ИЛАРИОН ПРАСОЛОВ НАШ СОВРЕМЕННИК № 4 2026

ПОЭЗИЯ

ИЛАРИОН ПРАСОЛОВ

НА КРЫЛЬЯХ ГНЕДОГО ОРЛА

КАВКАЗСКИЙ ЦИКЛ

I

до князя далёко, 
до боженьки высоко —
каменья бедовыми клочьями. 

на дюжину нашу
тысяча языков, 
и все, 
как один, 
прикорочены.

II 

Война — 
это кровь, Джон, 
бегущая вниз по склонам, 
где в белых курумах 
нас п’о трое в каждой щели. 

Аулы красиво тлеют
в гранитном лоне, 
на острое солнце 
поручик глядит, ощерясь. 

В расшибленной тьме 
стволы прикипают к ложам, 
и скрученных ног
хватает черкесу для хаджа. 

Война — 
это кровь, Джон, 
и мы с ними дико похожи, 
хотя бы и тем, 
что гибли бы 
точно так же, 
бросаясь на ур, 
чтобы небо смотрелось румянее, 
сменяя равнинное барство 
на горский нрав. 

Полковник сказал: 
«Красота эта стоит армии», 
и знал бы ты, братец, 
как же он, сука, прав.

Война — 
это кровь, Джон, 
забитая в девичьем вскрике, 
в разливах Кубани 
рождающем тысячи гроз. 

Над дремлющим в хвое 
измученным Саусыр’ыко 
ярмом ятагановым 
слёзы роняет Христос.

III 

Княжне Шхагу’ашэ 
неведом ни сон, 
ни ад —
над нею 
размётанных звёзд озорное крошево;
и месяц, 
растянутый в ш’ашхо, 
вбирает яд
да ластится в руки 
пастуший сынок прихорошенный. 

По ножнам джигитов 
аятами вьётся медь, 
и бурки поникшие 
в скалах 
курчавятся рощами. 
Княжна переходит ручьи 
в соловьиной тьме —
белёсый подбой 
да орлиная стать 
непорочная,
червлёный оброк 
да сереющий 
вдовий удел, 
разводом в бадье 
солёная степь нагая. 

Княжна Шхагуашэ 
ступала 
по горькой воде, 
и яблоки белые 
лопались 
под ногами. 

IV

Где раньше пластун 
боялся поднять головы, 
стоишь в полный рост 
и слышишь, 
как шепчет Бог. 

Поджарый тум’а, 
проверенный на разрыв, 
подшитую тень 
рассёкший 
на взрыд и вдох.

Соловая тишь 
мелькает 
на сирой свече, 
пока батальоны 
рвут разнотравья в клочья. 

Разнеженный ангел-хранитель 
сидит на плече, 
и юные раны 
на крыльях его мироточат. 

И всем моим 
диким дивизиям, 
шедшим обочью, 
в холмы алычовые 
’окидью не посмотреть. 

В дремучем кочевье, 
раздавленном 
выцветшей ночью,
последним 
нашим врагом 
становилась 
смерть. 

МИР ПЕРЕД ЯДЕРКОЙ

I 
 
От Рима останется 
гулкая глушь января, 
густая карельская пробель 
в свечах ракет, 
за Римом 
расступится стройно 
ордынский варяг,
и пламя Асгарда 
не сможет его согреть.

Гляди, 
как вздымаются крепями 
выселки рваные,
как дышит планета, 
к Господней щеке припадая.

От Рима останутся 
вретища халколивана, 
от Рима останутся 
ленты полярных далей,
и все легионы 
уместятся в спеси трибуна,  
и веры когорты 
не будет счастливей и горше.

За Римом расступятся 
все крестострелы гуннов.

От Рима 
останется Рим, 
и ничего больше. 

II

Мир перед ядеркой 
так походил на жемчужину —
спрятанный 
в розовой неге 
седой перламутр. 

Косы невест 
через небо тянулись к суженым, 
дети скуластые 
мяч пасовали 
в утро.

Солнце вставало 
в анфас, по-имперски щедро, 
золотом плавилось 
в вязком 
сосновом ворсе. 

Ветер лениво шумел 
среди знойных кедров —
не было тьмы, 
и смерти не было 
вовсе.

*   *   *
много ли схватится слов на губах твоих? 
долго ли ветер нашёптывать будет следы? 
сизая проседь да взгляд запожарен и лих
в куцем свету, переспевшем в откуренный дым. 

жисть положа на крепость меднеющих жил, 
сыпались впрочерк по скатертям тлеющих гор, 
в скомканных сечах о нас обломались ножи, 
впившись в рубаховость льна и румяный укор. 

срезанный возглас на крыльях гнедого орла
в дом полетит по ордынским просторам небес —
нас заковали в отверженность скопченных лат,
чтобы смирился в штыках отбожившийся бес. 

в цепи бордовые мы размыкаемся вновь, 
всякому склону бессменны и злы сторожа, 
есть наша воля схлестать свои лица в кровь, 
нету нам воли свалить, отступить, недожать. 

в кроткий разгул разошлись зацелованной сталью, 
пепел смахнули с ручьёв, а потом — кто куда, 
хаты неслись вдоль сапог, под лучиной оттаяв, 
солнце ссып’алось в бурьян как татарская дань. 

летом озимым разнежат пшеничные ливни
горькую землю под гулкий осиновый вихрь. 

когда ворочусь я и встану в дверях молчаливо, 
много ли схватится слов на губах твоих?


ЦИТАДЕЛЬ

I

копьём в наледи
я пробиваю мякоть
безбрежных небес

II

а воли 
такой непомерной
не сыщешь нигде —
такой, 
чтобы вечно плутали в ней 
Унгерн и Скобелев. 

раскинулась 
твердь моя 
росчерком бледных огней, 
мои сыновья в ней
кочуют
бархановой пробелью. 

и стелются 
метры квадратные, 
метры несметные
по серым пескам 
человеками косоротыми. 

мои сыновья 
до единого все — 
бессмертные. 

мои сыновья 
до единого все — 
сироты.

III

Сколько я вижу 
иссушенных ваших рук. 

Сколько 
в руках ваших 
проголоди и рыцарства.

С нежного Севера 
шли 
в огнедышащий Юг, 
полчищами кромешными 
в край пережёванный, 
строем, 
гордо вздымая 
высеченные лица
вверх, 
в горизонт, 
пересветами злыми раскроенный. 

Войны
разливисто ныли, 
когда вас забрали. 

Я позову вас, 
как только все башни заржавит. 

Я позову вас, 
и всех расцелую
в забрала. 

IV

Под мякишем неба 
по камешку собирал, 
ворочал
гордыню свою недоношенную,
злобу неприхорошенную. 

Всё жаждал 
взглянуть 
в твои голубые очи. 

Смотри на меня, смотри —
вот скалы мои и коршуны, 
вот кровь моя, 
вот монастырь, 
вот копьё моё жалящее,
и д’осуха пережатая, 
р’одная сизая даль. 

Я шёл 
по дороге в рай 
перевалами и пожарищами, 
и кроме Петра 
меня там
никто не ждал.

Повыстрадан, 
да не прострелен 
мой скомканный мрак. 

В лазурь мотыльковую 
крепость взрастёт 
на кости. 

Каким бы взбешённым 
и проклятым 
ни был мой враг, 
на каждом патроне 
я напишу:
«прости».

*   *   *
выходили с полком 
в чисто поле рубать-стрелять, 
облака поднимали 
на пиках в буланую стынь,
откликалось 
нам небо водою на каждую пядь
бородевших рогозом болот 
и бурьянных пустынь. 

мы — отшибная рать 
у подола седой Богородицы, 
мы — таёжная кротость 
востока кромешно дальнего;
коли выпадет дождь — 
разменяй же его на безводицу, 
коль положат в дорожную хлеба — 
возьми да отдай его.
коли вывернет высь 
и с изнанки заявится бес, 
коль снега Ангары 
разручьятся в брусвяную сныть, 
наши дети 
поднимут низины и выплюнут спесь, 
наши внуки 
наследуют землю и будут ей жить.

я войду в рай взъерошенный 
с горьким ничем за душою, 
и мой полк разольётся за мной 
по ресницам зимы;
заструится любовь 
из натруженного штыкового, 
ведь любовь — 
это всё, 
что осталось 
таким, 
как мы.

*   *   *
бывает, 
перед зимой притягиваешь к себе весь холод, 
так трепетно возлюбив 
всё то, что может легко убить;
к полям 
прижимается месяц, 
становится низок и сколот, 
и с ним 
симфония серой зоны 
скукоживается в бит.

.............................................

так издавна повелось — 
до метелей дорожки собой вымучивать, 
в хляби ничейной вязнуть колёсами, 
гусеницами, 
ногами;
стволы остывают быстрее, 
«грады» работают не так кучно, 
бойцы 
в заветренных маскхалатах 
похожи на птиц-оригами.

зимой 
безбрежнее любишь, 
чаще заглядываешься на фотку, 
и личико небоглазое, 
как обычно, мило замылено рябью;
ночи становятся мутными, 
затяжными, 
очереди — короткими, 
закаты раскрашиваются
в рыжий, словно разрывы «фабов».
и этот гнедой окоём 
над полынью 
не вымолишь, 
не распорешь, 
в таких изнеженных пересветах 
не боязно и помирать... 

«братан, 
зима всегда была про любовь, — 
говорил мне кореш, —
иначе на кой
полюбили Россию 
Паулюс и Мюрат?»

*   *   *
пилот, 
несущийся в неизбежное, не мешкает ни минуты, 
оттягивая штурвал на себя,
забирается 
выше, выше, 
и воздух 
разбряцывает по крыльям, как горсти нута
(на высоте он сыпуч и твёрд —
проглатываешь и дышишь). 

пилот замирает, 
винт стряхивает с себя н’аледь, 
как совы 
отряхивают свои перья от рыхлого снега, 
машина сваливается 
в штопор, безрёвно, не просигналив, 
и снова выныривает 
на пик, в слоистую негу. 

а вечером 
мы с ним пьём (только вечером, ведь работа) —
сначала он ропщет, 
мол, 
“насточертела мне эта рейсовость —
ну, сам посуди, 
в чём «соль»? 
так ещё по субботам...”
а я ему даже завидую — 
берцы-то не гермесовы.

потом, 
чуть поддатые, 
громко вваливаемся в ангар, 
прокатывается эхо, 
друг поглаживает по фюзеляжу, 
добреет, не растеряв градус, 
в нос прошибает гарь, 
в последний раз говорит, 
что рейсы те, всё-таки, лажа, 

и в красках 
рассказывает мне про крылатых песцов —
с мохнатыми снежными гривами, 
сероглазые, шестихвостые, 
они проносятся 
через небо похрустывающей рысцой, 
следами 
рисуют на нём неоновые перехлёсты. 

с утра 
друг вновь пропадает, 
прокаливая турбулентность, 
рейсы не бросил 
(хоть и поварчивал мне по пьяни), 
всё так же 
закручивает в уроб’орос 
воздушные ленты, 
песцы же 
расплёскивают за ними 
северное сияние. 

*   *   *
Узкоколейки, 
ельники, 
прудики в тине —
так ты рассказывал мне, 
вздыхая на лампу, 
ещё про небо 
уральское, 
будто из дерматина,
ступавшее ночью
по крышам 
шатуньей лапой. 

И ты 
всё так же печёшь 
картошку по-л’иповски, 
просишь меня не пить, 
мол, 
«к нутру не прилепится»;

горки кудрявые, 
дичка, 
станичные в’ыпаски —
такая вот 
милая русская 
разнелепица.

И между всеми 
полковниками и траншеями
снится мне велик 
в лиловой 
обкоцанной краске, 
«Таинственный остров», 
крестик 
на бурой шее, 
слишаившийся камыш 
и чёрная леска 
в ряске. 

Под робой хранишь 
винтовки мои 
из дерева 
и тихо картавишь 
молитву 
на лик Божьей Матери, 
после — 
в историях —
зайца троп’ишь у ерика, 

упоминаешь: 
«твой дед...», 

а я 
поправляю: 
«батя».


--
ПРАСОЛОВ Иларион Михайлович родился в 2004 году в республике Адыгея. Стихи пишет с 15 лет. Публиковался в сетевых поэтических журналах “Лиterra” и “VOINOVPOETRY”. Участник Лимоновских чтений. Участник областного Совещания молодых литераторов — 2024 и литературной молодежной студии «Современник» при воронежском отделении Союза писателей России (руководитель — Зоя Колесникова). В 2025 году уехал добровольцем на СВО, но был комиссован по здоровью. Учится на факультете журналистики ВГУ. Живёт в Воронеже. В «Нашем современнике» публикуется впервые.