставляя на берегу почти пересохшей речонки свои машины, причём недешёвые. И тут вдруг — ливень. Огромные, стремительные, дикие потоки воды с гор устремились в пересохшее, казавшееся ничтожным русло. Однако уровень воды поднялся в считанные минутки на пару метров, русло наполнилось водой, и стихия потопила, смыла всё на своём пути. Несчастные автолюбители даже не успели ничего прочухать, а когда прочухали, было поздно...

И тут тоже ливень. Борис представил, какой поток с горы обрушился на лодку, на эту утлую посудину... Чёрт! Да, шутки с природой плохи. Но что он мог сделать?..

Дождь кончился, но ещё осыпался каплями с деревьев. Борис уже не сомкнул глаз до рассвета.

На рассвете ему с трудом удалось развести костёр, чтобы обогреться, обсушиться, позавтракать. Выглянуло солнце — и стало, вопреки всему, как-то весело и задорно на душе. Борис наметил план действий. Первое: посмотреть, жива ли лодка, может, её отнесло недалеко... Второе… а второе будет зависеть от первого...

Лодки на берегу и в обозримом пространстве видно не было. “Всё! Теперь уж точно он Робинзон!” — и горько, и сладко усмехнулся Борис. Снова вернулся к своему костровищу. Надо обследовать остров, где-то здесь стоянка Ильи. Вооружившись только топориком, Борис отправился на поиски. При этом часто делал топором зарубки на деревьях и время от времени выкрикивал: “Илья!!!” Эхо исправно отзывалось на его зов. Но сам Илья покуда молчал.

В какой-то момент Борис замер: он услышал стук. Это было похоже на стук топора, словно бы лесоруб рубил дерево. Борис ошалело пошагал вперёд, на тукающий мерный звук, он даже забывал делать метки на деревьях, предчувствовал: впереди встреча с Ильёй или, по крайней мере, с человеком, возможно,  лесорубом. В любом случае — это спасение.

Пройдя несколько десятков метров, Борис увидел обвальный солнечный свет: лес как будто разрывался. Поляну ярко освещало взошедшее солнце. А впереди перед ним, на пологом холме, открылось свободное пространство и на возвышенности — шестистенная большая часовня, пока ещё без кровли. Возле сруба на бревне сидел человек и работал топором: рубил выемку в бревне. Этот сухой звонкий стук топора и разлетался по острову.

— Слава Тебе, Господи! — взмолился Борис и перекрестился. С ним такого искреннего обращения к Богу прежде не случалось. А тут вдруг произошло…

Борис перекрестился широко, неторопливо, возрадовался, хотя так просто, в быту, а не в церкви он никогда не крестился. Веру он уважал и в храме всей душой отдавался церковным песнопениям и христианских обрядов не чурался. Сейчас он, правда, укорил себя, что нательного креста на нём нет. Но ведь это поправимо.

Скоро Борис обнялся с Ильёй.

*   *   *

Их было здесь всего трое: Илья, Константин и монах Клим, которого они называли отец Клим. Илья был из интеллигентов — режиссёр, который отверг всякое лицедейство. Константин был старше Ильи и Бориса, он пришёл из предпринимателей — разочаровался в бизнесе и ушёл от всех выгод и убытков в отшельники. Отец Клим был самым старшим из них, уже на седьмом десятке лет, он был хромоног, седобород, немногословен, несуетлив, даже как-то медлителен, а главное — за ним, как показалось Борису, стояла огромная сила убеждения, может быть, это была магическая сила, которая уводила собеседника от мирской суетности и стремилась вывести его на путь Истины. Знал ли отец Клим Истину?  Скорее всего, нет, он на это и не претендовал, но он был сам в поиске и заражал этим поиском других. Почему он оказался на острове, в том секрета не было. Здесь они возводили часовню. Ещё до большевистской революции тут основался монашеский скит и стояла часовня. Отец Клим хотел возродить это место, воссоздать часовню.

— Там, где появляется православный крест, больше веры, больше духа русского, больше смысла, — объяснял отец Клим, когда встретился и познакомился с Борисом. — Дело наше вроде и маленькое: возвести стены, возвысить крест на пустующем острове, — но дело наше богоугодное и для русского человека праведное... Любой честный труд не может остаться без благодарности.

В первый же час пребывания здесь, на строительстве часовни, на шею Бориса отец Клим надел нательный крест. Борис признался сам, что нательного креста на нём нет, хотя он крещён сызмальства по почину бабушки.

— И слава Богу! — похвалил отец Клим.

Рядом со строящейся часовней стояла рубленая изба, светлая, добротная, с русской печью. Здесь и квартировали отшельники. Вскоре Борис не называл их отшельниками даже в мыслях, а называл их братьями и по именам, только отца Клима — соответственно сану.

Это были люди совершенно обыкновенные и в то же время особенные, чем-то отмеченные... Борис, казалось, уж повстречал в жизни много людей разных, но эти люди были для него немножко диковинные... словно тихо одержимые, верующие и решившие истово служить вере, Господу.

Возможно, они хотели обрести своё истинное “я” и для этого сделали “шаг в сторону”, а скорее всего, божественная сила и понудила их сделать этот шаг... Так размышлял Борис. Вернее, он это чувствовал, не облекая свои мысли в слова. Все они: Илья, Константин и отец Клим — подались на служение Господу не из-за какой-то трагедии или из-за пьянства, нищенства или убогости бытия, не из-за жизненной семейной неустроенности; они вполне вписывались в светскую, комфортную жизнь, но душа у них, вероятно, металась и не могла довольствоваться обычной жизнью.

Борис понимал, что окрылённых верой людей не так уж много, это люди избранные, талантливые, их и не должно быть много... Главное — что они притягивают к себе...

Дважды в день и перед каждой едой они молились. Между собой говорили негромко, сдержанно и многое понимали, казалось, без слов. Борис был вовлечён в работу с первого часа своего появления среди них.

Илья признался ему:

— Отец Клим работать на верху уже не может... Он без ноги, да и возраст. Борис, помоги нам, брат... Часовню надо до сезона дождей под крышу загнать. Ещё несколько венцов положить, потом стропила, подрешетник, а там и кровельное железо — материал уже привезён. Рук не хватает и времени, до дождей всё сделать надобно и холодов... Пройдёт ледяной дождь — всё скует...

В их разговор, который то ли услышал, то ли почувствовал, что говорят они о важном, решил вступить Константин:

— Доброе дело, Борис, сделаете, помощь нам окажете, если примете участие. Не поспеваем до холодов.

Тут к ним присоединился и отец Клим, сказал проникновенно:

— Ты нам брат. Братьям надо помочь... Помощь нужна тогда, когда нужна. А не тогда, когда у тебя время выпало или условия есть...

— Да я бы с радостью, но...

— Не может быть “но”, коли ты с радостью братьям хочешь плечо подставить.

В разговор опять вступил Илья:

— Связи у нас тут нет. Из Петровска к нам каждую неделю катерок приходит: продукты привозит, инструмент или материалы... Завтра должен прибыть в очередной раз... Ты письмо напиши, попроси отпуск на работе...

Илья сказал это очень простецки, по-свойски, не видя никаких препятствий на этом пути для Бориса.

Борис хотел было возразить, вернее, задать какой-то вопрос, но осёкся: на него смотрели три пары глаз, эти взгляды словно испытывали его на прочность. Не на прочность веры или богопочитания, а на прочность мужского характера и принятия решений. “Шаг в сторону?” — мысленно произнёс Борис и ответил вслух:

— Да, конечно... Я Степанычу напишу, пусть отпуск для меня оформит... По непредвиденным обстоятельствам...

На том и сговорились. Борис вспомнил о “шаге в сторону” и как-то враз успокоился от этой мысли: “Шаг в сторону... Возможно, это дурная хитрая рыбина мне дала такой шанс сделать шаг в сторону и посмотреть на всё с другого ракурса”.

“Дорогой Тимофей Степанович!

Огромная просьба к тебе, огромная! От моего имени напиши заявление в департамент: “Прошу предоставить мне отпуск за свой счёт в связи с чрезвычайными личными обстоятельствами...”

Моей Светлане позвони. Скажи, что я (это на самом деле так) с благотворительной волонтёрской миссией нахожусь в отъезде. Приеду, всё расскажу, всё объясню. Всех обнимаю, всем кланяюсь. Ваш Борис”.

Письмо Бориса забрал приехавший из Петровска с продуктами парень Андрюха. Он показался Борису несколько странным — заикался и был как бы не в себе... Однако Илья уверил Бориса: “Андрюха парень исполнительный, он с Донбасса, был ранен...” Именно этот Андрюха должен был отправить письмо по адресу, указанному в письме в театр “Пегас”.

Через неделю Андрюха, приехав на остров в очередной раз, отчитался перед Борисом: “Всё сделал, как было велено”.

Борис, зная преданность Степаныча, особо и не волновался. Степаныч “прикроет”, труппа пусть работает, репертуар есть, жена Светлана после санатория будет на даче и без него, Бориса, в радость поухаживает за своими садовыми цветочками. Успокоительный бальзам этих мыслей вовсе отключил Бориса от размышлений о доме, о суетной Москве, о театре. Он, к своему удивлению, а может, и по некоему гипнозу окружающих его братьев и особенно отца Клима, вошёл во вкус простой плотницкой работы, распознал упоение физического благородного труда на воздвижение святого сооружения, с радостью подчинился простоте еды и полной трезвости.

Кстати, когда Борис из своей поклажи достал бутылку водки, Илья шарахнулся в сторону, а отец Клим молча взял у Борису бутылку, открыл и молча вылил всё содержимое на землю, а после и следы засыпал песком.

— Пойдём со мной, — сказал Борису отец Клим. Они пришли в избу, и отец Клим налил ему высокую стопку тёмной-вишнёвой жидкости: — Вот выпей, чтоб о зелье никогда не поминать и чтоб не хотелось.

Борис подчинился этому приказу, выпил, перекрестился на иконы в красном углу, а потом его благословил отец Клим. Больше Борис о выпивке и “сугреве водкой” не вспоминал, а для сугрева отец Клим от продроги ветров и дождей делал травяной отвар, который и согревал всех островитян, теплом растекаясь по жилам, а потом уносил вскоре в сон.

Дни для Бориса летели быстро, они именно летели. Поутру, после простого завтрака — каша да чай с хлебом, — они, братия, молились и шли на работу. Разговаривали в основном по делу: как лучше рубить, тесать, чем лучше связать, какой мох больше подходит для утепления сруба и дольше держит тепло. Говорили о настилке полов, но прежде надо было загнать часовню под кровлю. Поэтому торопились и на досужую болтовню старались не отвлекаться.

Борису, когда он отправлялся сюда, казалось, что они с Ильёй без удержу станут говорить об искусстве, театре, великих педагогах, драматургах и актёрах и будут, безусловно, неминуемо спорить! Но вышло совсем наоборот. Лишь единожды Борис по случайному поводу упомянул имя одного из самовлюблённых режиссёров — Василькова. Илья как-то призадумался, словно пытался вспомнить: кто же это такой? На самом деле режиссёра Василькова знали все люди театра, некоторые — и в первую очередь сам Васильков — считали его гениальным. Некоторые, особенно молодые и, в общем-то, ещё бестолковые актёры смотрели на Василькова как на великого наставника. Он, наверное, и считал себя божком, и в запале на репетициях говорил всерьёз, а если не всерьёз, то гениально играя, что он, режиссёр, и его актёры в его спектаклях напрямую связаны с Богом и дар свой они получили от Божией силы — силы, имеющей божественное начало  и проявляющейся в режиссуре и актёрской игре. И если этого нет, то не стоит и заниматься театром, да и вообще искусством.

— Васильков? — произнёс Илья спустя время. — Он всего лишь сектант от искусства... Васильков — что гуру в секте. Подберёт слабовольных и зависимых и терзает их своими выдумками... “Не создай себе кумира...” До чего хорош мир, созданный Господом! В нём живая радость и настроение, смысл. А строить из себя мессию — это пошлость... Маги, скоморохи, сектанты...— Илья махнул рукой, что означало “пустое всё это” и добавил как-то отрешённо и в то же время увесисто: — Лицедеи вершат обман, лепят божков и предлагают жить по их законам... Церковь — не театр. В Церкви ты понимаешь, что тебя создал Бог для благого дела.

Больше к таким разговорам Борис и Илья не возвращались — надобности не было.

Борис здесь обогащался другим, многому научился: точить топор, рубить связку, расчувствовал запах и очарование дерева, запах смолы, а ещё Борис словно бы купался в чистом благородном воздухе. И еда здешняя ему очень нравилась. Иногда была уха. Но на рыбалку братия не выходила — не до того. Свежую рыбу привозил Андрюха из Петровска. Уху варили на костре, а потом иногда отец Клим пел незнакомые Борису молитвы.

Голос у монаха был чист, нежен. Обволакивающий.

Во Царствии Твоем помян’и нас, Господи, егда при’идеши во Царствии Твоем. Блажени нищии духом, яко тех есть Царство Небесное. Блажени плачущии, яко т’ии утешатся. Блажени кротции, яко тии наследят землю. Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тми насытятся. Блажени милостивии, яко тии помиловани будут. Блажени чистии сердцем, яко тии Бога ’узрят. Блажени миротворцы, яко тии с’ынове Божии нарекутся. Блажени изгн’ани правды ради, яко тех есть Царство Небесное.

Тихое эхо подпевало его проникновенному пению.

Глава девятнадцатая

“Пегас” “под колпаком”

Следователь Вострикова всё же решила взнуздать “Пегас”: проверить руководство на коррупцию и откаты. В департаменте культуры её знали, и она многих знала из тех, кто ведал финансами. Её боялись. И было за что... Вострикова собирала из разных источников данные о театральных торгах, закупках, подрядах, а ещё она любила сомнительные театральные истории, толки и кривотолки вокруг деятелей культуры. Пиетета к этим деятелям она не испытывала, её холодный ум не брал в расчёт заслуги этих современных деятелей перед искусством, а перед народом, она считала, у этих современных необузданных деятелей, лишённых цензуры и нравственного контроля, заслуг и быть не может. Законы соблюдайте! Не воруйте! Театральный репертуар, насыщенность постановок, наполненные залы для Востриковой ничего не значили. Спектакли и концерты она не посещала, а в свободные часы любила читать кровавые детективы, причём не женские, ходила в фитнес-клуб и в отпуске занималась дайвингом.

В юности, считая себя девушкой красивой и талантливой, Вострикова тоже подумывала заняться искусством. Она расчётливо познакомилась с одной старой актрисой, решила помочь одинокой старушке в бытовых делах по линии благотворительной помощи деятелям культуры и... от неё наслушалась таких историй, которые опрокидывали все добрые чувства к творческой театральной богеме... Позднее она не испытывала по отношению к театру и театральным деятелям никаких сантиментов — только чувства брезгливости и злорадства. Исповеди старушки актрисы сформировали у Востриковой некий комплекс отторжения, и разумеется, о карьере артистки не могло идти речи. Тем не менее Вострикова стала личностью сильной, неслучайно на её плечи легли офицерские погоны следователя.

Первичные финансовые сведения о театре “Пегас” Вострикова собрала быстро, уязвимые места ей тут же бросились в глаза, она безошибочно угадывала, где нужно копать... Ехать в “Пегас” Востриковой не хотелось, вызывать повесткой главбуха театра тоже было не совсем логично и правильно — не надо поднимать шум раньше времени. Под конец рабочего дня Вострикова позвонила главбуху Капитолине Всеволодовне и вежливо прощебетала:

— У меня к вам просьба преогромная: зайдите к нам в управление. Есть один вопрос... Только прошу вас, Капитолина Всеволодовна (еле выговорила), пока никому в театре не говорите о моём звонке. Сами знаете, люди импульсивные, начнут волноваться... К тому же ваш худрук… Ведь его пока так и не нашли…

Капитолина Всеволодовна была бухгалтершей не старой, но тёртой: знала она много своих коллег, которые “полетели”, вернее, “сели” вместе со своими директорами. Главбух “Пегаса” свою бухгалтерскую честь блюла... Никаких вольностей с финансами не позволяла, разве что безобидные мелочи, о которых и говорить не стоит. Но если чувствовала, что дело пахнет керосином, вставала на дыбы, отговаривала Степаныча от каких-либо незаконных схем, и почти всегда это ей удавалось. Точнее сказать, они находили приемлемый, некриминальный вариант. Это тоже искусство!

Поэтому, направляясь к следователю Востриковой, Капитолина Всеволодовна шла твёрдой честной поступью, без опаски: что, где могла нарыть эта Вострикова в последние год-два? Вроде бы ничего не было противоправного, только недавний договор с Максом Гориным отдавал каким-то нехорошим душком: директор Степаныч был слишком возбуждён, торопил с оплатой, да и смета казалось завышенной. Впрочем, её как главбуха это не касалось, в своей епархии она была чистоплотна. Словом, Капитолина Всеволодовна не боялась Востриковой, которую заочно знала как “ментовскую стерву”.

“Где тонко — там и рвётся”, — с досадой подумала Капитолина Всеволодовна, когда Вострикова без долгих предисловий задала ей вопрос насчёт конторы Макса.

— Театр давно и плодотворно работает с Максимом Аркадьевичем. Не вижу ничего предосудительного, — ответила официальным тоном Капитолина Всеволодовна.

— Последний перевод, сделанный вами в контору Макса, чем-нибудь удивил вас?

— Ничем. Я бухгалтер. Есть приказ руководства — я перевожу деньги. Я в этом случае работаю калькулятором.

Вострикова усмехнулась:

— Вот, Капитолина Всеволодовна, я здесь ведь тоже как калькулятор. Худрука у вас нет, репертуарный план согласован, но ещё по финансам не утверждён, как мне стало известно из справки департамента, а деньги — и немалые — в контору Макса ушли.

— Авансовый платёж. Что же удивительного? Театральный реквизит и костюмы делают небыстро. Театр не закрыт. У театра есть свои финансовые резервы, которые можно использовать в качестве аванса.

— Тем не менее удивительно, — сказала Вострикова.

“Ну и удивляйся себе на здоровье, — жёстко подумала Капитолина Всеволодовна, глядя в глаза Востриковой, но под ложечкой засосало. — Эта курва полезет дальше. Зачем ей это надо?”

Откат — это милое и коварное слово, а главное — действие и наполняемость смыслом в театральном мире не были новыми. Главбух Капитолина Всеволодовна об этом хорошо знала, но причастности к дележу откатных средств не имела. Она бесстрашно взирала на людей в полицейской форме.

— Рада была познакомиться, — со змеиной улыбкой сказала Вострикова при прощании с Капитолиной Всеволодовной.

— Не знаю, зачем вам потребовалось это знакомство, — пожала плечами Капитолина Всеволодовна.

— На всякий случай...

“Ну и сиди тут, корова, со своим случаем”, — подумала Главбух и отправилась восвояси.

Когда пегасовский главбух исчезла с глаз, Вострикова похвалила себя. Вот всё и прояснилось. Сделка явно туфтовая, с откатом. И хорошо. Не надо глубже рыть. А этого модельера я возьму за... за... за что бы его взять? “За мошонку!” — цинично рассмеялась Вострикова.

Вскоре она набрала номер телефона Макса, (Максима Аркадьевича — тоже еле выговорила), с которым уже была знакома, раскручивала год назад дело о даче взятки, но не докрутила: Макс выпутался, не признал дачу взятки... Теперь же, как львица, которая предчувствует удачную охоту, Вострикова не хотела дать маху, выпустить из когтей Макса, который к тому же при следствии оскорбил её своим высокомерием.

“А эта коза бухгалтерша, Всеволодовна, чёрт её побери! Ведь знает, что Макс отстёгивает директору, может, и сама осторожно греет при этом лапу, но молчит... Бухгалтер обычно всегда в доле... Может, директор её подкармливает премиями... Возможно, кто-то проведён внештатно. Только деньги получает, а реально не работает... Круговая порука. Ничего, разорвём злополучный круг”.

Пошёл зуммер телефона Макса.

— Максим Аркадьевич, очень нужна ваша помощь в одном вопросе. Вызывать повесткой не хотелось бы... Да, хорошо, завтра. Кабинет тот же самый.

Вострикова сразу почувствовала волнение и даже растерянность в голосе Макса: “Понял щусёнок, что я с него не слезу…” Макс тоже не дурак. К тому же имел симпатии от Капитолины Всеволодовны. Главбух “Пегаса” сама ему позвонила, прояснила картину.

“Копают под Степаныча, — понял Макс. — Но зачем? Бориса нет, Степаныча решили утопить?”

Макс многих директоров культучреждений знал и работал с ними, относился к ним очень избирательно, ведь ему приходилось с клиентами торговаться по поводу откатов, а они, директора, как правило, были жадны, а уж запросы и аппетиты их подопечных режиссёров были иногда колоссальны: порой они брали явно не по чину... Работа директора театра или концертного зала, филармонии, как считал Макс, не тяжелее, чем работа директора школы (жена Макса трудилась завучем в школе), а жёны этих директоров (в отличие от учителей!) все в шелках, мехах и бриллиантах... Директора московских театров жили на широкую ногу... С чего бы вдруг? Театр — это госпредприятие! “Неужели Капитолина чего-то этой Вострушке наболтала? — обеспокоился Макс. — Хорошо, хоть предупредила”.

Макс однажды сделал услугу Капитолине Всеволодовне. По умеренной цене сшил ей свадебное платье, стильное, алого цвета, с открытым верхом. Капитолина во второй раз выходила замуж...

“Степанычу не позавидуешь. Сейчас будут его, бедолагу, трясти, — размышлял Макс. — Лишь бы его спихнуть из театра. Вострушка липкая. Мне старые грехи припомнит... Эх, Борис, Борис! Зачем ты полез куда-то на рыбалку? Не лезь туда, в чём не смыслишь! Был бы Борис — ничего бы и не завязалось”, — так думал Макс, ещё не зная, как его примет следователь Вострикова.

*   *   *

По дороге в Москву Степаныч дозвонился до Алисы, дочери Варнака. Она и сообщила, что отец в больнице с подозрением на инфаркт, мало того, даже в реанимации, положение стабильно тяжёлое, хорошо, что его переправили столичным врачам, она надеется, что отец “встанет”, удар, перенесённый им, якобы накрыл его уже в Москве. В свою очередь, Степаныч сообщил, что везёт вещи Варнака в Москву и надеется уже сегодня вечером передать их дочери. Сказал, что сожалеет: почти двое суток потратил зря, отправляясь в тверскую глухомань.

— Ничего зря в этой жизни не бывает, — философски сказала ему Алиса. — Будем молиться, чтобы отец выздоровел.

После этого невесёлого разговора Степанычу почему-то сильно захотелось позвонить жене Бориса. Он сейчас катастрофически остро почувствовал, что Светлана Николаевна всё больше, ближе придвигается к вдовству... Это казалось чем-то невозможным и в то же время неизбежным... К тому же Степаныч обещался на днях, в течение текущей недели завезти Светлане Николаевне деньги за проклятую крышу бани, которую отремонтировал Паша Капитан. Деньги должен был передать ему Макс, отстегнув от заказа... Макс человек дела, в нём Степаныч не сомневался. До конца недели рассчитается, Капитан своё получит и отстанет от жены Бориса.

Как-то зыбко, холодно было на душе Степаныча. Департамент навяжет какого-нибудь раздолбая-режиссёра типа приходившего Соловьёва, и тогда взвоешь. Надо бы ещё следователю позвонить. Да он и сам сообщит, если чего-то нанюхает в Приозёрном. Всё теплится сомнение и надежда, что Борис должен найтись. Откуда это? Потому что нет никакого, хоть мало-мальского подтверждения его гибели...

Сидя за рулём, Степаныч звонить Светлане Николаевне не стал, однако она сама позвонила ему, словно бы услышала мысли директора “Пегаса”.

— Нет, Светлана, пока никаких новостей о Борисе. Следователь туда поехал, может, что-то привезёт. А пока... нет. Ты где? На даче?.. Я понимаю, что ты звонишь и хочешь спросить меня о деньгах. Понимаю, что ты ждёшь денег. Деньги завезу на днях. Рассчитаемся. Если будет опять тебя донимать, скажи этому дебилу Капитану, пусть потерпит несколько дней.

— Он не дебил, — резко и странно ответила Светлана Николаевна.

Глава двадцатая

Счастье майора

Следователь Воробьёв через местных полицейских города Петровска нашёл телефон дочери деда Гриши и поговорил с ним о лодке и арендаторе этой лодки. Дед Гриша сначала молчал, как партизан на допросе, он, как понял Воробьёв, боится. Возможно, ему кажется, что арендатор лодки мог оказаться каким-нибудь бандитом или, хуже того, — террористом, а дед Гриша у него даже документы не спросил и имя его не запомнил. Но Воробьёв — человек оперившийся как полицейский майор, знал способы и уловки, чтобы “расколоть” свидетеля. Скоро деда Гришу было не остановить, он вовсю давал показания... Главное было в его словах не рыбалка, не снасти, а то, что дед Гриша рассказал об острове Третьем. Якобы у арендатора лодки был интерес к этому острову, и дед Гриша объяснил ему, как на тот остров попасть.

— Чем может быть интересен остров? Что в нём такого?

— Да хрен его знает... Извините...

— Почему именно этот остров? В море десятки островов!

— Леший его знает... Извините... Но остров Третий он поминал. Это я помню точно.

— Люди там есть, на том острове?

— Леший его... Вам лучше у лодочников спросить, в Петровске... Этот ваш режиссёр говорил, что лодку всего на неделю берёт. Может, утопил лодку и уехал? Почитай, три недели прошло.

— В том-то и дело, что больше трёх недель прошло... О лодке не беспокойтесь, думаю, найдётся.

— Да леший с ней, с лодкой-то. Человек бы нашёлся.

— На это и надеемся, — бодрым голосом отрапортовал Воробьёв.

Разговор закончился дежурными любезными фразами.

“Ха-ха! Ну, что я тебе говорил!” — воскликнул Воробьёв Первый.

“Говорил, говорил, не рано ли радуешься? Он по дороге туда или оттуда, может, утонул... Рыб кормит, а не сам рыбку кушает”, — возразил Воробьёв Второй.

“В любом случае первое: пусть местные следаки из Петровска пошухарят лодочников. Второе: сейчас и местных следаков нагрузим”.

Воробьёв позвонил младшему лейтенанту Сухову. В приказном тоне заявил:

— Завтра мне нужен вертолёт, чтобы слетать на остров Третий.

— Что за остров?

— Третий по счёту от мыса Солнечного.

— С вертолётом, товарищ, майор у меня, думаю, не получится. Это надо МЧС напрягать. До завтра не успеем. А вот катер мы вам устроим...

— Вам что-нибудь известно про этот остров Третий?

—Ничего. Он вроде числится необитаемым... И первый, и второй, и третий, и четвёртый... Их там целая куча. Говорят, там туристы иной раз останавливаются... Что, следы пропавшего туда ведут?

— Надеюсь. Сообщите время и место отправления катера.

— Мне с вами поехать?

— Да... И возьмите какого-нибудь общественника, лучше всего охотника с ружьём.

Дело закрутилось... Или стало раскручиваться... Следовательский нюх подсказывал Воробьёву, что разгадка Бориса Вершинина там, на острове Третьем. Или труп, или заточение, или сумасшествие, или отшельничество... Он почему-то больше всего рассчитывал на последний вариант — на версию с Отшельником.

Однако о чём бы ни думал следователь Воробьёв, за всеми мыслями и даже за настроениями и первого, и второго Воробьёва скрывалась радостная надежда на сегодняшнюю вечернюю встречу с Галочкой.

Воробьёв доложил в Москву новые открывшиеся обстоятельства по поиску Бориса Вершинина, разумеется, просил продлить командировку и разрешить выезд на остров Третий для следственных действий. Разрешение, конечно, было получено, и всем, причастным к делу о пропаже Бориса, становилось понятно, что “рыбка клюнула” и теперь дело техники, как её поймать.

Благополучного исхода пока никто не предполагал, за исключением Воробьёва-оптимиста Первого, но ход следствия теперь проглядывался совсем не туманно и обещал результат. За исход, похоже, теперь уже отвечают не участники следствия, а другие силы — Божьи, судьбинные, природные, — кому как нравится...

Настроение Воробьёва было приподнятым, и он пошагал на радостях к Галине Ивановне.

В библиотеке оказалось немало народу: учащиеся здешней школы с учительницей, которая рассказывала детишкам об истории родного края.

— Я, наверное, не вовремя. Просто у меня есть новости... — Воробьёв почти шёпотом рассказал Галине Ивановне о мысе Солнечный и об островах.

— Когда вы туда отправляетесь? — спросила она.

— Завтра.

— Сегодня вечером будете в гостинице?

Он похолодел от счастья. Она вдруг спросила долгожданное:

— Какой у вас номер, я зайду...

Всё складывалось замечательно. И всё же Воробьёв Первый (оптимист) и Второй (пессимист) — оба знали, что в жизнь может вмешаться случайность. То самое “вдруг”...

Как раз в то время, когда Воробьёв хлопотал над праздничным столом, чтобы недурственно в тёплой обстановке скоротать тихий осенний вечер с библиотекаршей, которая ему всё больше нравилась, в дверь к Воробьёву постучали. Не резко и не нагло, но очень уверенно. Следователь сразу смекнул, что Галочка так тарабанить в его дверь не будет. Скорее всего, кто-то из администрации.

Воробьёв подошел к двери, открыл и оторопел. Перед ним стоял человек, который ему что-то больно и резко напоминал, с бородой, в ветровке, он был очень уставшим, с какими-то заострившимися чертами, как будто давно ничего не ел.

— Это вы из Москвы? Это вы меня разыскиваете? — спросил незнакомец.

— Вы Борис Вершинин?

— Да.

— Вот так встреча! Наконец-то! Заходите.

В подкорке головного мозга у следователя Воробьёва грустно сработало: свидание с библиотекаршей опять будет смазано присутствием постороннего. Не мог же Воробьёв выставить прочь Бориса, которого “весь свет” разыскивает около месяца.

— Вина выпьете? — спросил Воробьёв. — Согреетесь и отмякнете...

— Да, наливайте. Я с дороги... Продрог на ветру... Что случилось-то? Я ведь письмо директору отправил. Всё описал... Что за шум и поиски всероссийские?

Воробьёв глазам своим не верил. Сам Борис — и он сам пришёл к нему. Стало быть, дело закрыто. А уж после его объяснений и вовсе стало как-то всё обыденно, грустно и совсем пропала всякая интрига. Дело закрыто. Завтра в Москву. А библиотекарша, а милая душе Галочка?

“Досадно”, — подумал Воробьёв Первый.

“Так тебе и надо! Не будешь забегать вперед раньше времени”, — урезонил злобный пессимист Воробьёв Второй.

— Отправитель письма парень Андрюха, который нам на остров продукты привозит, даже перекрестился... Он письмо точно отправил по тому адресу, который был указан мной... Да, сам же Андрюха и примчался сегодня, говорит, в Петровске полиция меня ищет... Что же случилось-то?

— Что бы ни случилось, главное — вы живы! — сказал Воробьёв, наблюдая, как Борис, выпив стакан вина, расслабился, приходит постепенно в себя, словно бы заново ощущает под собой почву. К расспросам Воробьёв приступать не торопился. Он лишь вкратце рассказал, что его, Бориса Вершинина, “все потеряли”: и на службе, и дома, и вообще в мире...

Затем Воробьёв озвучил свою потаённую мысль:

— А я знал, что вы живы, — сказал он. — У меня был похожий случай.

— Похожий?

— Нет. Не совсем. В том случае художник пропал... На несколько лет. — Однако рассказать эту историю, которую он рассказывал Степанычу, Воробьёв не успел. В дверь постучали. И Воробьёв по стуку безошибочно определил, что это Галина Ивановна.

— Галочка, как я рад, что вы пришли! — вымолвил радостно Воробьёв. И сам себе приказал:

“Выпроваживай на хрен этого Бориса. Теперь-то он никуда не денется”.

“Да хрен его ещё выпроводишь”, — ответил Воробьёв Второй.

“Дай ему телефон, пусть всем звонит. Домой, директору...”

“У него в номере есть телефон — вот и гони его туда!”

Борис посмотрел на Галину недоумённо, мол, кто она такая? Спросил:

— Я вам помешал?

— Борис Павлович, вам нужно хорошенько отоспаться. У нас с вами будет много времени, чтобы обо всём поговорить. Всё обсудить и выйти удачно из создавшегося положения. На сегодня только один вопрос: вы были похищены? Вас кто-то насильно удерживал?

— Нет-нет, что вы! У меня просто не было связи, на острове её нет, да и телефон свой я утопил...

— У вас в номере есть стационарный телефон, позвоните домой, в театр, всем позвоните... Счёт междугородных переговоров я оплачу.

— Связь на островах не мобильная, только живая...— добавил Борис.

— Да, — согласился Воробьёв. — Об этом уже завтра. Отсыпайтесь.

Борис подозрительно взглянул на Галину Ивановну, слегка кивнул ей и отправился к себе в номер.

Воробьёв тут же позвонил администратору гостиницы.

—Если он куда-то пойдёт, тут же звоните мне! Не выпускать!

—Неужели это он? — прошептала администраторша.

—Да, это как раз тот человек, которого разыскивают.

—Ваша командировка заканчивается? — спросила Галина Ивановна.

Воробьёв не ответил на её вопрос. Он враз испытал очень сильное желание обнять Галину Ивановну. Теперь они были одни, и он вдруг понял, что не только похоть потянула его к ней, а ещё что-то иное: в нём проснулось то странное, загадочное чувство, когда что-то щемит в груди, возможно, это была любовь.

— Галочка, прошу тебя, давай перейдём на ты... — обнять Галину он так и не посмел, но на “ты” перешёл.

— Вы, ты уже сообщил, — путаясь в обращениях, спрашивала Галина Ивановна, — в своё управление, что человек нашёлся?

— Давай мы о нём говорить не будем. С ним всё ясно. Утро вечера мудренее... — Воробьёв осторожно взял руку Галочки и поцеловал. — Я очень рад, что ты пришла. Очень-очень рад и волнуюсь, как мальчишка при первом свидании.

— Я тоже волнуюсь, — усмехнулась она. — Весь день думала, как я к тебе заявлюсь. Что люди подумают...

— Главное, что мы будем думать... — произнёс Воробьёв и обнял свою Галочку.

В этот вечер между ними произошло то, что и должно было произойти между двумя взрослыми и одинокими людьми, хотя Воробьёв и был женат. “Они потянулись друг к другу влюблёнными сердцами”, — так, пожалуй, написали бы в любовном женском романе. Но Воробьёв опасался ещё этого возвышенного чувства, а Галина была уже откровенна.

— Мне в первый же день знакомства хотелось влюбиться в тебя... Понимаешь... — признавалась Галочка. — В местных не получается. У нас и свободных мужчин-то нет, а ты приезжий... Мне очень хотелось потерять с тобой голову... Хотя бы на время, хотя бы на время твоей командировки.

— Мне тоже... Я просто счастлив. Ты услышала мои чувства, — признавался Воробьев. — Мне встречу с тобой цыганка нагадала...

Любовная сцена между ними была естественная, искренняя, и Воробьёв уже интуитивно побаивался: как же он теперь будет обходиться без Галины?..

— Потерять голову, как ты красиво сказала, — промолвил Воробьёв, испытывая очередной прилив нежности. Он жарко обнимал Галочку, находил губами её податливые полуоткрытые губы, прерывал её вздох поцелуем и был на седьмом небе от счастья.

“Всё бросить и остаться с ней навсегда! — ликовал Воробьёв Первый. — Сделать шаг в сторону! Наконец-то осмелиться”.

“Не пори херню! Ты не мальчик — пройдёт...” — осекал его гадкий зазеркальный Воробьёв Второй.

...Накануне, перед отъездом в Москву Воробьёв сообщил начальству, что разыскиваемый гражданин найден.

— Детали выясняю. Отчёт подготовлю. Жду поощрений...

— Ждите!

— Служу России! — в шутку отрапортовал начальнику Воробьев. Настроение было прекрасное. Он — его разум и тело — ещё жили свиданием с Галочкой.

После ночи, проведённой с Галиной Ивановной, он как-то по-другому почувствовал мир — солнечный свет, желтеющие тополя, даже памятник Пушкину ему казался много симпатичнее, чем прежде. Просторы мира — и внешнего, и внутреннего — для Воробьёва раздвинулись. Он не слышал теперь голос злобного пессимиста Воробьёва Второго.

Утром администраторша гостиницы сообщила Воробьёву, причём шёпотом, как тайну, что постоялец Борис Павлович Вершинин никуда из номера не отлучался, телефонные междугородные звонки делал, точнее — всего два.

— Так мало? — удивился Воробьёв и поспешил в номер к Борису.

Вид у Бориса был по-прежнему усталый и задумчивый.

— Пора, Борис Палыч, домой, — по-свойски сказал Воробьёв. — Мы с ног сбились, искали вас. Впрочем, подобные случаи в жизни и даже на моём веку случались неоднократно.

— И каков был результат?

— Всякий раз по-разному. Всего эффекта не описать, ибо судьба разыскиваемых, как правило, заканчивалась для меня сразу после их нахождения. А посылы были разные, чаще всего семейные... Вот у вас, как я понял, семейные неурядицы исключены.

— Я сам не ожидал такого исхода. Вернее, такого начала и такого финала...— Борис прямо посмотрел в глаза Воробьёва. — Я нашёлся... А не могли бы вы меня отпустить?

— Как? Куда? — изумился Воробьев.

— На остров! К братьям... Без меня, я боюсь, они до дождей не успеют кровлю положить...

Воробьёв был строг:

— Нет! Сперва домой, а потом пожалуйте, куда хотите.

Уже в поезде, по дороге в Москву, Воробьёв решил расспросить всё ещё отрешённого и усталого Бориса.

— Что же такого занимательного там было, чем вас приворожил остров Третий?

— В том-то и дело — ничего особенного. Работа. Простая обыкновенная работа. Цель — восстановление разрушенной церкви... Точнее большой часовни. Я не мог отказать Илье. Даже не столько Илье как другу, сколько русской традиции... А приворожил меня, может быть, немножко отец Клим. Он очень простой, естественный. У таких людей надо учиться... Уйти от суеты, посмотреть на всё другими глазами... — Борис вдруг заговорил торопливо, с ускорением: — ...Когда я выбрался наконец-то на берег, впервые взмолился: “Слава Тебе, Господи!” Со мной прежде такого не случалось. А тут вдруг произошло. И когда я очутился там, с братьями, почувствовал причащение к вере, о которой даже не догадывался... Отшельничество не есть наказание самому себе, а есть познание себя. Впрочем, братьев с острова нельзя считать отшельниками. Их что-то осенило божественное, и они решили хотя бы в чём-то послужить вере... Все они: Илья, Константин и отец Клим — люди не юродивые, не маниакальные... Они не были изгоями в светской жизни. Напротив, люди состоявшееся. Илья снял два полнометражных фильма. Константин владел автофирмой, а отец Клим из военных, он воевал в горячих точках... В итоге Илья разочаровался в искусстве: в светском искусстве не стало идеи, совестливости... Божества не стало!.. Бизнесмен Константин устал служить деньгам... Деньги, конечно, сила, но это дурная сила, когда она правит тобой... Ну, и отец Клим был честным военным, пострадал, потерял ногу... Он понял, что война сама по себе греховна, это инструмент для исполнения политических планов, а не воли Божией.

Борис замолчал, опять погрузился в задумчивость. Он всё ещё находился под влиянием острова, или во власти острова. Позже заговорил снова:

— Это я всё рассказываю условно. На самом деле всё больнее... Не для того, чтобы отмыть грехи свои, они взялись за созидательное дело, а именно за созидательное дело они взялись без всяких выгод... Вот в чём их истина. Ещё один крест над куполом даст людям надежду. Не всем, конечно, но тем, кто и сохраняет этот мир... Громко сказано, но это истина. И я этой истине поверил. Тоже захотел хотя бы частичку своей жизни посвятить этому.

— Я понимаю вас, но... — хотел было возразить Воробьёв.

— Нет, — перебил Борис, — вы не понимаете меня. Чтобы понять, надо оказаться там. Там проявляется какое-то чистящее чувство переосмысления. То, что словами выразить трудно. Мы почти не разговаривали друг с другом, но казалось, мы постоянно общаемся. Как родные братья.

— Но почему же вы, делая благое дело, так легкомысленно написали письмо, и всё? Вы принесли страдания своим близким, коллегам по театру...

— Вы сказали, что встречались с моими коллегами по театру? Не думаю, что я нанёс им большой нравственный ущерб.

— А жена? — воскликнул Воробьёв.

— Да, я перед ней глубоко виновен, но грех мой не намеренный. Я смогу его замолить.

Ещё вчера из гостиницы Борис позвонил жене.

“Я скоро буду. Завтра выезжаю. Всё расскажу, моя милая, когда вернусь. Конец связи...”  “Боря!” — воскликнула перепуганная Светлана Николаевна. “Всё завтра, завтра, завтра! До встречи!” — и положил трубку.

Ещё по дороге в Москву Борис признался Воробьёву:

— Я по-прежнему не знаю, как поступить. Возможно, вскоре вернусь туда, на остров... Если, товарищ следователь, с меня потребуется письменное объяснение, я вам его напишу.

— Напишите прямо сейчас. Кратенькое, без философии. Главное — о потерянном телефоне и недоставленном письме. — Из сумки Воробьёв достал лист бумаги, рядом положил ручку. Воробьёв даже подсказал Борису некоторые фразы.

— В департамент тоже придётся сочинить объяснительную, — уныло сказал Борис, когда закончил писать бумагу для Воробьёва. — Меня, скорее всего, уже списали...

— Я думаю, вам стоит попросить шанс на исправление. Никакого криминала нет. По-человечески вас понять можно... Нелепая случайность с заявлением об отпуске... В отчёте я напишу, что ваше вынужденное отсутствие было связано с оказанием волонтёрских услуг, помощи одиноким людям и с невозможностью сообщить об этом. Никакой связи, кроме почтовой, у вас с материком не было.

Борис усмехнулся, признался:

— В любом случае я жалеть ни о чём не буду. Уволят — так уволят. У нас пьеса в репертуаре есть “Шаг в сторону”.

— Я слышал об этой пьесе, когда знакомился с вашим коллективом.

— Надо же! — удивился Борис. — “Шаг в сторону”... А ведь недошедшее письмо — это тоже “шаг в сторону”. Впрочем, рыбина, про которую я вам рассказал, меня здорово проучила.

На этом они оба задумались. Воробьёв ежеминутно думал о Галочке и на что-то уповал в будущем.

Борис почти безмысленно глядел в окно, плыл по разным волнам воспоминаний, ни на чём не мог сосредоточиться. За окном появились увядающие, прихваченные осенней желтизной пригороды Москвы. По соседнему железнодорожному пути неслись по двум отшлифованным колеям блескучие отблески занавешенного худыми облаками солнца.

Расстались Воробьёв и Борис с дружеским рукопожатием.

Глава двадцать первая

Новый переполох

Светлана Николаевна после звонка мужа — такого долгожданного и неожиданного — очень разволновалась, разнервничалась. Она даже принимала успокоительное. Рядом с ней был Капитан, который её утешал, “приводил в чувство”, как мог... Она и радовалась, и горевала, глядя на своего нового возлюбленного.

Прежде Светлану Николаевну волновал вопрос про деньги за крышу. Капитан рыцарски от них отказался. Но деньги на днях должен был привезти Степаныч, он звонил накануне и твёрдо обещал... Как же быть? Она посмотрела на букет от Капитана, который уже подувял, но который она не спешила выбрасывать. Ах, зачем она так быстро, так глупо сошлась с ним! Нет, он настоящий мужчина, он пришёл ей на помощь. А с деньгами от Степаныча как-то некрасиво вышло...

О деньгах Светлана Николаевна волновалась зря. Получить деньги от Степаныча ей было не суждено. А вот о создавшемся “треугольнике” стоило побеспокоиться. Капитан, казалось, не воспринимал возвращение Бориса и опять подтвердил: “Да, я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей женой. Нашёлся Борис, и слава богу. Я от этого не изменился... Отрекаться от тебя не буду...”

Светлана Николаевна трепетала, ведь Борис может обо всём узнать, этот Капитан может и заявить ему, что любит меня... Борис не был дотошным ревнивцем, и казалось, любовь Светланы Николаевны и Капитана можно было бы спустить на тормозах, постепенно замять. Всё могло сойти гладко, без скандала, рукоприкладства, развода и последующего дележа имущества.

Однако так бы хотелось, но получалось в итоге совсем не так. Да и с любовью шутки плохи.

*   *   *

Майор Воробьёв устно доложил результаты командировки начальству и сел писать отчёт, чтобы подготовить дело к закрытию. Капитан Вострикова заглянула к нему. Она радостно вертелась возле его стола.

— У меня тоже отличные новости! — заявила она. — Наконец-то зацепила Макса... Устроим спектакль с его участием и Степанычем. Главбух у них — баба вёрткая... Незаляпанная. Явно в дележе откатов не участвовала. Но, думаю, всё про всех знала. И с ладошки Степаныча тоже подкармливалась. Я это чувствую... Теперь их взбодрим!

— Тебе это надо? — спросил Воробьёв.

— Ты чего? Это ж моя работа, — изумилась Вострикова. — Сам себе поощрение хлопочешь, а я что, рыжая, что ли? — рассмеялась она. Цвет крашеных волос у Востриковой был как раз срыжа... — Тебе, по-моему, Воробей, надо хорошенько отоспаться.

— Наверное, ты права. На пару суток выпрошу отгулы.

Наблюдая за Востриковой, Воробьёв грустно подумал: “Неужели она подведёт Степаныча под монастырь? Она это может, коварная, наглая, упрямая, как ослица...” После этих мыслей сердце его и душа его опять обернулись к любимой незабвенной Галочке. Что-то загудело в висках — тут же захотелось всё бросить и отправиться к ней в объятия, в бесконечно счастливые разговоры…

После командировки и нечаянной любви к Галине Ивановне интерес к Востриковой у майора Воробьёва пропал. Если прежде он о ней частенько вспоминал, даже порой горел внутренним пламенем, представляя, как “поставит Вострикову на колени”, то теперь он о ней думал отстранённо, скупо, без эротических фантазий. Близко, совсем рядом с ним, была трепетная Галочка, сентиментальная, простая, понятная и понятливая, обладающая любовной магией во взгляде даже сквозь очки... С ней было всё просто и понятно без слов; его губы находили её губы любовно, трепетно, нежно, с придыханием, совсем не так, как было прежде с другими.

*   *   *

Весть о возвращении в театр “Пегас” художественного руководителя Бориса Вершинина кого-то радостно всполошила, а кого-то больно огорошила.

Электрик, плутишка Коля Васькин, забрался на вышку и подслушал разговор актрис, двух заклятых подруг, Беллы и Дарьи, которые то мирились и объяснялись в любви друг к дружке и говорили, что “это ты сыграла гениально”, то ссорились и сидели в гримёрной напыжившись, молчуньями. Васькин на вышке, глядя тайно в гримёрную через зеркальный потолок, навострил уши.

Дарья сидела в кресле и курила тонкую сигарету в мундштуке. Вошла Белла, взъерошенная, изумлённая:

— Ты уж слышала? Борька-то нашёлся!

— Слышала, конечно. А мы-то, дуры, ухи распустили, уже стали думать, как с новым режиссёром будем работать, — сказала Дарья.

— Да ну, этот Соловей болтун какой-то... Обещал, но ничего бы он не сделал, — ответила Белла.

— Сплетни сейчас всё равно расползутся: кто чего плёл про Бориса, всё ему передадут... Ты, по-моему, тоже в запале о нём не очень лестно высказалась.

— Да, высказалась, — подтвердила Белла. — А ты что, разве не так думаешь?

— Так-то так, только ума хватило язык прикусить, — усмехнулась Дарья. — Ничего, всё уладится... Это ж театр! А он мужик... Борьку мы умаслим...

— Чёртова профессия... Связалась я с ней... Говорил мне папенька: “Не ходи!” А я дура упрямая... — пожалела Белла. — Ни славы, ни денег. И в семье лада нету.

— Это и понятно. Днём репетиция, вечером спектакль. Особенно в выходные... Какая тут крепкая семья и вкусные щи на кухне... — Дарья закурила новую сигарету. — Ладно, не горюй. Ты не продавщица, не проводница... Ты царица на сцене! С тебя глаз не сводят...

Белла рассмеялась:

— А всё же это здорово, что Борька нашёлся... Ублажим, он не злопамятный... Недаром говорят, можно играть чуть-чуть лучше, чуть-чуть хуже, но главное, чтобы режиссёр тебя хотел... Мужская сила в Борьке есть.

— Есть, есть... когда трезвый, — поддакнула Дарья. — По пьянке-то он вяловат.

Электрик Коля Васькин понял, что ничего нового больше не услышит, и закрыл слуховое окно на вышке, подглядывать за раздеванием и переодеванием к спектаклю молодых актрис не стал.

Однако не все из актёрской братии так думали. Скверно было на душе у профсоюзного вожака-скандалиста Марфина. Это ведь он сразу после исчезновения Бориса затеял бузу: вначале — против Стаса Бельского, который собирался поставить спектакль по Шекспиру, намеченный Борисом, а потом именно он, Марфин, насочинял “телегу” против Степаныча “в органы”, “трудовую инспекцию” о том, что дирекция не выполняет обязательства по организации условий труда актёров: гримёрки маленькие, без вентиляции, репетиционный зал никуда не годится, а директор будто бы берёт взятки при устройстве на работу... Марфин при этом широко развесил уши, когда появился претендент на главрежа Соловьёв. Всё это должно было вскрыться. А если вскроется, то Борис Вершинин, друг директора, укажет ему на дверь. Могут выгнать ещё и с позорной записью в трудовой книжке.

Свои опасения на сей счёт Марфин открыл своей верной замше по профсоюзу Козловой.

— Ну и чего? Обкакался, что ли? — спросила она издевательски.

— Нет, но неприятно. Ты же помнишь, как я говорил... Что и директора надо к ногтю прижать, и самого Бориса отправить на мыло. Думаешь, ему не донесут?

— И думать нечего — обязательно донесут.

— Ну и что, тогда хана нам?

— И очень хорошо! Чем тут пылью закулисной дышать... Пока молоды, надо рваться вперёд! А здесь всё равно продвиженья не будет. Старики-маразматики тебя ни к званиям, ни к деньгам не подпустят... Если Борис нас выгонит — спасибо надо будет сказать. Я и сама хотела заявление написать. Здесь ловить нечего. Так, после театрального училища обтереться здесь ещё можно, а на постоянку — это полный отстой...

— Тебе-то хорошо, ты из Подмосковья. Есть где жить. А я комнатёнку тут снимаю с другом. Без шиша в кармане. Куда рыпнешься?

— Да ты не паникуй. Прикинься дурачком. Мол, чего-то не понял. Выпроси роль в новой постановке. Слушай Бориса, открыв рот. Он это любит, когда на него как на гения смотрят. А сам ищи работу. О кино надо думать. Пока мордашка на экране не засветилась, всё будет хило.

— А директор? Он же съест, когда узнает, что на него заявление в органы накатали...

— Ошиблись. Бывает. Повинную голову не секут... Но лыжи востри отсюда, — учила Козлова. — Я думала, может, новый режиссёр нашему “Пегасу” под зад пнёт и полетим хоть на гастроли, что-то новенькое, свеженькое, а теперь ловить тут нечего.

Некую неловкость испытывали те актёры “Пегаса”, которые уж было похоронили Бориса. Некоторые поддались прожектам Соловьёва, даже прикидывали, как бы этому “Соловью” понравиться. Иные актёры театра почесали в затылке с мыслью: “Лишнего про худрука наговорили. Худого про Борьку ляпнули. Как же мы ему в глаза-то смотреть будем?!” Однако эту мысль подпирала другая: “А так и будем! Это же театр, а не церковь! Рот откроем и будем снова слушать и подчиняться — он наш худрук и красавчик!”

Всем хотелось поскорее увидеться с Борисом, покаяться, если было в чём, сперва, конечно, понять, чего и сколько наплели каждый друг про друга, а потом дело с миром разрешить. Такова среда актёрская — как бушующее море: без скандалов, сплетен, интриг не обходилась и не обойдётся никогда. Языки без костей...

Старый опытный волк Барсов, когда в вестибюле театра появилось объявление, что послезавтра, то бишь через день, состоится сбор труппы с участием художественного руководителя Вершинина Б.П. и администрации театра, созвал актёров после вечернего спектакля и держал речь:

— Вот что, друзья-товарищи, пока Бориса с нами не было, немало разных глупостей у нас в театре произошло... Появился какой-то выскочка-режиссёр, который наплёл с три короба, а ему кое-кто поверил. В адрес Бориса всяких глупостей наговорили, некоторые очень даже активно... Забыли, что Борис создал театр и многих молодых актёров взял в труппу, посадил себе на шею. Особенно раздухарились тут некоторые деятели от профсоюза...

Марфин было вскочил, хотел что-то сказать, но его быстренько за рукав ухватила Козлова и цыкнула:

— Сядь и молчи!

— Вот это правильно, вам надо сейчас помолчать...— подтвердил Барсов. — И вообще. Все кривотолки, сплетни оставьте в прошлом. Чтобы не было сведения счётов, кляуз и прочее!

— Это он свою задницу оберегает, — шепнула Козлова Марфину, — он первым прибежал к Степанычу и попросил место Бориса занять.

— Каждый мог сказать что-то лишнее... Всем предлагаю забыть эту историю, вычеркнуть время отсутствия Бориса и сосредоточиться на работе. Под крышей нашего славного театра... А сейчас прошу всех в буфет. Угощаю!

Это было сюрпризом — Барсов решил “проставиться”. Его ход, в общем-то, все поняли, никто не осуждал никого. Все выпили, расслабились, отмякли и замирились. Всем даже стало как-то легко и понятно, что произошло. И не все даже стали думать и гадать, где пропадал Борис. Главное — “Пегас” снова воспаряет к облакам, планы грандиозные, и у каждого есть шанс проявить себя... Так думала подвыпившая, разалевшаяся и взбудораженно радостная труппа “Пегаса”, в которой воцарились мир и уважение не только друг к другу, но и к великой актёрской профессии.

О директоре Степаныче старались не упоминать. Он уходил опять в тень, не являясь первостепенной театральной фигурой. И даже все забыли о важнейшей детали — письмо Бориса! Деталь в театре очень важна! Как там у Чехова: если висит на стене ружье, значит, оно должно выстрелить. Все в труппе забыли, что скоро выходит замуж и уезжает за границу секретарша Соня. А между тем в не разобранной секретаршей Соней почте и покоилось письмо от Бориса для Степаныча с объяснениями его отсутствия. Письмо преспокойно лежало до сих пор в шкафу, в стопке газет, которые приходили в театр, в основном это были бесплатные рекламные газеты или бесплатные издания московской мэрии.

Глава двадцать вторая

О любви

Борис не корил себя, что потерялся для своего мира, для своей обычной жизни на некоторый период. Это отсутствие ему было нужно, возможно, даже физически необходимо, ведь в нём проснулись новые чувства, открылось новое представление о жизни. Вообще, мир стал значительно больше, разнообразнее и краше, чем прежде, когда у него были другие представления о нём, об этом мире.

Борис видел в потере письма, адресованного Степанычу, даже некий праведный смысл, своего рода рок...

Теперь — словно шлейф тянулся за ним из той короткой островной жизни — Борису хотелось пересмотреть своё отношение к работе, к постановкам, к значению театра в целом. Были и другие животрепещущие темы, но он поостыл к ним. Он даже не соскучился по жене, не вспоминал о своих театральных увлечениях, как будто остров остудил его чувства ко всем женщинам. И не только к женщинам… Он поостыл к своему призванию. Задался философским вопросом: заниматься лицедейством, потешать людей — велико ли это призвание, не мишура ли это?

Нет, Борис не был столь категоричен к себе, рефлексия у него проснулась, но укоризны не было. Просто хотелось уточнить свой путь, выйти на другую дорогу, более светлую и понятную, освещенную светом, который исходил оттуда, с острова.

Прежде чем вернуться на круги своя, первым делом Борис намеревался посетить Варнака. Варнак, по мнению дочери Алисы, уже “оклемался и переведён из реанимации в общую палату”. “Дай Бог ему здоровья!” — подумал Борис и перекрестился.

Борис застал Варнака в палате на шесть человек. Состояние больного можно было охарактеризовать врачебным термином “удовлетворительное”. Двое лежали на койках, а четверо играли за столом в домино. Среди игроков был и Варнак. Варнак с Борисом обнялись. Но партию Варнак не бросил, доиграл с доминошниками до “рыбы”.

Для разговора они вышли в холл. Тут было просторно, светло, удобные диваны и главное — никто не слышал их профессиональных толков.

— Прежде вы расскажите, что случилось? — потребовал Борис.

— Х-м, — хмыкнул Варнак. — Бес попутал!.. А началось все с добрых помыслов. Решил не пить, никаких алкогольных напитков. Резко завязать и всё. И вроде соблазна нет похмелиться... А сердце вдруг защемило, чувствую, что надо действовать. И вместо того чтобы выпить для похмела... Ах, чёрт, выпить-то и не нашлось в доме ничего! А к соседям бежать как-то совестно... Ну, думаю, есть же у меня лекарства. Нитроглицерин. Сразу всадил три таблетки сдуру!.. Они мелкие такие, думаю, одна ничего не изменит. Сердце застучало, дышать тяжело. Думаю, надо ещё одну... А мне ещё хуже... Я на порог вышел, прокричал соседу: “Фёдор, умираю, спаси!” Он мне несёт стакан водки. “Нельзя, говорю, я же столько таблеток выпил...” Он меня на своей машине в поликлинику... Там доктор послушал — сердце стучит, как заведённое. Он меня в Москву, у них как раз машина шла медицинская... Вот так, перебои... Сердечный удар... Еле отлежался. Лекарства и выпивку не надо путать!.. И пить что-то одно: либо водку, либо таблетки... До сих пор каждую минуту к сердцу прислушиваюсь...

Варнак передохнул, замер, должно быть прислушался к своему сердцу. Наконец спросил:

— С вами что стряслось?

— Целый детектив, — усмехнулся Борис.

Он рассказал своему старшему товарищу о том, что случилось: об острове, о письме, о часовне, о братьях, с которыми сошёлся, о рыбине — и ещё сказал, что это было:

— Как в вашей пьесе “Шаг в сторону”...

Из рассказа Бориса Вершинина своему старшему товарищу Варнаку:

— Голос у отца Клима особенный, ровный баритон, красочный. Я всяких голосов актёрских наслушался, а этот голос поразительный, будто что-то колдовское есть или гипнотическое. Хотя сам он человек простой, из бывших военных, покалеченный.

Когда я взялся им помогать, почувствовал силу топора, пилы, запах стружки, на меня будто озарение сошло, кураж даже появился. Такое бывает в радостной работе над спектаклем. Когда всё складывается и чувствуешь, что у тебя всё в тему. А самое важное — меня как-то в сторону ото всего отодвинуло. Я даже дышать стал по-другому, и страсть появилась — послужить благому делу.

Был там ещё один брат. Константин. Он совсем мало говорил. Да и вообще они меж собой говорили мало. Только вечером, после ужина. Перед сном и молитвой.

Тут Борис замолчал. Они с минуту посидели с Варнаком в молчании.

Борис продолжал после паузы, заново переживая эпизоды жизни на острове.

— Мне запомнилось одно утро. Накануне мы поставили свод церкви, обшили стропила тёсом и вознесли деревянный временный крест... Я в то утро возвращался от источника. Ключ чистейшей воды бил под горою. Каждое утро ходил туда, как на обряд омовения. Подхожу ближе к нашей часовне, а Константин стоит в молчании и глядит на крест. Небо утреннее, светлое-светлое. Солнце поднимается. И наш крест в этом солнечном свете. Константин стоит очарованный. Я не посмел его тревожить. Остановился поодаль, тоже любуюсь на золочённый солнцем крест. И в душе у меня стало так светло и просторно, восторг даже охватил меня, такого я не знал прежде.

Мне показалось, что я познал что-то такое внеземное, священное, предначертанное каждому человеку свыше... Пусть это громкие слова, но так было со мной... Я настолько благодарен острову, что даже не выразить словами. Я стал соучастником и сопомощником братьям по возведению часовни. Как говорил отец Клим: чем больше крестов на земле, тем крепче людская православная опора.

Так вот мы стояли в то утро... В какой-то момент Константин, видимо, почувствовал, что я рядом, он обернулся ко мне, улыбнулся какой-то необычной улыбкой, словно младенец, и вдохновенно произнёс:

— Радость-то какая!

Потом он подошёл ко мне ближе, поклонился и сказал:

— Свидимся ли ещё — не знаю... Но это утро памятное. Поклон вам. Он почему-то называл меня всегда на вы. А ещё он будто знал, что мне в этот день придётся уезжать с острова... Чудно?

Варнак спросил:

— Что же Илья? Наш Отшельник? Не собирается ли вернуться к режиссуре?

— О театре мы с ним один раз только и поминали. Я и сам удивлён. Думал, буду с ним говорить о театре и кино. Но там язык даже не поворачивался о таких пустяках говорить... Точнее — не хотелось и всё, никакой необходимости. Он сказал, что человек, поверивший в Господа, потрудившийся на святом поприще, от светского искусства, от бесовщины, которая у нас в театре, да и в кино, отрекается навсегда. Возвращаться к режиссуре он не будет...

— Ну и правильно! — похвалил Варнак.

— Что ж тут правильного, человек он даровитый? — задумчиво сказал Борис.

Варнак поёжился, словно ему что-то мешало, погладил левую половину груди, чем обеспокоил Бориса:

— Сердце опять?

— Нет, это не сердце, это нервы шалят... — вздохнул глубоко и продолжил Варнак: — Была у меня однажды встреча с великим Клоуном, с большой буквы. Так получилось, что пришлось текст для репризы подредактировать, вот и пришёл с ним согласовать. Он сидит после представления, ещё в гриме... Раскрашенный, разодетый, рот нарисованный до ушей. Глазищи накрашены... Он и рассказал мне эту сцену. Говорит: “Только что до тебя ко мне приходил один зритель. Фронтовик. Колодки на пиджаке. Знатные. Настоящий вояка... Я-то подумал: ну, зашёл человек поблагодарить... Спасибо сказать... Ан нет, он посмотрел на меня осуждающе и говорит: “То, что я сегодня видел на арене, — это ужасно. Вы же фронтовик, тоже ветеран войны. Как же вы так, народ такой дурью смешите… с вас штаны спали... Это же стыд!” Я выслушал его не перебивая. Плечами пожал и ничего не стал отвечать. Спорить или чего-то доказывать... А знаешь почему? — спрашивает он меня. Ну, мне показаться олухом не захотелось. Я и сказал фразу истину... В нём любви нет к искусству. “Точно! — почти крикнул Клоун. — Ему не надо ходить в цирк! Цирк — это искусство, которое надо любить!” И театр, мой дорогой Борис, — это искусство, которое надо любить. Только тогда он будет интересен, понятен, близок... Другое дело, что некоторые люди искусства ударяются в сатанизм и считают это модным. Но разве в других сферах жизни мало глупости, дурости, грешности... Истинному искусству Господь не помеха! В том числе светскому!.. Да, мой дорогой Борис, иногда человека искусства одолевают сомнения — тем ли они заняты на подмостках? Но ответ тогда надо искать у зрителя! Сердце зрителя обмануть невозможно! — Варнак чуть-чуть передохнул и продолжал в том же духе свой горячий монолог:

— Безусловно, когда на сцене появляются бездарные дети режиссёров, любовницы влиятельных богачей, а ещё какие-нибудь собчачки и бузихи — это позор. Но это позор не театру — это позор режиссёрам, бездарям, конформистам, которых время смоет, как дерьмо в тех унитазах, которые они тащат на сцену... Даже Большой театр умудрились испоганить постановкой по писанине дегенерата Сорокина... Тьфу на этих прохвостов! — символически сплюнул Варнак. — Можно не любить гуляку и картёжника Пушкина, можно не любить язвительного, нервозного Лермонтова, мистичного аскета и девственника Гоголя, флюгерные выкрутасы Горького, но нельзя не любить и не признавать созданного ими в искусстве! — Варнак возвысил голос и поднялся с дивана.

Тут, в самый этот момент, Варнака окликнула медсестра, идущая по коридору:

— Вам пора укол делать. Пойдёмте в палату.

Пока шли до палаты, Варнак с жаром всё говорил и говорил Борису:

— Инстинкт самосохранения русского театра вытравит и пошлость, и бесовщину, которая идёт не от искусства, а от общества в широком смысле этого слова. Русский стиль, русское мироощущение выстояло в самые грозные годы, и теперь само естество России обязано очиститься от скверны, внесённой на сцену разными неформалами и русофобами. В конце концов, надо принять неизбежное: человек на сцене — не человек в жизни. Он создание и дитя Искусства!

Тут уже и двери палаты открылись, Варнак и Борис вошли в палату. Варнак вошёл в неё с громогласной репликой:

— Любовь — вот что главное! Любите искусство, граждане!

Все пятеро больных в палате устремили взгляды на вошедших и замерли от этого призыва. Медсестра снисходительно улыбнулась и сказала Варнаку:

— Успокойтесь! Счас я вам сделаю укольчик... Давайте-ка приспустите штанишки.

Глава двадцать третья

Театральный финал

Итак, в театре “Пегас” директор Тимофей Степанович самолично прикрепил на доску объявлений, пришпилил красивыми кнопками с разноцветными головками лист с надписью:

“ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

Завтра состоится общий сбор труппы.

Художественный руководитель Б.П.Вершинин.

Дирекция”.

Все были настроены по-боевому, очень дружески и солидарно. Все готовы были объясниться в любви Борису Вершинину. Потерю Бориса решили не пережёвывать, словно бы режиссёр вышел из запоя, возможно, даже творческого... Такое в театральной и киношной среде было всем известно и понятно — это не мусолилось и перешагивалось легко. Главное сейчас — удариться в работу, по которой уже истосковались, и увидеть себя в новых постановках, новых амплуа, а там, глядишь, и удача придёт, и госпожа Слава не будет кривить свой капризный рот, а наконец улыбнётся искренне и широко…

Прокатился по театру гул о том, что даже в департаменте культуры простили Бориса Вершинина за его неоформленный творческий отпуск. Разобраться с “Пегасом” руководитель департамента поручил Эдуарду Семёновичу. Тот категоричных выводов делать не любил. Он понимал, что народ в театре работает творческий, и относиться к нему надо осторожно, как к душевнобольному, и помнить знаменитую фразу Горького, сказанную им Ленину: “Мы, художники, невменяемые люди”. Всё случившееся с Борисом Вершининым Эдуард Семёнович назвал “досадной ошибкой обстоятельств”. При этом подстраховался, заручившись мнением майора Воробьёва. Позвонил следователю как лицо официальное.

— Ему грозит увольнение? — спросил Воробьёв напрямую, чтобы понимать, насколько важен его голос в этом решении.

— Такое решение я не уполномочен принимать, — мягко увильнул Эдуард Семёнович. — Вершинин талантливый человек... Важно понять, какие причины заставили его скрываться где-то на острове, забывая о своих обязанностях и о коллективе. Возможно, это какой-то мировоззренческий конфликт с самим собой?

— Причина такого отсутствия Вершинина кроется в благородных волонтёрских началах, — встал на защиту режиссёра Воробьёв.

— Волонтёрских? — удивился чиновник.

— Борис искренно хотел помочь своим товарищам... Он оказался в положении, когда нельзя было отказать. Это был бы для него нравственный грех. И ещё он верил, что благополучно дошло его письмо, отправленное им в департамент. — Тут Воробьёв подкинул идею Эдуарду Семёновичу: — Я не имею никакого права что-то рекомендовать... Но я наградил бы Вершинина выговором и дал шанс реабилитироваться.

— Год условно? — рассмеялся Эдуард Семёнович.

— Есть, правда, одно опасение, — заметил следователь.

— Какое? — поинтересовался чиновник.

—Лишь бы Вершинин не стал дерзить. Хлопать дверью. У вас, наверное, такое часто бывает.

— Да-да! — живо согласился Эдуард Семёнович. — Это за режиссёрами водится. Нервишки в работе расшатываются.

*   *   *

...Светлана Николаевна тоже не выразила какого-то законного бурного возмущения отсутствием мужа и только расплакалась, когда Борис вернулся под родное крыло. Словом, все были счастливы. Никто и не смел осудить Бориса. Творческому человеку всё позволено! Некоторые даже поговаривали, что исчезновение Бориса — это продуманный пиар-ход, забавный нервный детектив-скандальчик, который привлечёт зрителей в театр “Пегас”, ведь скандал — это слава. А где слава — там и зритель. А где зритель — там деньги и успех.

Получался в итоге счастливый голливудский финал. Однако в назначенный день и час на сбор труппы не явился директор театра Степаныч.

Когда Борис Вершинин победно и даже неожиданно, словно долгожданный герой в пьесе, вышел на сцену, вся труппа вскочила с мест и грянула хором на известный мотив “Хеппи бёзде ту ю…” — ничего лучшего для этого случая не придумав.

— С возвращеньем тебя! С возвращеньем тебя!!! С возвраще-е-еньем тебя!

Тася Подрежь Колбаски просто сияла. Она даже представила, как она ловко и безукоризненно подрежет сегодня колбаски для застолья с Борисом.

Дарья и Белла прослезились. Вероника Самойлова и вовсе заплакала. Инна Гордая дышала глубоко, сдерживала слёзы. Громко пели и Стас Бельский, и Зотов. Голосил Малых. Только главбух Капитолина Всеволодовна не подпевала труппе и была мрачнее тучи.

Борис, глядя в восторженный поющий зал, натянуто улыбался: он был растерян, в руках он держал какую-то бумагу. Когда зал после пения наградил своего худрука безудержными аплодисментами, Борис приподнял в успокоительном жесте руку и некоторое время молчал. В зале воцарилась тишина. Изложенное в бумаге пока знал только Борис и Капитолина Всеволодовна.

Оказалось, вчера поздним вечером в кафе на Патриарших прудах Степаныч был задержан органами полиции при получении взятки от руководителя дизайн-студии Максима Горина. Макс понял, что ему надо пойти на такой провокационный шаг, чтобы самому прикрыть от закона свою задницу. Купюры были помечены особой краской, и отказаться Степаныч от получения денежных средств за “откат” по ложному договору никак не мог. А Степаныч как руководитель государственного бюджетного учреждения культуры тут же был помещён в следственный изолятор. В ближайшее время суд должен был назначить ему меру пресечения.

Наконец Борис Вершинин трагически произнёс в зал:

— Наш директор Тимофей Степанович арестован. Взят под стражу при получении взятки.

— А-ах! — вскрикнула Анна Львовна и резко, навзрыд заплакала. Её все поняли и мысленно посочувствовали ей.

— Тьфу ты чёрт! — воскликнул Барсов. — Ну, Степаныч, испортил песню!

Что-то сугубо театральное, горьковское, из пьесы “На дне” сквозило в этом восклицании старого актёра.

Эпилог

Следователя капитана Вострикову руководство отметит благодарностью за прекрасно проведённую “театральную” операцию. Вскоре она получит новое звание “майор”, и подступиться к ней мужчинам будет ещё сложнее.

Директор “Пегаса” Степаныч за мошенничество получит три года и за примерное поведение будет отпущен через полтора года, при этом будет ограничен в праве работать в государственных структурах.

Кстати, руководитель департамента культуры будет пойман на огромных миллионных взятках и отправлен в московскую кутузку. Под его заместителя Эдуарда Семёновича тоже будут долго “копать”, но ничего серьёзного не найдут: он отделается выговором и отправится на заслуженный отдых.

Следователя майора Воробьёва переведут в другое управление на руководящую должность. Он будет часто вспоминать Галину Ивановну, мысленно разговаривать с ней, но циничный Воробьёв Второй осилит романтичного Воробьёва Первого, и следователь ни разу не съездит к Галочке, хотя ещё несколько лет будет порываться отправиться в поездку в Приозёрное. С женой, правда, следователь Воробьёв разойдётся, но это, как говорится, совсем другая история. Не из-за Галочки. Просто есть критический возраст в семейной жизни, и не все его проходят благополучно, без измен и осложнений. История бытовая, распространённая.

Галина Ивановна ни с кем более не свяжет себя семейными узами. Но мужчины у нее время от времени будут появляться... О Воробьёве она будет вспоминать отдельно от других, с искренней благодарностью. С благодарностью даже не столько Воробьёву, а скорее, пожалуй, судьбе — ведь это судьба всколыхнула в ней чувство любви, острое, живое, пусть и недолгое, а Галина Ивановна счастьем не была избалована.

Теперь о самом главном герое — о Борисе Вершинине. На остров Третий он больше не поедет, но и в столице не останется. Вскоре после возвращения в Москву его пригласят на работу художественным руководителем в один из больших провинциальных драматических театров с многочисленной труппой и залом на тысячу мест в классическом здании с колоннами. Он согласится. Чем больше театр, тем больше возможностей и ответственности. Да и в провинции интриг меньше.

А жена? Светлана Николаевна? Она откажется перебираться с прежним мужем из Москвы в провинцию, но согласится уехать с новым мужем Пашей Капитаном в Крым, к морю. Бабушка Капитана оставит ему по завещанию добротный дом с большим садом под Ялтой и этим поспособствует внуку устроить свою семейную жизнь. Светлана Николаевна сцену забросит, будет выращивать на благодатной крымской земле душистые цветы разных сортов и оттенков.

Про судьбу театра “Пегас” мне, к сожалению, ничего не известно. Такого театра в столице нет. Говорят, что его то ли закрыли, то ли объединили с другим театром. Возможно, и не было никогда никакого “Пегаса”.

Короче говоря, любите искусство, граждане!