“Я верю в человека”
ИРИНА РОДИОНОВА
ГРУШЕВЫЙ ОГОНЬ
РАССКАЗ
Телефон зазвенел в обеденный перерыв — Лёха как раз припарковал у шаурмечной грузовую “газельку”, купил два лаваша и сел на теплотрассу, подставляя белому осеннему солнцу лицо. С запада наползала черно-грозовая туча, воздух был холодным и густым.
— Ночью жахнет, — предсказал Гидра, лучший спец по установке кондиционеров и домашних сплит-систем в их небольшом городе.
Лёхе нравилось работать с Гидрой. Тот был молчаливым, дотошным, и заказы у его маленькой бригады никогда не заканчивались. Срабатывало сарафанное радио: люди брали номерок у прежних клиентов и с конца зимы вставали в очередь, только бы их кондиционером занялся именно Гидра со своими ребятами.
В молодости он умудрился сломать себе обе ноги, и версии этой трагедии не задерживались у Гидры в лысой голове — то он якобы на мотоцикле влетел в горный ручей, то по пьяни вывалился с балкона четвёртого этажа, то в горячей точке подорвался, то спасал детей из пожара. Одно оставалось неизменным: на любую перемену погоды Гидра прихрамывал и без колебаний предсказывал то грозу, то мороз. За это Гидрометцентром его и прозвали, а потом сократили прозвище для удобства.
Лёха и сам чувствовал потрескивание в воздухе, словно электричеством кололо язык. Сидел под тополем, вытянув гудящие от работы ноги, жевал пресный лаваш и поглядывал в мобильник. Сообщение пришло от матери.
Мать ему не писала, да и не звонила никогда, и так странно было видеть “Ольга” на экране, подмигивающее, инородное. Лёха вспомнил, что мать ничего не разглядела бы в телефоне. Много лет назад она носила очки с такими линзами, будто это было толстое бронестекло, а значит, ей пришлось просить кого-то из коллег в библиотеке. А может... Леха подумал, что мать вполне могла умереть и ему сообщают об этом вот так, эсэмэской. Не испугался даже, открыл и прочитал, наспех дожёвывая мясо и морковку по-корейски.
“В библиотеке ночью льётся вода с потолка, что-то с пожарной системой. Посмотришь?”
И всё. Будто и не было десятка лет, когда Лёха с матерью не только не виделся, но и не разговаривал. Порой ему казалось, что она давно умерла или уехала, что попросту не существует её больше на земле. Но, раз никто не искал Лёху для оплаты материнских долгов или похоронных дел, значит живая. Он привык.
От сообщения этого, такого простого и будничного, дохнуло холодком, и Лёха под тёпло-жёлтой тополиной листвой, в солнечном, ещё греющем свете поёжился. Захотелось отказаться: времени нет, заказов много, он ни капли в этом не разбирается, да и вообще... Слабенько пощекотало в груди — быть может, мать скучает по нему и наконец-то нашла повод написать.
— Лёх, — окликнул Гидра, разминая колени здоровенной пятернёй, — всю спину вымажешь.
Лёха оглянулся. В задумчивости он прислонился к голому стволу без коры — дерево стояло обломанное и обугленное, подпаленное с одного бока, в эту самую черноту Леха и упирался плечом. За девятиэтажками громыхнул первый раскат грома.
“Приеду”, — черкнул Лёха и выдохнул. Ладони вспотели, запах жареной курятины почудился тухловатым, сладко-гнилостным. Зачем же мать зовет Лёху на самом деле?..
Когда он после смены приехал к низенькой библиотеке, спрятанной между коробками девятиэтажек, вовсю хлестал дождь. Леха страдал, в правом ухе у него гудело и потрескивало — опять, что ли, воспаление началось, опять будут очереди и лор, капли и процедуры, горечь от таблеток, да и где столько денег найти.
В голове посвистывало, выдувало остатки решимости. Лёха запрокинул лицо: библиотека выглядела тускло освещённым кораблём с жёлтыми окнами-иллюминаторами, вокруг неё смыкались и темнота, и ледяной ливень, и напряжение, что копилось в пальцах. Лёха постоял на пороге, перебрал инструменты в поясной сумке, подумал, что библиотека среди высоток кажется единственным любимым сыном, светлым и долгожданным.
Она ждала его в коридорчике, на табурете. Стыдно признаться, но собственную мать Леха не узнал — до того она высохла и скорчилась, очки расползлись на всё лицо, губы совсем выцвели и пропали. Мать куталась в шерстяное платье с длинным рукавом, то и дело нервно вздрагивала, оглядывалась за плечо, будто в сумрачном, заполненном тенями коридоре что-то поджидало лишь её одну.
— Здорово, — брякнул Лёха, как похмельному Гидре, а не родной матери.
Она кивнула и, шаркая, побрела в зал. Леха отряхнулся на пороге по-собачьи, поспешил следом за ней. Изнутри библиотека вовсе не выглядела такой уютно-светлой: в углах гуляли сквозняки, отражалось от потолка слабое эхо. Мать указала на вёдра, расставленные то тут, то там, на тряпки и полиэтилен, на датчики с подмигивающими красными глазками.
— Проводка в порядке? — спросил Леха, забирая из рук стремянку. Мать кивнула, уточнила взглядом — нужна её помощь? Леха помотал головой, и она всё в том же молчании ушла в подсобку для сотрудников.
Дождь барабанил по стеклам, пластиковым рамам, карнизам. Лёха прекрасно помнил эту библиотеку. Молчаливая мама приводила его и стояла рядом, ждала, пока он наберёт детских детективов или историй о подводных приключениях, а потом складывала истрёпанные томики в алюминиевую тележку на колесиках, которая досталась им от бабушки, и везла книги домой. В библиотеке Лёха стеснялся, не зная, хочет ли что-то взять.
Мёртвая тишина, и запах пыли, и женщины в вязаных кофтах, и даже нависающая мать, которая брала его за руку, раскладывала тележку и шла шаг за шагом, — не лучшая детская память, хоть и ничего особенного. Мать вообще говорила редко, жалела для него слов, но так повелось с самого Лёхиного рождения, и он привык. Сейчас ему, взрослому лбу после колледжа, с неплохой работёнкой и отличной командой, вместе с которой они врез’али кондиционеры и штробили стены под шланги, в библиотеке было так же неуютно, как и маленькому Лёхе.
Он надеялся, что со всем разберётся мать. Как и прежде.
Лёха проверил тут и там, поковырялся в щитке, изучил провода и побродил из угла в угол, но так ничего и не сообразил — не его эта сфера, не его. Честно попробовал сделать что-нибудь. От усталости слипались глаза, в коридоре чудилось эхо чужого шёпота. Леха никогда не страдал от суеверий, спокойно переходил дорогу за чёрными кошками, но сегодня вечером во рту у него было сухо и горячо, язык шершаво цеплялся за нёбо. Чувство не отпускало.
Дождь лил всё сильнее.
Мать сидела на заправленной раскладушке рядом с диваном. Лёха подумал, что диван она оставила для него, и снова накрыло горечью: перебирал глупости какие-то, искал мелочи в неплохом своём, по сути, детстве. На столе, отгоняя ночь и грохот дождя по стенам, стояли две кружки с малиновым чаем. Плавали, кружась, веточки и размокшие листья, поднимался горячий пар. Рядом ждала вазочка с сахаром, сочные жёлтые груши и плетёнки с вареньем.
Со злополучной шаурмы прошёл уже целый рабочий день, а поэтому Лёха быстро обрисовал матери ситуацию и сел за стол. Мать покивала — она ждала с вязанием в руках, расплетая клубок толстых шерстяных ниток, и, кажется, ничуть не удивилась его словам. Сморщенной тонкой рукой придвинула сладости, и Лёха накинулся на еду.
Больше всего смущали груши — больше этой молчаливой библиотеки и матери на раскладушке, больше сообщения и пожарных датчиков, больше собственных воспоминаний.
В детстве груши появлялись только по праздникам — мама обожала их, раскусывала, зажмурившись и слизывая сладкий сок, но покупала редко, будто через силу. Для Лёхи груши стали символом новогодней ночи, материнского дня рождения или папиного повышения на работе, и сидеть сейчас вот так, в будний день, пусть даже и с пропавшей на долгие годы матерью, было жутковато. Может, она серьёзно заболела и хочет рассказать об этом? Может, прошла годовщина отцовской смерти или у матери наступил день рождения — так нет же. Лёха и не запоминал дат, но раньше они всегда праздновали зимой, в лютые крещенские морозы, выставляли салатницы с оливье и холодцом на балкон, в сугроб. В честь чего тогда груши?
Мать заботливо подливала кипяток в кружку, искала в холодильничке под столом копчёную колбасу и плавленый сыр. Она никогда не спрашивала, голоден ли он, хочется ли ему спать, а лишь следила, как жадно дергается кадык или слипаются мальчишечьи глаза, делала все без указки. Она была хорошей матерью — держалась на расстоянии и всё же следила за ним по всем материнским правилам. Отца это, кажется, беспокоило, и он пытался поровну поделить любовь на них двоих, заменяя Лёхе и маму-наседку, и примерного отца. Правда, то ли любви у него не хватало, то ли сил не оставалось, суть была одна — год от года он становился всё сварливей и суше.
Лёха родился, когда мать с отцом уже больше думали о пенсии и погашенной ипотеке, чем о детях, — матери было глубоко за сорок, отец планировал пятидесятилетний юбилей. Ребёнку они всё же обрадовались. Других детей у них не было, мать в первом браке родила сына, и он вроде как погиб. Лёха особо не расспрашивал — у матери сразу корчилось лицо, и молчание её становилось совсем уж затяжным, давило на обитателей квартиры. Даже попугайчик под потолком замолкал и горбился.
Леха стал для родителей поздним подарком, а сам без конца стыдился их морщинистых лиц, седины в волосах и залысин, горбатых спин с торчащими из-под одежды позвонками. Он просил отца лишний раз не показываться в школе, а с матерью не здоровался при встречах — и она не возражала. Лёха с классом приходил в библиотеку на колядки, праздник урожая или викторину, вежливо моргал и тянул руку вместе со всеми, предпочитая на мать лишний раз даже не поглядывать.
Он не мучился от недостатка любви, и мать давала ему ровно столько, сколько могла.
Лёха съехал от родителей сразу же, как поступил в колледж — выбрал учебу в соседнем городке, чтобы дали койку в общежитии. Потом заболел отец.
Лёха боялся, что его не станет, подбирал слова для прощания, приезжал домой и мучился от подчёркнуто спокойных лиц. Болезнь навалилась затяжная, грязная, пахучая, и, когда отец всё же умер, Лёха с матерью испытали скорее облегчение. Лёха себя за это почти ненавидел. Мать и вовсе пропала из его жизни — она всё так же работала в библиотеке, иногда переводила ему копейку, но на звонки и сообщения не отвечала. Лёха принял и это, как принимал любое редкое материнское слово или любой её жест. Просто жил себе и жил.
Сейчас, обгрызая груши и хрустя слоёным тестом, Леха искоса разглядывал её. В этой застывшей библиотеке она была винтиком, всего лишь ещё одним книжным стеллажом или томиком со стихами. Глаза за очками казались маленькими и нарисованными, брови топорщились сединой, а губы без конца сжимались в полоску, будто мать удерживала за зубами немногочисленные слова. Леха не лез к ней с расспросами, шумно отпивал чай и барабанил пальцами по столешнице.
В коридоре скрипели старые половицы. Библиотека изменилась до неузнаваемости благодаря помощи местного цементного завода — её вымазали свежей штукатуркой, приклеили потолочную плитку и заменили окна, — а паркет остался прежним, и Лехе чудилось, что за дверью кто-то ходит. Прихрамывает.
Тени деревьев, резкие отблески фар, молчаливая горбатая мать и шаги — Лёха надеялся поскорее уехать домой, в уютную двушку, которую они снимали с приятелем. Недосказанность заставляла его снова и снова браться за груши в ожидании, что мать заговорит.
Всего раз она резким своим карканьем попросила Лёху задержаться на ночь, посмотреть, что творится, да и потом, улица же... Она не стала добавлять про ночь и ливень, словно одной улицы было достаточно, чтобы остаться с ней среди книгохранилищ, пустых гардеробных комнат и читальных залов. Лёха не стал отказываться.
Шаги в коридоре стучали знакомо — так ходил Гидра, когда ударяли первые морозы. За окнами выло. Спрятаться бы под стол, как маленькому испуганному Лёхе.
Мать предложила ему лечь в читальном зале, ведь именно там чаще всего с потолка лилась вода. Все проекторы, выставленные книги, все столешницы и стулья сердобольные библиотекарши обтянули полиэтиленом, обернули в целлофановые пакеты, спрятали от влаги. Леха без лишних споров лёг на диванчик, мать накрыла его простыней, как в детстве, и снова прошаркала в свою комнату.
Леха крутился с боку на бок, приминал плюшевые подголовники, таращился в потолок — там разворачивался театр из теней и бликов. Шелестели страницами книги, пел за окнами дождь, ветром свистело в больном ухе. Старое здание дышало, хрипело и прокашливалось, пыталось с ним заговорить.
Отец тоже раньше подрабатывал в библиотеке — когда рвало трубы, текли батареи или капал кран, отец прибегал на подмогу. Именно так он и познакомился с Лёхиной матерью. Говорил, что вначале она была обычной, разговорчивой, приветливой даже, а после родов как отрезало.
Мать снова исчезла. Уже проваливаясь в дремоту, Лёха подумал, что и не было их встречи, и мать давно истлела в гробу, и библиотека вросла в землю и провалилась крышей, и самого Лёхи, испуганного и глупого, нет, только грушевый запах и остался.
Проснулся он оттого, что на лицо лилось, — он вспомнил дождь и сел рывком, стёр воду с глаз, огляделся. Комната, чужая и чёрная, испугала его почти до судороги, но он быстро пришёл в себя: горелое чёрное дерево, сообщение от матери, чай и вязание в белых крючковатых пальцах. Датчик попискивал тихо и мелодично, из него брызгало, летело капелью во все стороны, и Лёха поднялся с дивана, пошёл искать мать.
Её не было. С раскладушки сероватой лужицей соскользнула простыня, и Лёха поднял её зачем-то, расправил, разложил. Кружки вымытыми стояли на раковине, пара груш лежала в пакете на подоконнике, за стеклом без конца мутной стеной лил дождь. Не уходить бы из маленькой комнаты... Лёхе виделось чёрт знает что, в правом ухе ныло уже без перерыва. Он никак не мог понять, правда ли все звуки сидят внутри его головы, или полуночная библиотека совсем сорвалась с цепи.
Лёха нашёл под столом обломанную ножку от табуретки, взял её в руку и тихо, очень-очень медленно пошёл по пустым коридорам и чёрным закоулкам.
Слабое зарево он заметил из коридора — рыжий отблеск растекался по стене на втором этаже, рябил, и Лёха в испуге застыл на ступеньке. По лестнице текла вода, она была жирной, непрозрачной, её было слишком много для потолочных датчиков. Лёха стоял в потоке и думал, что матери, быть может, нужна помощь. Позвонить бы Гидре, позвать его и парней, но вой этот, стук, шёпот лишали Леху воли.
Кто-то прокашлялся — хриплый бас Лёха узнал без колебаний. Не стал оборачиваться. В голосе Гидры скользнула улыбка:
— Жахнет сейчас. — Звук впитался в стены, и Лёха бросился бежать.
Мать стояла в зале для выдачи книг: здесь маленький Лёха перебирал детективы, напрасно пытаясь вспомнить, какие из них уже читал. Стучали по паркету шаги, зарево становилось всё ярче и горячее. Лехе понадобилась минута, не меньше, чтобы понять: горит его мать.
Она смотрела в дождевой поток, такая же сгорбленная, со спицами и пряжей в опущенной руке. Леха остановился за ней, сжимая глупую эту, бесполезную ножку от табуретки. Бело-жёлтое пламя плясало по материнским плечам, перескакивало с седых волос на платье, огненными каплями бежало с кончиков пальцев и с шипением падало в воду. Мать горела вся — объятая пламенем, невысоким и небольшим, она не шевелилась, будто не чувствуя жара. Темнота расступалась вокруг неё, такая же напуганная, как и Лёха.
— Мам... — хрипло позвал он, и она обернулась.
Лицо её тоже горело, но свет был белым, холодным даже, и сквозь него виднелась каждая её черта. Мать выглядела моложе, спокойствие разгладило морщины и заломы, губы тронула улыбка. Мать узнала Лёху, улыбнулась ещё шире, довольная. Потянулась горящей рукой.
— Лёшка... — сказала она, и огонь исчез. Исчезло всё: и комната, и конторка для выдачи книг, и зелень на подоконниках, и стрекочущие жалюзи, и даже вода перестала литься.
Лёха почти с облегчением понял, что спит. Не могла его мать гореть, не могла срабатывать пожарная сигнализация, не могла, невозможно, никак, это ведь... Он зажмурился и попытался проснуться на том же диване в большом читальном зале, только бы всё закончилось.
— Лёшка, — пронесся ветерком в правом ухе материнский шепот, и столько в нём было невысказанной любви, сколько извинения, что Лёху сбило с ног, и он полетел на пол. Он летел и летел, не чувствуя ни воды, ни паркета, а в голове всё ещё слышалось затухающее эхо материнского голоса.
Сын никогда о ней ничего не спрашивал. И о прошлой жизни, и о первом муже, выпивающем и рукастом, за которого мать вышла уверенная, как и все девушки, что проживёт рядом с ним до глубокой старости. Они купили небольшой дачный домик с подведёнными к нему электричеством и газом, долго утепляли, готовились к появлению первого сына — мать всегда хотела одного ребенка, чтобы лишь ему отдавать всю свою заботу.
Она работала дояркой, гладила тёпло-шершавые коровьи бока, по вечерам стряпала хлеб на кислом тесте и подвязывала в огороде помидоры. С сыном они бегали на речку, удили голавлей и плавали в тёплой зацветшей воде. Старая разросшаяся груша в саду была материнской гордостью — дерево быстро выродилось, плоды давала безвкусные, крепкие, будто каменные, но мать всё равно каждую осень делала с ними пирог. Сын любил этот пирог больше всех остальных.
Мать никогда не рассказывала Лёхе про пожар.
Она очнулась уже у грядки и, поднимаясь, больно шибанулась лбом о стальной прут для подвязки огурцов. Даже шрамик остался, тонкий и белый, в напоминание. Мать выволокли и бросили на землю, кто — она не знала. Пылал первый этаж, коптила в чёрное ночное небо крыша, ревел муж и тянул шланги к дому, бегали соседи, кто-то звал без конца, а мать поднялась и пошла к двери. Пахло жжёным деревом, горячим воздухом, страхом.
Её схватили на ступеньках и отвели обратно, сунули в руку алюминиевое ведро. С этим ведром она и бегала до колодца, выплёскивала воду на горящие ставни, кричала, звала единственного сына, всю свою нерастраченную любовь, самое главное в жизни. Сына нигде не было, но она не сомневалась, что он выбежал, что муж вынес и его, что сын прячется где-то, напуганный, и надо только потушить бревна и смести выдавленные жаром стекла, и новый дом отстроят, и заживут лучше прежнего, надо найти, а пока носить воду, носить, и всё.
Потушили развалины дома только на рассвете, сером и туманном, сыром, в котором гарь стояла, как отвар крепкого чая. Вся чумазая от золы, мать долго сидела у груши, понимая, что сын не найдётся, раз всё сгорело, а его нигде нет. Кто-то закутал её в махровый халат, кто-то сунул в зубы грушу, вяжущую, незрелую, она механически грушу эту жевала и смотрела прямо перед собой. Мать не знала, из-за чего случился пожар, — проводку зам-кнуло, муж бросил окурок в прополотую сухую траву, сын играл со спичками, молния от грозы... Ей это всё было не важно. Важно было лишь то, что в доме остался сын.
Она поклялась больше не рожать детей, не приводить в этот мир новую душу. Знала, что во второй раз такого не выдержит. Муж ходил, подволакивая ноги, заглядывал ей в глаза. Сразу после пожара они сняли однушку на краю далёкого северного города. Мать устроилась в библиотеку и торчала там круглыми сутками, то подклеивая книги, то расставляя их по спискам, то прописывая от руки сценарии детских утренников.
Муж пропал сам собой: может, переехал, а может, и спился, она не заметила. Через много-много лет, уже подходя к старости, она вышла замуж во второй раз. Прикидывалась нормальной и следила, во все глаза следила, чтобы не забеременеть. Груши, любимые и душистые, пусть даже магазинные, она позволяла себе только по праздникам, ела их, каждый раз держа слезы в кулаке. Пыталась не брать вовсе, но к грушам тянуло, словно бы всё она оборвала внутри о том домике-даче, а сухое и старое дерево приехало с ней и занозой засело в груди.
Родился Лёшка. Она не могла видеть его, не могла говорить, не позволяла себе привязываться. Мать считала, что предала и себя, и душу эту безгрешную, ни в чём не повинную. Кормила кашей, а сама отводила глаза и разглядывала скрюченную, будто переломанную, герань в керамическом горшке. Отправляла Лёшку, первоклассника, через две автомобильных дороги и бежала на работу, думая только о предстоящей викторине. Лёшка вырос сам по себе.
После тяжёлой болезни умер муж. Мать сдала их маленькую квартиру семье с детьми и кошками и перебралась в родную библиотеку. Чтобы заведующая не ругалась, устроилась на полставки ночным сторожем, охраняла книги и древние компьютеры. Прикупила крошечный холодильник, принесла раскладушку, обжилась.
Внутри у матери горело всегда, каждую ночь, каждое затишье на работе, когда уходили читатели и в чёрных залах повисала пустота. Внутри зудело, свербело, сунуть бы раструб от огнетушителя под ребра и рвануть на полную мощность, но... В последние месяцы огонь перекинулся сначала на грудину, потом — на лицо, плечи, голову. Матери слышались вздохи, слышалось, как плещется вода в алюминиевом ведре.
Перед Лёшкой за холодность свою, для него необъяснимую, было совестно, и легче оказалось вовсе вычеркнуть его из жизни, чем что-то исправлять. Она думала, что он вот-вот умрёт, стоит только из дома выйти, да и в доме не лучше, если не гнать от себя эти мысли — он же прямо сейчас, вот, уже почти...
Лёшка не умирал, и она удивлялась этому. Выучился, работу нашёл, всё у него было хорошо — мать узнавала издалека, через знакомых.
Он совсем не был похож на ее первого сына — иногда она радовалась этому, иногда злилась то на себя, то на него. Жила так, будто сыновей у неё не осталось, а в последние ночи вставала от бессонницы, ходила по коридорам, не стряхивая с плеч огонь, и за ней лило и брызгало, тушило, но потушить никак не могло.
Иногда она стояла перед окном и видела, как напротив библиотеки горит их маленький дачный домик, и мечется по двору первый муж, и стоят мёртвые огурцовые грядки. Иногда сын шептал ей что-то из тёмного угла, и она замирала в коридоре посреди ночи и вслушивалась, но слов было не разобрать.
Она чувствовала запах обугленной кожи, понимала, что скоро от неё останутся лишь тлеющие головешки, лишь белая зола. Поэтому и написала, и позвала.
Но так ничего ему и не сказала. А разве можно было что-то сказать, когда целая жизнь прошла?..
Лёха проснулся от солнечного света, зажмурился и уткнулся носом в диван, запах от которого шёл влажноватый, незнакомый, чужой. Нахлынули и ночь, и горящая материнская фигура, и слабый шепоток её, полный любви и заботы о нём, и залитое водой лицо. Лёха сорвался с места и побежал в маленькую комнатку, уже зная, что матери там не найдёт.
Она вроде лежала там, но её больше не было. Солнца лилось столь много, что не открывались глаза, и Лёха прошёл почти на ощупь, видя перед собой лишь тени сквозь щёлочки распухших век. Мать лежала на раскладушке на спине, и под раскинутыми её холодными руками, под белыми пальцами из матраса росла сочная молодая трава.
Подумал о похоронах. Никаких слез или рыданий — Лёха просто сел рядом с матерью и поправил седые волосы на её восковом лбу.
Они всегда лучше понимали друг друга в молчании.
--
РОДИОНОВА Ирина родилась в 1995 году в Новотроицке Оренбургской области, педагог-психолог по образованию. В 2018 году на Всероссийском семинаре-совещании «Мы выросли в России» была признана лучшим молодым фантастом, в 2019 году – прозаиком. По результатам семинаров вышли сборники рассказов «Мариуш» и «Жажда». Обладатель литературной премии им. Левитова, премии им. Рычкова и спецпремии им. Аксакова. Вошла в шорт-лист премии «Лицей». Автор книг «Поросль», «Ярмарка «Посмертие» и «Душа для четверых». Публиковалась в литературных журналах «Роман-газета», «Новый мир», «Наш современник», «Звезда», «Аврора» и др. Участник литературного фестиваля им. Михаила Анищенко в Самаре, совещаний молодых литераторов СПР в Химках, школ писательского мастерства в Приволжском федеральном округе, совещания молодых литераторов «Драматургия слова» в Уфе, Форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья (Липки), мастерской АСПИ. Финалист Международной литературной премии им. А. И. Казинцева.