ПРОЗА
НАТАЛЬЯ НИКОЛАШИНА
ИНЬ ДА ЯНЬ
РАССКАЗЫ
ТОПОЛЬ НЕПИРАМИДАЛЬНЫЙ
Мой поезд прибывает во второй половине дня. Рядом с вокзалом — трамвайное кольцо, очень удобно, можно не тратиться на такси. За двенадцать лет, что я не живу здесь, город как будто изменился, а как будто и остался прежним. Как и я: вроде стала другой, а по сути осталась прежней.
Тополь срубили... Хотя он был ничего, нетрухлявый и без “раковых” бугров, пожил бы ещё. В мой прошлый приезд два года назад он ещё крепился, в нём шелестела какая-никакая воробьино-воронья жизнь. Он рос прямо перед нашими окнами, сколько я себя помню. Несуразный, размашистый, во все пять этажей. А теперь пустота. Мама ругалась: “Понатыкали эти тополя во дворах, как начинает пух лететь, это что-то невообразимое! Вдоль Лермонтова пирамидальные посадили — какая красота!”
Звоню в дверь — три мелких быстрых раза по старой привычке, чувствую сердце, как в детстве, когда подходила моя очередь сдавать кровь из пальца.
Вместе с отцом меня встречает некрасивый чёрно-белый кот с вытянутой мордой.
— Привет! А это кто такой?
— Привет! А так, прибился.
— Хороший, — глажу кота. — Как назвал?
— Да никак. Свинья. Нагадил мне в первый же день в кроссовки, я его вышвырнул. Вечером иду с работы, а он опять сидит на нашей площадке. Уже полгода живёт со мной, проникся, больше не гадит. Соседку нашу Лидку помнишь за стенкой?
—Помню.
—Всё голосила, когда напьётся: “Наверно, в следующей жизни, когда я стану кошкой...” Может, и стала, только не кошкой, а котом, ха. Да это я так… Никем она не стала ни здесь, ни там. Нет её нигде. Да... а ты проходи, — говорит так, словно мы расстались только вчера.
По приподнятому, философскому настроению отца я догадываюсь, что он выпил пока рюмки три.
Выхожу из ванной. Отец накрыл на стол. Крупными кусками краковская колбаса, сыр, огурцы и помидоры четвертинками, хлеб неуклюжими ломтями.
Отец, как факир, откуда-то из-под стола достаёт бутылку, разливает в мутные рюмки. За его спиной зияет пространство. Раньше его сдерживали раскидистые ветки тополя. Теперь из пространства на отца льётся беспрепятственный закатный свет. Он золотит его, делает мягче, бесплотнее.
— Я когда в Монголии служил...
“Как дела?” — спросит. — “Нормально”. — “Как в школе?” — “Все хорошо”. — “Ну, и молодец. Занимайся”. Любимое слово отца “занимайся”. Если подсчитать, сколько мы за всю жизнь с ним разговаривали, выйдет не больше суток. “Монголия” — обязательная часть программы. Он всегда вспоминал армию, теплел, видимо, это было настоящее. В Монголии лютые холода зимой. Единственное, чего хотелось, — согреться. Они, солдаты, сами себе баню там построили, вообще многое сводилось к простому выживанию, как робинзоны служили. Ему это было по душе. Он и потом первое время всё в походы ходил. А проработал он до пенсии на одном месте в одной должности — электромонтёром на тракторном заводе. Он даже умудрился на нём в 90-е работать, когда вообще-то и завода не было. Хотя всегда мечтал быть военным, но не прошёл по здоровью.
Не спится, выхожу на балкон, смотрю на небо. На небе Большая Медведица. Созвездие — звёздная семья, все звёзды которой так бесконечно далеки друг от друга.
— Ася, я не могу, я не хочу. Я устала, — жаловалась мама.
Мы сидели на кухне, пили чай при свете. За окном блестел принарядившийся новогодний город, а в окне отражалась часть другого мира: голубая кафельная плитка с висящей на ней разделочной доской и фартуком, плита с кастрюлей и сковородкой, беспокойно моргающая лампочка стиральной машины. И мне подумалось, что этот кухонный мир уже давно и безвозвратно загородил для мамы тот, заоконный, блестящий и праздничный.
— Бабушка почти перестала есть нормальную еду, ест только конфеты, радуется им, как ребёнок. Наотрез отказывается мыться, расчёсываться, подстригать ногти. Выбегает на балкон и истошно тебя зовёт: “Ася-а-а, Ася-а-а!” — думает, ты ещё маленькая бегаешь по двору. Бьёт эмалированным ковшом по стене, а у соседей дети пугаются. Ходит по малой нужде прямо возле кровати на крашеный деревянный пол, а по большой — на кухне в кастрюли. Это не описать словами, Ася, в этом надо жить, чтобы понять.
— Да что ж тут непонятного... Но я правда не могу сейчас бросить всё и приехать. Прости.
— Да ну, я не к этому, у тебя своя жизнь, Андрюшка в первый класс пойдёт.
А потом на кухню зашёл отец. Я почему-то отчётливо помню эту сцену.
— Не плачь, Ольга Санна, я тебе пригожусь, — он был пьяный, и вид у него был кроткий.
— Тоже мне зайчик-попрыгайчик. Пьянь!
— А-а-а! — отец рывком поднял руки и опустил. — Я, может, тоже несчастный человек!
— Всю жизнь сопли жуёт, ждёт, чтобы его пожалели, а сам-то ты жалеешь кого-нибудь?
— А-а-а! — опять тот же жест. — Всё это не то, не то ты говоришь, жен-щи-на! — Дочка, — обратился он ко мне, но почему-то замолк и опустил глаза. — Всё. Устал. Спать хочу.
На кладбище хорошо. Конец августа. Небо ещё по-летнему яркое, кучерявое. Тихо. В траве стрекочут кузнечики. Вот здесь прабабушка, потом её старшая дочь, потом моя бабушка и, наконец, мама. “Вы находитесь в очереди номер два. Ожидайте ответа. Время ожидания ответа один минут. Ха-ха”.
Отец выпил рюмку, держится. Сам весь пожухлый, как трава, как сепия, как старая фотография. Стоит, “как перпендикуляр”. Вспоминаю эту фразу и улыбаюсь. Однажды мама попросила его что-то починить на даче. Поручение это его озадачило. Отец вытянулся перед неисправностью и долго стоял, что-то соображая. “Что ты стоишь, как перпендикуляр!” — не выдержала мама. Мы долго потом смеялись, эта фраза стала крылатой в нашей семье.
— Да... А рядом с мамой и места-то нет. Да это всё... похоронишь, где похоронишь. Может, маме и неприятно было бы со мной лежать. Хотя всё это уже... При жизни надо ценить друг друга.
Я много раз представляла её сидящей на скамейке перед прививочным кабинетом. Она сидит одна, сгруппировавшись, стараясь занимать собой как можно меньше пространства. На ней какая-то серая трикотажная юбка, серый растянутый пуловер с глубоким вырезом, а под ним — бирюзовая водолазка, на веки густо наложены синие тени, в знак того, что она ещё в строю, она ещё поборется за своё счастье, на голове — берет. Она сидит так уже часа два, ждёт человека, флакончик с вакциной рассчитан на двоих. Но человек всё не идёт. И вот выходит медсестра и говорит: “Больше не ждите, приходите завтра”. Она встаёт, смотрит на медсестру растерянно своими ярко накрашенными глазами, по привычке пожимает плечами: “Ну, ладно”. Ей и в голову не приходит возмутиться, что она просто так прождала целых два часа. Она даже не спрашивает, а завтра ей опять придётся ждать или нашли пару. Она больше не придёт. Может, что-то почувствовала, поняла, что всё это уже не важно. Она направляется к выходу по обшарпанному деревянному полу районной поликлиники, одно плечо чуть выше другого, словно ей неловко за свой вид, слабое постаревшее тело.
Смурной ноябрьский день, пустая детская площадка... Нарастает шум. “Что это? Что это?” — нетерпеливо спрашивает дочь. “Сам...” В кармане вибрирует телефон. “Ася, алло! Я это... мама умерла... инсульт”, — говорит отец срывающимся голосом и плачет. Точнее, молчит в трубку, но я знаю, что он плачет. “Малёт, малёт”, — радостно восклицает дочь, показывая пальчиком вверх. Над нами действительно летит пассажирский самолёт, куда-то на запад, в сторону Москвы.
Давным-давно родители купили недостроенную дачу и так её и не достроили. Иногда они приглашали на дачу друзей. Друзья были ещё со школьных лет, теперь сорокалетние или почти сорокалетние мужчины и женщины, не очень стройные, совсем не стройные, с животами, ляжками, целлюлитами. Тогда не заморачивались, ели жаренную картошку на сале и думали, что это и есть здоровая пища. Возможно, были правы. Был среди них такой Кофтункин — без живота, поджарый, но с обширной лысиной. Изрядно подвыпив, шёл на риск — рвал на соседних дачах шикарные бархатцы для мамы. “Остынь, Кофтункин”, — смеялась мама. Перед домиком стояла старая ванна с водой. “Понял”, — отвечал изрядно подвыпивший Кофтункин и залезал в ванну. “Большая часть жизни прожита, — философствовал он, обнимая худые колени и прижимая их к груди. — Лучшая часть жизни прожита. А что дальше? Только повторения, повторения, повторения. Невнятные и обрывочные, как эхо”.
Потом он задумчиво смотрел на густую яблоню, сквозь которую пробивался солнечный свет, и выл на этот свет, как на Луну собака.
Смеялись: “Ну всё, Кофтункину больше не наливать”.
Если подумать, что каждый человек движется к своему угасанию и на этом пути слепо, словно только что родившийся котёнок, тычется, пытаясь обрести себя, своё счастье, свою жизнь… Если думать об этом хоть иногда, наверное, можно научиться сострадать.
Я поливаю грядки. Подношу шланг к лицу, умываюсь. Вода смывает пыль с моего лица. Лицо пахнет свежестью, влажной землёй.
Отец разводит огонь для шашлыков. Я говорю ему: “Что тебя здесь держит? Приезжай, живи с нами. Будем собирать грибы в лесу, купаться в озере Тургояк. Говорят, оно по благородству воды не уступает Байкалу. А ещё у нас есть природный парк Таганай. В каком-то году там обитало всего четыре медведя, а сейчас — целых триста пять”. Мне показалось, что отец воодушевился, потеплел:
— Да...
Но тут же помрачнел, как будто что-то вспомнил, как будто наткнулся на что-то неминуемое. Сизиф, имея передышку, только что спускался легко и свободно с горы, но вдруг увидел свой извечный камень…
— Да куда я поеду, вы лучше на будущий год всей семьёй приезжайте, в июле, когда ягоды, я крышу починю.
— Брешешь, — смеюсь.
— Вот те крест, — смеётся.
Захожу в дом. На старой кровати какие-то покрывала, понявы. Преодолевая брезгливость, ложусь. Лежу. Какое спокойствие, тишина.
Лежу. Смотрю на маленькое окно с синими потрескавшимися рамами, с синим подоконником. Всё, как двадцать лет назад. На подоконнике — какой-то засохший природный мусор, какие-то веточки сухие, пара скукоженных яблок, покоцанная кружка. Окно темно, в него глядит разросшийся куст дикой розы. Я перевожу взгляд. Стол. Над ним — двухдверный ящик с рябым зеркалом. На столе — пустые грязные пластиковые бутылки, посуда, мышиный помёт, мыло, свеча. Дверь открыта нараспашку, я вижу часть веранды из покоцанного кирпича. К веранде ластится виноградник со спелыми фиолетовыми гроздьями, притаившимися в листве. Листва чуть колышется, а сквозь неё пробивается солнце.
Автобус был почти пустой. Хныкала девочка лет восьми:
— Не хочу домой, хочу с бабушкой, с бабушкой весело, не хочу в школу...
Ей казалось великой несправедливостью, что лето закончилось и наступали будни.
Автобус плавно тронулся и пошёл на разворот. Я заметила, что у отца скривилась нижняя губа, как у ребёнка, который приготовился плакать. Но он тут же глубоко вздохнул, приосанился, изобразил что-то вроде улыбки и поднял большой палец вверх, как Терминатор. А я подняла ему навстречу.
ИНЬ ДА ЯНЬ
Катя готовилась к English speaking club. Отбирала видео для просмотра и обсуждения со студентами. Какой-то американец бесновался на экране. Он что-то возбуждённо рассказывал, потом пел, смеялся, что-то выкрикивал, потом снова пел.
— Что за юродивый? — спросил Максим.
— Почему сразу юродивый? Очень яркий и неординарный stand-upper, моим студентам нравится.
Максим вышел в кухню, открыл окно, закурил. Он, как и Катя, преподавал английский язык, только она в институте, а он в колледже. “If I am free, I shall come to dance with you. If I were free, I should come to dance with you. If I had been free...” Ученики быстро схватывали материал и так же быстро его забывали. Максима это мало печалило. Смысла в знании множества слов и умении складывать их в грамматические конструкции он не видел. Как не видел смысла и в том, чтобы обучать этому других. Ученики чувствовали наплевательство и мстили плохим поведением. Не прав, конечно, он, дети правы. Но что делать со всем этим, Максим пока не знал. После работы нарезал круги по городу, думал.
Он много читал. Как-то прочитал у Бердяева, что человек не раб Божий, а совсем наоборот. Человек создан по образу и подобию Божьему. А кто такой Бог? Бог — Творец. Значит, и человек — творец. Максим купил фотоаппарат. После работы теперь не просто слонялся по городу, а фотографировал — осуществлял “жизненный порыв к творческому восхождению”. На работе он чувствовал себя рабом Божьим — мелочным, мнительным, а когда фотографировал — немного Богом, бесплотным и бесстрашным.
— Куришь. В кухне.
— Не буду.
— Будешь.
— Нет.
Катя выдернула и потушила сигарету, содержимое пепельницы ловко смахнула в мусорное ведро, пепельницу тут же помыла, поставила на сушилку, чмокнула Максима в щёку:
— И вообще, кое-кто собирался бросать.
Когда-то, когда Максим только начал встречаться с Катей, он спросил своего и не сказать, чтобы друга, а так, фотографа из общей компании, как ему она?
— Аккуратненькая, — ответил Лев, форсируя звук [к], и Максим пожалел, что спросил.
Катя была крепкой и гладкой, невысокого роста, русоволосая, сероглазая, широкая в плечах, с толстоватыми, но подтянутыми голенями. Она не прятала ни плечи, ни ноги, и даже наоборот, любила носить сарафаны и короткие юбки. Она делала это с такой уверенностью, что недостаток фигуры превращался в пикантную особенность. А ещё она обладала удивительно толстой, гладкой кожей, такой, что ни одна венка, ни один капилляр не просвечивал, а личико всегда выглядело ровным, как у кореянки.
“Если мы поженимся, — думал Максим, — она переедет ко мне, заставит делать ремонт. Потом ей захочется обновить мебель. Придётся брать репетиторство или, ещё хуже, фотографировать свадьбы”.
Он любил свою “берлогу” — мрачноватую, пыльную, с огромным книжным стеллажом во всю стену, ветхой мебелью. Квартира досталась ему от деда, кандидата исторических наук. Ему нравилось жить в ней на самом краю большого индустриального города. Нравилась её угрюмость, небритость. Она была как бы заполнена самодостаточным одиночеством. Максиму не хотелось ничего менять. Пусть и Катя будет, но только пусть она приходит и уходит.
Максим и Катя познакомились в компании фотохудожников, её привела с собой подруга.
Оказалось, что они живут в противоположных концах города. В этом были свои плюсы и свои минусы. Максим любил долгую дорогу и чтение. Он садился на своей конечной остановке в дребезжащий грязный “пазик” и ехал к Кате. Доставал из рюкзака томик, например, Камю, “Записки абсурдиста”, открывал книгу и погружался... А “пазик” вёз его и вёз, а по стёклам струился и струился дождь.
Дом, в котором жила Катя, длинный, как Китайская стена, тянулся вдоль затихающего, сходящего на нет проспекта. Засыпал в нежном шуме одиноких машин. Максим был рад, что в его жизни появилась собранная разумная Катя с большими понимающими глазами, ясными стройными мыслями; её уютная комната с экзистенциальной литературой для всевозможных рефлексий и (!) проигрывателем Sony, который так возбуждал царапающим звуком иглы по винилу.
Катя ходила по дому в мягких светлых носочках. Тихо, как кошка, и, как кошка, уверенно. Носочки, что поражало Максима, всегда оставались чистыми, можно было подумать, что в этом доме мыли пол три раза в день. Катя и Максим пили чай с молоком из праздничного сервиза в чистой кухне. На столе — чистая скатерть, на окне — нарядные занавески, сшитые Катей.
Катя заканчивала свою подготовку к English speaking club, а Максим всё так же стоял на кухне, смотрел в окно. Июнь, жара, буйство зелени, обезумевшей от частых ливней.
Потом они лежали в Катиной комнате. В распахнутое окно втекал запах. Широкий проспект, на котором стоял Катин дом, постепенно сужался в дорогу. Вдоль дороги стояли уже не высотки, а двухэтажные домики. Дорога сужалась до тропинки и, огибая бараки, выходила к речке, с которой и доносился запах. Тяжёлый, природный — запах медленной густой реки.
Они лежали в этом запахе, слушая заоконную трель какой-то летней весёлой птицы. Катю приятно пленяло ощущение чего-то большого, округлого, увесистого. В комнате было всё так знакомо, так мило, так по-городскому изящно: книги, игрушки, пластинки, словарь Миллера, планы занятий, дневники с красивыми мыслями. Всё такое утончённое, воздушное, невесомое. А ей хотелось тяжести. Чувство округлого не покидало её. В какой-то полудрёме она представляла безграничное круглое поле, усеянное круглыми цветами, круглый горизонт и стекающее в него золотом круглое солнце. В поле — простой бревенчатый дом, она, тяжёлая и босая, стоит на тёплых деревянных половицах надёжно, крепко. Он возвращается с работы. Она встречает его на крыльце, деревянном, тёплом, пропитанном солнцем и запахом медленной реки. Он обнимает её крепкими руками. Эти смутные мысли-ощущения-мечты возникали у неё в голове от болотистого запаха, доносившегося с улицы. И сама она становилась какой-то болотной, тягучей, трясинной, топкой. И ей хотелось, чтобы он провалился в эту трясину, погрузился в её топкость, чтобы она поглотила его полностью, без остатка. И она была естественна и прекрасна в своём желании.
— Показать тебе мои новые снимки? — притворно зевая от смущения, спросил Максим.
— Что? А, да, конечно.
— Интересные места, порой космос. Здесь дорога сворачивает в сторону заброшенной угольной шахты. Вот смотри. Шли мне навстречу.
На фотографии трое мальчишек на фоне зелёного поля и яркой синевы неба, взъерошенные и возбуждённые каким-то приключением. У одного из них в руках старый противогаз. Лица мальчишек светились солнцем и счастьем, как летний день.
— Оказывается, они спускались в старую шахту. По-моему, они не успели напрячься, когда я их фоткал, эмоция есть и история. Хотя, история, конечно, стара как мир: мальчишки без разрешения ходят сражаться с трёхглавыми драконами и выходят победителями.
— По-моему, очень талантливо, — сказала Катя. — Это правда, я правда так думаю.
И Максим обрадовался и просиял, как ребёнок.
А потом они пили чай с молоком из праздничного сервиза на чистой кухне. День клонился к вечеру, зной ушёл, из распахнутого окна повеяло приятной прохладой. Деревья в Катином дворе росли свободно, беспризорно, сбиваясь ветками в колтуны. Какая-то девочка качалась на качелях, она с одинаково беззаботной, счастливой улыбкой то воспаряла в небо, то возвращалась к земле. А откуда-то, никто не знает — откуда, не ведая суеты и томленья, из трансцендентного в земную необходимость устремлялась новая, прекрасная душа. Вечная надежда на любовь.
---
НИКОЛАШИНА Наталья родилась в 1983 году в Казахстане в городе Павлодаре. По образованию переводчик с английского языка. Работала переводчиком, преподавателем, редактором сайта, библиотекарем. Публиковалась в журналах “Урал”, “Сибирские огни”. Финалист российско-итальянской литературной премии “Радуга” (2011).