ПРОЗА
ОЛЕГ РЯБОВ
ПРОПАВШИЙ СЕРВИЗ
РАССКАЗЫ
ЛИЗА РЕШИЛАСЬ
У подъезда стоял странный мальчик лет десяти в светлых шортах, синенькой футболке и бейсболке без козырька. Он старательно вычищал у себя в носу пальцем и вытирал обнаруженное там содержимое о стену дома.
— Это кто такой? — спросил Криворотов у своего друга Миши Жмуркина, к которому он отправлялся ополоснуться под душем ввиду сезонного профилактического отключения горячей воды в его районе.
— Мой новый сосед, Колей его зовут. Солнечный ребёнок, не такой, как все. Но добрый! Не обращай внимания. Что ты встал? Пойдём. Ты же хотел помыться под душем. Лизы нет, стесняться некого, а может, она вообще уже никогда не вернётся.
— Что же вы так разругались? Вроде всё у вас было хорошо, по-доброму?
— Пойдём в дом, там поговорим.
На кухне Криворотов выгрузил из пакета на стол шесть банок чешского пива и обрезки какой-то солёной рыбы, упакованной в вакуумный полиэтиленовый пакет.
— Пиво сейчас будем пить? Или сначала в душ? — спросил Михаил.
— Сначала в душ!
Сидели на кухне у открытого окна и пили пиво. Майский день кончался, воздух был наполнен дыханьем молодой листвы и свежестью. Воробьи ещё не умолкли и пусть лениво, но пока ещё продолжали по-вечернему чирикать.
— Жизнь удалась, — философски оборонил Криворотов.
— В смысле?
— А в том смысле, что сижу с другом, под душем ополоснулся, пиво пьём, воробьи чирикают.
— Ну, если так, то, конечно, удалась.
—А ты так не считаешь? Так что у вас с Лизой-то случилось?
— Случилось! Вот знаешь, как это у отличников бывает, которым всё надо на пятёрку сделать? А моя Лиза как раз отличница: школу с медалью закончила. То есть теперь, наверное, уже и не моя. Несколько лет назад решила она закончить курсы экскурсоводов, экскурсоводом захотелось стать. Закончила. А параллельно она, по-моему, ещё стала и доктором краеведческих наук: так она изучила историю нашего города и всей области. И в университете профессора всякие не знают про наш город всего того, что она знает. Она даже знает, где стоял дом, в котором жил Александр Дюма, когда приезжал к нам в Нижний. В общем, стала она лучшим экскурсоводом и очень возгордилась этим. Как только какая-то важная делегация или гости какие, так её и просят поработать, показать город. А три дня назад говорит она мне, что везёт экскурсию в Дивеево, попросили её. Придумали там, наверху, какой-то семинар провести у нас в Нижнем Новгороде для капитанов дальнего плаванья. Съехались со всей страны. Это всё равно, что конференцию по белым медведям в Ялте проводить. И вот захотелось этим капитанам в качестве культурной программы скататься в Дивеево к батюшке Серафиму на поклон. До этого ни разу она никуда не уезжала с экскурсиями, только по городу их водила. Да и зачем? Не из-за денег, конечно! Денег у нас хватает! Говорит мне Лиза про эту её непонятную поездку, а я ей тут же наотрез и отказал. Подумай: пятнадцать молодых здоровых мужиков и она, и с ночёвкой. Я же не железный.
— Да, я бы тоже подумал. Храбрая она женщина!
— Что значит храбрая? Смелая, что ли?
— Нет, смелая — это та, которая в горящую избу войдёт, а храбрая — это когда венерических заболеваний не боится.
— Вот и я про это. Да чего там думать! Я просто сказал: если поедешь, можешь не возвращаться. А она собралась и поехала. Вчера утром.
Тут послышалась, как открывается входная дверь, и на пороге кухни образовалась Лиза. Радостная, улыбчивая, красивая, вся в белом: и кроссовки белые, и штанишки короткие, чуть ниже колен, белые, и маечка белая. В руках букет цветов и довольно объёмный рюкзачок за спиной.
— Ну что, алкаши, помогите уставшей женщине, снимите с меня рюкзак с юбками, кофтами да платками моими паломническими. В монастырь в таких штанишках, как на мне, девушек не пускают. У меня ведь опыт есть. Помню, пять лет назад полетела я в Тегеран; там, в аэропорту приземлились, и тётки все вокруг переодеваться стали: натягивают на себя всё, что можно, закутываются. Соседка моя спрашивает: “Ты что сидишь, не одеваешься? В таком виде тебя из самолёта не выпустят, тут с женщинами строго обходятся”. А у меня с собой и нет ничего: в чемодане шесть купальников, три халатика и босоножки на каблуках. Вот тогда моя сердобольная соседка выручила меня: дала на себя что-то натянуть. А уж потом в магазине всё, что надо, я и купила. А ещё в моём рюкзачке подарок для вас есть, бутылочка виски “Джемисон”. И налейте хоть стакан пива мне сразу: всё-таки почти триста вёрст за день отмахала.
Миша застывшим взглядом упёрся в Криворотова, не очень хорошо понимая, как себя вести, а тот вдруг вскочил и суетливо стал помогать Лизе.
— Бутылочка “Джемисон”, говоришь, есть у тебя?
— Есть-есть! И коробка конфет. Экскурсанты-капитаны с благодарностью на прощание подарили. А цветы поставь в воду.
И тут неожиданно Лиза вдруг упала на колени перед Жмуркиным и, вскинув руки к потолку, по-бабьи, чуть не со слезами запричитала:
— Прости, Мишенька, меня, дуру старую, глупую. Прости, что не послушала тебя и поехала с мужиками на богомолье. Дозволь с вами за столом посидеть и пива попить. А не простишь, так поеду я куда глаза глядят. Только под душ схожу. Ну, что?
— Да простил уже. И пива налил уже.
Лиза залпом выпила стакан пива и отправилась в ванную.
— А это что за бабьи трусы тут у тебя в ванной приютились, Мишенька? Так вот как ты проводишь время без меня. Да большие какие!
Тут уже Криворотов вскочил из-за стола.
— Лизонька, Лизонька! Это я виноват: моя Ирка собирала меня, чтобы под душем у Мишки помыться, да и перепутала что-то: вместо моих трусов свои положила в пакет, а я и не убрал там за собой в ванной. Прости меня.
— Так это Ирки твоей трусы?
— Да.
— Ну, тогда ладно. А большие они какие, солидные.
Потом сидели за столом уже втроём, смаковали глоточками виски.
— Ну, так я всё подробнейшим образом вам теперь докладываю, — начала Лиза. — Ехать в Дивеево, конечно, надо, и мы туда вчетвером ещё съездим, с Иркой я имею в виду. А вот в компании с двадцатью сорокалетними мужиками, капитанами первого и второго ранга, ещё раз — упаси Бог. Они такими атомными и вонючими парфюмами пользуются, что я даже замечание одному сделала. Но все они очень галантные и деликатные кавалеры, вам бы поучиться у них. А по поводу моего положения, ты, Мишенька, был прав: только мы приехали в Дивеево и определились с гостиницей, как подходит ко мне наш водитель Гоша, а я его первый раз вижу, и заявляет практически безапелляционно: “После ужина приходи ко мне в номер!” Этот Гоша очень на грузина похож, и росту в нём метр шестьдесят, не больше. Я рассмеялась ему в лицо и говорю: “А ты не охренел, малыш?” Так он мне в ответ говорит, что все экскурсоводши у него в номере всегда ночуют — это правило такое. Я рассмеялась, а он схватил меня за рукав и держит. Ну, тут подошёл к нам Алексей Алексеевич, капитан первого ранга, он как бы старшим был у всей нашей делегации, и сунул этому Гоше кулак почти в лицо. А потом несильно ткнул своим кулаком его в глаз, но получилось очень красиво: через полчаса у Гоши весь глаз был синим или даже чёрным. И строго так он сказал Гоше: “Это наша девушка! Не подходи к ней”. Этот Алексей Алексеевич дважды в автономном плавании “обходил вокруг шарика” на своей атомной подводной лодке. Так он мне сказал. Ну, вот, пожалуй, и всё, что было там интересного. Все монашки и труженицы в Дивеево подозрительно вежливы, даже приторно вежливы, и все подарки друг другу дарят: иконки, просвирки, пузырьки со святой водой. И, вообще, всё похоже на мультик советский: всё прибрано, всё красиво. Но поехать туда ещё раз мы вместе должны. Так что, Мишенька, оставишь ты меня у себя или прогонишь? Только учти: просветление у меня внутри какое-то возникло от этой поездки и решила я рожать, ребёночка я теперь хочу. Мне ведь тридцать пять уже скоро — пора!
— Оставлю, оставлю, мы ещё с тобой поговорим. Вот только “Джемисон” допьём и Криворотова проводим.
ПРОПАВШИЙ СЕРВИЗ
1
У Ильи Криворотова родственников не было: ни близких, ни дальних, так он всем говорил. Ну, может быть, очень дальние и где-нибудь очень далеко, потому что у него самого не было ни сестёр, ни братьев, и у папы с мамой тоже не было сестёр и братьев, ну, а уж дальше-то и родственниками трудно кого-то называть. Хотя у него была троюродная сестра Людмила, которую он помнил с детства и которую когда-то звал Люсенькой, была она на несколько лет постарше Ильи, и в детстве они жили рядом: он — на Третьем проезде, а Люсенька со своими — на Дунаевой. Потом все те деревянные дома сломали, и разъехались они по разным концам города. Так вот, бабки у Ильи и Людмилы были родными сёстрами.
Когда-то, очень давно, ещё до революции, эти сёстры, Сонечка и Верушка, повздорили меж собой и поругались, да так, что больше друг с другом не разговаривали, а только плевались. Были они родом из крепкой зажиточной семьи: папаша их был купцом второй гильдии, одним из многочисленных братьев Серяковых, которые когда-то хозяйствовали в Богородске. Настоящие купцы были, записные, о родном городе заботились: электричество по центральной улице, которая сейчас имени Ленина, провели, праздники устраивали, городской каток зимой заливали.
После смерти маменьки — а девочки ещё совсем маленькими тогда были — папаша сильно запил, впал в белую горячку и сошёл с ума. Братья решением семейным лишили его родительских прав, девочек отобрали, а самого отправили доживать в дальнее плохонькое село Престьяны, где отвели ему большой двухэтажный дом с прислугой и следили, чтобы он в обществе не показывался и фамилию не позорил.
Многие договорённости в купеческом кругу строились на честном слове и никакими бумагами не оформлялись, зато очевидными были все поступки нравственные и безнравственные, а по ним и человек судился, и доверие к себе теми поступками он либо строил, либо терял. Взял на воспитание одну из девочек тех, Верушку, в свой дом компаньон Серяковых фабрикант Кондратьев из Павлова, ножами которого пользовалась вся Европа. Был он крёстным отцом Верочки. Девочка в дому у него прижилась, относились к ней как к родной, домашнее образование дали на самом высоком уровне: иностранные языки, музыка, танцы.
А Сонечку забрал к себе пароходчик Солин, что из Жолнина, — тоже кока. Солин был крупный делец: первым построил нефтеналивные баржи и таскал по Волге в центр из Астрахани керосин, стал компаньоном Нобиля. В Нижнем Новгороде, пожалуй, и сейчас самый красивый особняк — это усадьба Солина на Черниговской, построенная в стиле итальянского палаццо.
Может, тогда-то и зародилась у сестёр та обида на жизнь, которая их разлучила не по своей воле, переросла в гордость и спесивость, а с годами превратилась в непонятную ревность к успешности сестры.
Потом девочек выдали замуж в своём кругу, за купеческих сыновей, правда, надо сказать, что купцами те юноши не стали, а один стал инженером, другой — крупным и известным врачом. Но в приданое обе они получили и собственные дома в центре Нижнего Новгорода с обстановкой, с мебелью немецкой, с коврами персидскими, с посудой, столовым серебром от хороших мастеров и всем прочим, без чего налаживать семейную жизнь сложно.
Такое замкнутое, но дружное сообщество представляло собой нижегородское купечество в конце позапрошлого века. Порядочность и нравственность ценились, да только инфляция какая-то напала на эти качества в последние годы.
Криворотов слышал от матушки про своё давно забытое купеческое происхождение, но никогда этому значения не придавал. Привык. Привык, потому что из-за своей тучной комплекции и обстоятельности в принятии решений со школьной скамьи получил от друзей кличку Купчина. Хотя помнил он, пусть и довольно смутно, свою бабушку Веру, которая в детстве бесподобно готовила торт “Наполеон” к каждому Новому году.
Жил Криворотов вдвоём со своей мамой: батька его потерялся где-то ещё в раннем детстве, и вспоминать его дома было не принято. В армии отслужил, институт закончил и работал он теперь спортивным репортёром на телевидении. Планировал он и жениться, только невест у Криворотова было постоянно несколько, и постоянно они менялись — так уж устроен был образ жизни его. А вот работа ему самому очень нравилась: язык у него был просто без костей, и голова была забита всякой информацией до самого верха. Мог он часами говорить и о бобслее, и о футболе, и о культуризме, и о теннисе.
Когда ему позвонила Людмила, его троюродная сестра, которая работала искусствоведом в областном художественном музее, Криворотов несколько разволновался: за последние пятнадцать лет он её только пару раз и видел на каких-то поминках или похоронах. А тут...
Людмила просила приехать к ней в гости попить чаю и поболтать. Криворотов радостно согласился и спросил адрес.
2
Людмила жила в Нагорном микрорайоне одна в двухкомнатной квартире, была она старой девой, внешне мужеподобная, крупная и чуть-чуть сутулая. Криворотов обратил внимание на своеобразный порядок в её квартире: подушечки, салфеточки, накидушечки, на столе ваза с конфетами и печенинками. В спальню он не проходил, но и в гостиной комнате было на что посмотреть: всё напоминало застывшую театральную декорацию. Особо его заинтересовала большая стена, заполненная фотографиями в рамочках. Тут были как старинные, пожелтевшие, с бородатыми мужиками в сюртуках и в шляпах, с орденами на лентах, дамами в длинных платьях, мехах, вычурных шляпках, так и вполне современные, где Люсенька с подругами или она же на теннисном корте с ракеткой в руках. Криворотов захотел поначалу посчитать количество этих фотографий, но потом просто решил, что их больше тридцати.
— Садись за стол, Илья. Я сейчас поставлю чайник, и мы поболтаем.
Людмила ушла на кухню, а Криворотов принялся рассматривать фотографии.
Когда она вернулась, расставила чашки и разлила, Илья уже сидел за столом.
— Илья, вот ты человек современный, и как выбили у нас у всех интерес к своему роду-племени, ещё со сталинских времён, так и боимся мы вспоминать историю свою.
— Да нет, не боюсь я, просто интереса к тому не имею, — возразил Илья, хрустя печеньем и запивая горячим чаем.
— Ладно, не оправдывайся. Я тебе кое-что сейчас расскажу и покажу. У тебя-то никаких бумаг, фотографий и документов о своих предках не осталось, а у меня вот кое-что сохранилось. Ты знаешь, что наш общий с тобой предок — это наш прадед, Николай Серяков из Богородска, купец второй гильдии?
— Знаю.
— Так вот: Богатствами он обладал очень солидными, и интересы его коммерческие простирались не только на Ворсму и Павлово, а и в Москве, и в Питере, и в Риге, и в Варшаве были отделения у его компании. Ну, точнее будет сказать, что у него с братьями: компания была у них общая. Деньги они зарабатывали сообща, и капиталы у них были общие, а развлекались они кто как мог и кто как хотел. Вот и заказал наш с тобой предок, дедушка Коля, у мастеров-ювелиров братьев Грачёвых необычный серебряный столовый сервиз на двадцать четыре персоны. Это почти двести предметов общим весом больше пятидесяти килограммов. Это были не просто вилки да ложки, а судки, вазы, солонки, креманки, икорницы. Ты же понимаешь, что яйца Фаберже делал не сам Карл Фаберже, а мастера, которые у него в фирме работали: Михаил Перхин, Раппопорт, Генри Вигстрем; сам Карл Фаберже был посредственным мастером, хотя клеймо личное имел, но довольно скромное — К.Ф.А вот предпринимателем был он очень удачливым. Ты знаешь, что в Царском Селе стояла воинская часть, в которой служил Сергей Есенин? Так вот, всю посуду для Царского Села изготавливали на фабрике Фаберже, и солдаты ели там вилками и ложками, на которых стояло клеймо “Карл Фаберже”. Так и в фирме братьев Грачёвых работали замечательные ювелиры, которые много чего умели: конкурировала их фирма с Фаберже. Сейчас я тебе покажу.
Людмила встала, достала из серванта фотографию чуть увеличенного формата на твёрдом картонном паспарту и положила её на стол.
— Смотри.
На фотографии был зафиксирован большой обеденный стол, весь уставленный серебряными изделиями: вазы для фруктов и вёдра для шампанского, соусники и сливочники, кувшины и графины, не говоря уже о вилках, ложках и ножах, ручки которых были выполнены в виде мужских фигур. Да и вазы, и фужеры, и рюмки все держались на плечах человеческих фигурок присевших рабочих: кто — с кронциркулем в руках, кто — с шестерёнкой, кто — в поддёвке, кто — в ватнике, кто — бородатый, а кто — бритый. Все элементы сервиза были оригинальны и уникальны: ни одна фигурка людская не повторялась, а тонкость и качество были такими, что можно было разглядеть и волосики на головах работяг, и зрачки в глазах.
— Ты приглядись. Я тебе лупу сейчас дам. Фотография очень качественная: тогда ведь со стеклянных пластин изображения печатались.
Людмила достала из серванта лупу.
— Стоил и по тем временам такой сервиз очень больших денег. Из-за него-то и разгорелся скандал в семье Серяковых. То ли у кого-то из великих князей наш с тобой дедушка Коля этот сервиз перехватил, и братья боялись неприятностей от властей, то ли не те деньги на него потратил, только остуду он от братьев поимел. А куда тот сервиз потом пропал, никто так и не узнал. После революции все эти Кондратьевы, Солины и Серяковы упороли за границу: у них в банках и в Вене, и в Лондоне счета свои были. Кстати, в Жолнине на кладбище стоят напоминанием о прошлом шикарные надгробья Серяковым, и не одно. И храм в Жолнине красивый, здоровенный построили тоже Серяковы. Только наш дедушка Коля перехитрил всех: подписал он дарственную на всю недвижимость, подарил он все цеха, склады, дома местным Советам — то есть советской власти, а сам уехал жить в Престьяны, где у его экономки был маленький домишко-развалюшка, и жил он там с этой старухой. Велел он всем родственникам про него забыть, притворился сумасшедшим. Известно мне, что тот домик в Престьянах в сорок третьем году подмыло паводком от небольшого ручья, который мимо протекал, дом в овраг свалился, старуху задавленной и мёртвой нашли, а деда Колю нет. И могилки от него не осталось. Так вот, моя бабка, баба Соня, — единственная, с кем он общался в то время, и поведал он ей совсем уже перед смертью, что сервиз тот серебряный он в пяти коробах подвесил на крюках в подвале в каком-то из своих домов. И велел он ей про то никому не сказывать. Вот в чём причина раздора между нашими с тобой бабками — бабой Соней и бабой Верой. К чему я всю эту историю тебе рассказываю? Я ведь в музее работаю, и вот недавно в запасниках обнаружила я оприходованную, заинвентаризированную серебряную ложку; не смогла я выяснить, кто и когда передал и подарил её музею. Полюбопытствуй.
Людмила снова встала, достала из серванта ложку и протянула Илье. Ложка хотя и выглядела довольно массивной, но в руке лежала уютно. Заканчивалась рукоятка её поясной фигуркой мужика в картузе. Штихелем были проработаны и доведены до совершенства все волосики, складки на сюртуке и даже зрачки были обозначены.
— Люсенька, так эта ложка из того же сервиза — тут искусствоведом не надо быть. Значит, сервиз-то всё же когда-то раздербанили по частям.
— Не знаю, Илья. Может, эта ложка пропала из сервиза ещё до того, как наш дед решил его запрятать в подпол, а может, и раздербанили, как ты говоришь. Только ведь я простой искусствовед, а ты журналист. Может, тебе любопытной показалась вся наша история, и захочешь ты покопаться в ней.
— Конечно, любопытно, Люсенька. Давай я на свой айфон пересниму твоё фото и ложечку эту. Посоветуюсь я со своим другом Мишей Жмуркиным, покумекаем мы вместе.
3
К своему другу Илья отправился в тот же день, не откладывая свои эмоции и впечатления в долгий ящик. Миша Жмуркин был так же, как и Илья, журналистом и работал на радио. Был он по натуре человеком авантюрным: не в криминальном плане и вовсе не любившим какие-то смертельные трюки, а просто любил он всяческие необычные ситуации, в которые, кстати, постоянно и попадал. Из жизненных принципов он во главу угла ставил необходимость дружить с первыми лицами, что не всегда у него получалось. А ещё одной отличительной особенностью Мишиной сущности было его совершенно индифферентное отношение к женскому полу, хотя изредка он женщинами пользовался. Нет, надо отметить, что он безумно любил свою маму и ещё с огромным уважением относился к беременным дамам, считая их всех вообще неземными существами.
Илья позвонил другу по телефону.
— Миша, нам надо с тобой встретиться и серьёзно поговорить.
— Давай встретимся. Выходи во двор. Или по пивку?
— Да можно и по пивку, только потом. Давай в Звездинском скверике через двадцать минут. Хочется нейтральной обстановки. Во дворе — не то!
В сквере пахло сиренью, чирикали воробьи и вызывающе прогуливались весенние девушки. Друзья уселись на скамеечке, и Криворотов в течение получаса рассказывал Михаилу всю странную историю с пропавшими сокровищами. Жмуркин внимательно слушал друга и курил.
— Ну, и чего тебе от меня надо? — спросил он у Криворотова, когда тот замолчал.
— Как чего? Совета и помощи. Неужели тебе неинтересно всё это?
— Интересно. Только что же, ты собираешься ехать в Богородск или в Павлово, ночью отдирать дубовые половицы в этих двухсотлетних домах и шарить по подвалам? А судя по рассказу, твоим родственничкам принадлежал не один десяток домов. Вот мне говорили, что в Павлове и музей, и милиция расположены в таких старинных купеческих особняках; уж не знаю, в твоих или нет. А если мы там найдём эти сундуки с серебром, что мы с ним будем делать? Продадим или подарим местному музею? А если нас с этими пропавшими сокровищами возьмут, то какая статья нам корячится? Вот и думай. По-моему, не надо из этого мероприятия делать секрета — из-за этих секретов и твои прадеды, и твои бабки переругались. Надо организовать компанию по поиску этих пропавших сокровищ. Сейчас директором павловского музея работает Танька Труфанкина, мы с ней вместе учились. Она ещё в институте клинья ко мне подбивала, да так в девках и осталась. Вот они, пропавшие сокровища народные: твоя сестра Людмила и Танька! Могли бы детишек нарожать, а остались никчёмными безделушками. Только это к делу не относится. Так вот, я звоню Труфанкиной, договариваюсь о встрече, заказываю редакторскую машину, и мы с тобой едем делать репортаж о нашем замечательном провинциальном музее ножей в городе Павлово. Ты знаешь, мне рассказывали, что там есть такой перочинный ножик “свинья”, в нём двести различных элементов: и ножницы, и отвёртки, и шило, и зубочистка. Как тебе такая идея? Сделаем репортаж и про музей, и про пропавший сервиз братьев Грачёвых. Пусть они сами ищут, главное — его найти.
— Наверное, ты прав. Только обидно… хотелось разбогатеть на старости лет.
— Ну, до старости тебе ещё далеко, а разбогатеть тебе не удастся: характер у тебя не тот, нутро не то!
Танечка Труфанкина была маленькой, аккуратненькой, улыбчивой, курносенькой, фигуристой: и круглая попка, и грудки торчком. Она встречала гостей так, как встречают премьер-министра в областном центре: прямо на крыльце. Разве что полиции не было. А вот чин какой-то из администрации прибыл, в шляпе и в галстуке. Журналистов поприветствовал и наказал Труфанкиной везти гостей сразу же на обед на стерляжью уху, на Оку, на Тёплые пески. В том смысле, что там уже всё готово, и их там ждут. Гости наши едва отбрехались от этого чина, и тот, несколько разочарованный, уехал: не привык он к таким отказам. За такими отказами могут стоять неприятные последствия.
— Танечка, милая, ты шикарно выглядишь. Пойдём к тебе в кабинет, поболтаем, — Жмуркин обхватил хозяйку за талию и уверенно повёл её по коридору, а та, открыв рот, смотрела на него и не могла вымолвить ни слова.
В директорском кабинете он представил Танечке своего друга, лучшего репортёра нижегородского телевидения Илью Криворотова. Потом пили чай, заваренный из пакетиков, пока Илья рассказывал про мифический затерянный в подвалах и веках сервиз работы братьев Грачёвых. Но когда он стал показывать на своём айфоне фотографии, то Танечка вдруг стала очень задумчиво-медлительной.
— А я знаю эту фотографию, — заявила она, — у нас есть такая.
— Не может быть.
— Да, точно есть! Я сейчас Марию Николаевну позову — это наша старейшая экскурсовод и лучший краевед, и нашим архивом заведует тоже она.
Мария Николаевна, женщина в годах, очень серьёзная, с уверенностью заявила, что такая же фотография у неё хранится в папке с описью предметов искусства, реквизированных в двадцатые годы и направленных в Москву, в музеи Кремля, изъятых из особняков Кондратьевых, Гомулиных, Ворыпаевых, Серяковых — всех местных купцов-богатеев тогда уже упразднённого Горбатовского уезда.
— Там по описи чуть ли не тысяча наименований: и мебель, и картины, и часы бронзовые, и сервизов десятка два, и фотография эта там тоже приложена. Я сейчас всё вам принесу, — с этими словами Мария Николаевна ушла в свои закрома.
— Как же так, Танечка? Расскажи нам поподробнее. Ничего, что я тебя так по-дружески зову?
— Ничего-ничего, меня все так зовут, потому что маленькая. А ваша история с сервизом братьев Грачёвых закончилась в двадцатые годы, когда “лучший друг Ленина” Арманд Хаммер (слышали про такого?) заключил концессию с советским правительством на вывоз культурных ценностей за границу для продажи всего нашего добра через французские и американские антикварные аукционы. Он на вырученные деньги закупал и потом поставлял в Советский Союз станки, трактора, оборудование из США, Англии, Италии.
— Ну, и из Германии, наверное?
— Нет, Германия в двадцатые годы лежала в таких руинах, что немцы могли только позавидовать нам. Читай Ремарка! Так, заботами Арманда Хаммера все яйца Фаберже, и тысячи малых голландцев, и полотна Рембрандта, и Рафаэля, и, по всей вероятности, ваш сервиз уплыли в двадцатые годы за границу. Зато наша страна очень скоро стала индустриально развитой державой. А то, что сервиз не выплыл нигде, означает только одно: он в надёжных и добрых руках. Не грустите, ребята.
— Танечка, а ты замуж-то так и не вышла? — прервал грустную тему Жмуркин.
— Нет, Мишенька, не вышла.
— Что так?
— Да одни идиоты вокруг. Нет, есть один умненький, так у него такая перхоть, что, как только он тряхнёт головой, струпья эти летят у него с головы во все стороны. Как-то раз наш директор департамента культуры, которого вы видели, пригласил меня для разговора к себе. Я пришла, а он как-то бочком-бочком, и дверь в кабинет на ключ запер. Поняла я всё, сама дверь открыла и ушла. А не надо было её открывать. Я, Мишенька, тебя всё ждала.
— Ну так вот он я!
— Так ты сегодня приехал, сегодня же и уедешь.
— Могу и остаться.
— Оставайся… я одна живу.
— Замётано! Ты, Илья, давай ищи Марию Николаевну, и она с тобой проведёт расширенную экскурсию по музею, и расспроси её побольше про своих Серяковых. Меня не жди, езжайте с нашим водителем домой, а я буду брать интервью у Танечки.
И он трогательно погладил Танечку по руке.
--
РЯБОВ Олег Алексеевич родился в 1948 году в городе Горьком. Окончил Горьковский политехнический институт. В научно-исследовательском радиофизическом институте занимался проблемами внеземных цивилизаций. С 1968 года стал печататься в журналах “Наш современник”, “Нева”, “Север”, “Молодая гвардия” и др. Поэт, публицист, прозаик. Лауреат литературных премий. Член Союза писателей России. Главный редактор журнала “Нижний Новгород”, директор издательства “Книги”. Живёт и работает в Нижнем Новгороде.