ПАВЕЛ ШУШКАНОВ НАШ СОВРЕМЕННИК № 11 2025

ПРОЗА 

ПАВЕЛ ШУШКАНОВ

ПРОЩАЙ, САША

ПОВЕСТЬ

1. Бесконечная история

Новый двор. Никак не мог привыкнуть к нему, хотя мы жили тут с новогодних праздников — почти полгода уже. На старой улице было лучше, где вдоль дороги росли высокие клёны и тополя. Белый пух можно было поджигать спичками, и он вспыхивал. Синеватый огонь бежал по улице с нами наперегонки. Главное было вовремя затоптать, пока баба Клава из последнего дома не заметила. Она же потом постучит в каждое окно и заявит, что дети едва не устроили пожар. Потом ещё попьёт чаю в каждом доме, будет долго жаловаться на жизнь. Когда она сидела на кухне — маленькая и сухая, в чёрном платке, она занимала, казалось, весь дом. Каждый шаг под её подозрительным и осуждающим взглядом был таким, словно я пух прямо в доме собирался поджечь. А ещё от неё всегда пахло золой и соляркой. Это она печку соляркой растапливала, а газеты берегла и связывала в большие тюки.

Теперь баба Клава далеко отсюда. Новая квартира в новостройке, и, казалось бы, минут десять на автобусе и ещё шагов сто пешком, но уже так не побегаешь по тротуарам, не покопаешься в кучах речного песка, который то и дело подвозили соседи для так и не начавшейся стройки, не покидаешь камушки в арык, где резвились среди тины и старых разбухших в воде ботинок жирные лягушки. И трубы, на которых мы с друзьями пересказывали друг другу страшные истории по вечерам и потом боялись идти домой, остались в той жизни... Хотя в этом году их всё равно собирались уложить под землю.

— Слава, вынеси мусор!

Этот голос мамы из кухни — как приговор. Я всегда с ужасом ждал, когда красное ведро под раковиной наполнится и придётся идти с ним через весь двор к мусорным бакам. Я даже старался мусор выкидывать пореже и украдкой трамбовал его ногой. Но он всё равно неумолимо копился. Ладно, может на этот раз повезёт, и всё пройдёт быстро. Всего две минуты, если бегом. Вон с балкона эти баки видны, даже пустые ещё.

— Слава!

— Иду я, иду…

Моя уютная комната прощалась со мной, словно я на войну собирался. Не очень ровно убранная кровать приглашала поваляться с книжкой, которых на полке была целая библиотека. На столе с ящиками, заваленными всякой всячиной, лежала раскрытая толстая тетрадь, в которой корявыми строчками продолжался давно начатый рассказ. Сегодня я украшал его рисунками, а потом плавно перешёл на комикс, расчертив клетчатые листы ровными квадратами. Цветные ручки требовали, чтобы я продолжал. Я вздохнул, сунул тетрадь в ящик стола под альбом со старыми монетами. Вспомнил, что монеты уже год как собирался почистить зубным порошком.

Мама стояла в дверях с полным ведром. Сверху уместились горкой изорванные прошлогодние тетрадки. Вот знал же, что спешить не нужно, может, тогда сегодня и не пришлось бы идти.

На маме был привычный рабочий костюм — юбка и пиджак в толстую серую клетку. В нём она по утрам уходила в свой институт, а поздно вечером приходила с сеткой, из которой торчали батон, огурцы и пакет молока.

— Мам, ты чего? Воскресенье же.

— Тетя Нина зайдёт. Пойду в магазин, поищу что-нибудь к чаю.

Тётю Нину я знал плохо, только по многочасовым маминым разговорам по телефону вечерами, но заранее её не любил.

— Может, и мусор тогда? — предположил я.

— И потом с ведром в магазин? Не выдумывай. Иди уже.

Я влез в сандалии и пошёл.

В прихожей приятно пахло этими пупырчатыми рыжими обоями. Мама вроде называла их “пеноплен”. Нажмёшь пальцем — и на время вдавленный отпечаток остаётся. На вешалке болталась моя куртка, вроде бы и ненужная сейчас, но в ней куча карманов. А в футболке ни руки, ни складной ножик деть некуда. В карманы шортов пихать неудобно.

Я тихонько снял куртку.

— Плюс двадцать с утра, — сказала вездесущая мама.

— Мне холодно.

В куртке я всегда себя увереннее чувствовал. Я родился в год Олимпиады в Москве и по идее должен был вырасти атлетом — грозой всей улицы и соседних улиц тоже. Но атлетом я не вырос, скорее, наоборот. В школе меня особо не дразнили за цыплячьи коленки и руки-палочки, даже помогали таскать макулатуру, чтобы я не сложился пополам. Ну, так я пионерским отрядом руководил, пока перед летними каникулами не сказали, что галстуки больше не нужны, да и я тоже. Как там оно будет осенью? Уже заранее начал стыдиться своего тощего скелета под футболкой, а вот в куртке я выглядел немного приличнее.

Четыре пролёта вниз. Мусоропровод тут был, только заваренный умелым сварщиком, чтобы не кидали мусор. А жаль, он бы решил много проблем. В подъезде витал запах кошек и краски. Краской от соседей тянуло, хотя самих соседей я даже в глаза не видел. А кошки просто заходили в вечно распахнутые деревянные двери, делали свои дела, ориентируясь на первопроходца, и уходили спать в подвал.

У входной двери я остановился. В проёме виднелась мусорка, сразу за кирпичной трансформаторной будкой. На вытоптанную поперёк лужайки дорожку высокие клёны бросали густую тень. В такой тени можно спрятаться от кого угодно. Деревья даже выше, чем на старой улице. Этот район по привычке называли новостройкой, а дома тут стояли уже лет двадцать. Деревья успели вырасти, а лавочки у подъездов — обветшать. Новые дома начали строить за теплотрассой, но сейчас там стояли только белые коробки без окон, загаженные собаками и местной шпаной. Уже и не достроят, наверное, никогда.

Вспомнив о шпане, я осмотрелся, поглядел на свисающие с этажей балконы. Никого. Дрыхнут или уже за теплицу ушли. По мне, так оба варианта хороши. Я сжал ручку ведра и торопливым шагом заспешил к мусорке. Солнце уже поднялось над плоскими крышами пятиэтажек. Тёплое утро обещало превратиться в полуденный зной, когда даже стрекозам лень подниматься из высокой травы у теплотрасс и охотиться на вездесущих мошек. Я опрокинул ведро в глубокий, плохо пахнущий бак, постучал краем ведра, вытряхивая прилипшие салфетки. Приоткрытая дверь подъезда звала обратно к любимым книжкам, недорисованному комиксу и недопитому чаю на столе в кружке с переводной картинкой.

— Эй, Пушкин!

Голос с балкона разрушил мои мечты о хорошем дне. Я сделал вид, что не слышу, и заторопился к подъезду. Пустое ведро больно било по голым ногам. Передо мной бежала моя же тень, на которой кудрявой шапкой возвышались волосы, дрожащие от бега. Те самые, которые я так умолял срезать. И только умилённые вздохи бабушки и противное сюсюканье её соседок — “какие красивые локоны!” — мешали маме это сделать. Я дал себе обещание сделать это самостоятельно, как только подвернётся подходящий случай и настроение.

— Э, — недовольный голос гаркнул сверху. Это Пашка из соседнего подъезда, чей балкон углом выходит на наш. Он был года на четыре старше меня. Каждое утро дымил отцовскими сигаретами и осматривал двор. Ко мне он принялся цепляться, едва я показался во дворе после переезда.

— Сюда посмотрел! Слышь, я те ноги вырву, если ещё раз увижу.

Я торопливо юркнул в подъезд и на всякий случай прикрыл за собой дверь. Из подъезда повеяло прохладой и свободой. Ещё одна битва бесславно выиграна, хотя и ненадолго.

Я ожидал, что мамы уже нет, но она всё ещё стояла в прихожей и разглядывала себя в зеркале. Волнистые волосы она уложила назад. Это у меня в неё такой кошмар на голове. Тонкие губы мама накрасила бледной помадой и теперь оценивала результат.

— Ты же за хлебом и тортом, — напомнил я.

— Да, — рассеянно сказала мама и убрала помаду. — Слава, присядь на минутку. Мне нужно сказать тебе кое-что.

Такие разговоры мне не нравились. Ничего хорошего они не обещали. Наверняка опять будет убеждать меня перейти в новую школу, которая в соседнем дворе, где я никого не знал и где вряд ли мне будут сильно рады. Моя старая школа — тоже не подарок, конечно, но к ней я, по крайней мере, привык и почти всех знал. Как обращаются с новичками, я тоже был в курсе.

Я присел на край трюмо в прихожей, которое протестующе скрипнуло. Старые тапки внутри зашуршали и рухнули куда-то вниз.

— Тётя Нина сегодня приедет, — начала мама.

— Ты говорила.

— Подожди. Она не только в гости заедет, но и по делу. У неё там какие-то неприятности, и ей нужно уехать срочно на несколько недель. В общем, она попросила, чтобы её дочка Саша пожила это время у нас.

Присел я не зря. Мой дом — моя крепость. Эти слова были для меня не просто поговоркой. Тут я действительно прятался от всего, среди своих книжек, фотографий, альбомов с рисунками. И от злобных семиклассников из параллельного класса, и от истеричной учительницы математики, от плохих новостей о смерти дедушки Пашки из соседнего подъезда. И тут вдруг какая-то Саша… Девочка, которую я в жизни не видел и не очень-то мечтал увидеть. Я надеялся, что ей не полтора года и что мне не придётся вынимать из ее слюнявого рта клочки моих рисунков и коллекционные монеты.

— Мам, у нас не так много места.

Конечно, я так не думал. Квартиру мы купили двухкомнатную, и мне досталась настоящая большая спальня, которую я быстро переоборудовал под себя, перетащив из старого бабушкиного дома все свои книжки, рисунки, коллекции, игрушки и даже самодельный парусник, занявший своё место на подоконнике. Мама обитала в зале, на складном диване, заодно заведуя телевизором.

— И в свою комнату я её не пущу!

Мама примирительно погладила меня по волосам, отчего они ещё больше вспружинились.

— Не переживай. Она чуть старше тебя и таскать у тебя фломастеры точно не будет.

— Да? А спать-то она где будет? А вещи? У неё же будут с собой какие-нибудь вещи.

— Мы что-нибудь придумаем, — мама снова взглянула в зеркало. — Найдём место. В зале, например, или на кухне. Кухня у нас большая, правда?

Мама щёлкнула меня по носу и принялась обуваться.

— Запри дверь. Я постараюсь побыстрее. Если позвонит бабушка, скажи, что завтра приехать не сможем.

Я угрюмо кивнул. День точно не обещал быть чудесным. Для полного счастья меня ещё можно отправить вечером в магазин за какой-нибудь солью, когда Пашка со своими дружками сидит на лавочке у подъезда.

— Соли купи, — хмуро сказал я.

— А что, закончилась?

— Не знаю.

Вернувшись в комнату, я закрыл дверь и рухнул на кровать лицом вниз. Долго слушал жужжание мух и крики малышей за окном, копавшихся в песочнице. Дважды хлопнула дверь подъезда. Послышались звонкие хлопки рукопожатий “с размаху”, как любили делать старшеклассники в моей школе. Шпана выползала на прогулку.

Я перевернулся, долго бродил глазами по корешкам книг на полке. Читаны-перечитаны. Толстый том Уэллса мне мама подарила. Долго не читал, думал, что взрослая чушь, судя по очень нечётким картинкам. Оказалось, что интереснее книги мне ещё не попадалось. Дважды снилось, как я лежу под градом и смотрю в лицо бронзового сфинкса, а рядом — перевёрнутая машина времени. А вот доктор Моро меня напугал до жути. Специально пролистывал побыстрее эту повесть, затесавшуюся между человеком-невидимкой и марсианами из “Войны миров”, даже картинки смотреть не хотел. Рядом Жюль Верн — от зелёной тонкой книжки с пятнадцатилетним капитаном до синей и яркой с двумя историями о путешествии на Луну. Первая — одни расчёты и проекты, и она нравилась мне больше всего. Заложенный закладкой томик про капитана Немо стоял чуть в стороне, недочитанный в четвёртый раз, а рядом с ним — красный клееный том “Острова сокровищ” с невнятным рисунком. У друга Лёшки была другая, лучше — прошитая и с картой на обложке. Она казалась куда интереснее моей. Он мне давал её трижды, а меняться ни в какую не хотел, хотя сам так и не дочитал. Книжки для учёбы сдвинуты в дальний угол до следующего года.

Я сел, обвёл комнату взглядом. Нет, тут и самому места мало. Не шкаф же с одеждой наш на двоих с мамой убирать, чтобы диван поставить. Стол свой я тоже двигать не дам. Стоит удобно, возле окна. Свет и свежий воздух, опять-таки. Нет, одни неприятности с этими мамиными подругами. Лучше бы их вообще не было.

Рассердившись от собственных мыслей, я дважды прошёлся по комнате. Сел за стол и достал из-под альбома с монетами толстую тетрадку. Моя история про космических пиратов, начавшаяся неровным текстом и перекочевавшая в иллюстрации, продолжилась комиксом, но совсем никак не хотела развиваться. Герой был слишком силён, и я устал придумывать ему всё более и более злых и мощных врагов. Я написал “продолжение следует”, перевернул лист и принялся рисовать флаг Марсианской республики, как я его себе представлял.

Звонок в дверь меня отвлёк и напугал. У мамы есть ключ, больше я никого не ждал. И звонок у нас неприятный — громкий. Не то что у соседей. У них птичья трель, которую хорошо слышно через тонкие стены.

Я вышел в коридор, долго прислушивался, надеясь, что кто-то просто ошибся дверью и уже ушёл. Но звонок повторился.

— Кто там? — я посмотрел в глазок. На округлой площадке перед моей дверью маячила такая же округлая голова с волосами, стриженными “под горшок” и слегка прикрывавшими торчащие уши, большими глазами, под которыми круглый год были рассыпаны веснушки.

— Открывай, я это!

Лёшка. Я глазам не поверил. Быстро сладил с заедающим замком и открыл дверь. Лёшка тут же влетел в прихожую и втащил за собой велосипед с низкой рамой, на котором мы колесили всей улицей прошлым летом, весело звеня в звонок и распугивая кошек.

— Привет, — он пожал мне руку и вытер рукавом нос. — Звоню-звоню...

— Не слышал, — соврал я. — Ты откуда здесь?

Переезжая, я дал Лёшке адрес как бы на всякий случай, зная, что вряд ли он доберётся сюда с нашей родной улицы. Хотя Лёшка утверждал, что знает этот дом, и кто-то из его одноклассников живёт именно в нём. Или в соседнем.

— Приехал, — коротко пояснил он.

— А мама знает?

— Ты что! Она мне голову оторвёт. Ну, как ты тут? Показывай комнату.

Своей собственной комнаты у Лёшки не было никогда, он делил её с двумя младшими братьями, а через две двери в ней свободно шастали все кому не лень.

— Ничего, — он осмотрелся, завистливо уставился на стол. Тетрадку я забыл убрать, но Лёшку больше интересовали деревянные кораблики и фигурки, которые мы ещё осенью вырезали из обломков старого пня.

— Сохранил все? А мой Сильвер где?

Сильвер в пластилиновом камзоле нашёлся за глобусом.

— Ну, круто у тебя, — он сел на кровать и принялся рыться в карманах. — Сыграем?

Я вынул из ящика стола самодельный кошелёк из старых открыток. Как его ни открывай, цветные фантики от жвачек всегда были прижаты параллельными или крестовыми зажимами.

— Турбачи есть?

— Не-а, — я порылся в фантиках.

— А у меня есть, — он с гордостью показал цветные хрустящие вкладыши с машинами. — Мамка привезла.

Родители Лёшки торговали импортными жвачками на рынке, возили их из Москвы в больших клетчатых сумках, а потом выкладывали на прилавках в ярких цветных коробках с картинками. Мы с завистью проходили мимо, когда бывали на рынке, рассматривали желанные жёлтые, оранжевые, зелёные, синие кубики и прямоугольники, зазывающие заграничными надписями, которые Лёшка со знанием дела пытался переводить. Многие ребята с улицы думали, что он день и ночь жуёт их, запуская руку то в одну, то в другую коробку. Конечно, это было не так. Я, как никто другой, часто бывал у них дома, и меня угощали пирогами с вишней, компотом и борщом, но никогда жвачками. Самому Лёшке иногда доставалось несколько штук, когда он помогал волочить коробки и сумки с рынка по вечерам на самодельных тележках. Потом они купили машину, и Лёшка стал, как все, экономить и жевать “Дональды” и “Турбо” по несколько дней подряд.

— Давай лучше на “Тома”.

Вкладыши с “Томом и Джерри” у него тоже были. Он нехотя достал несколько, положил на пол и стал ждать, что я поставлю взамен.

Хоть в игре мне сегодня везло. У Лёшки фантики никак не хотели переворачиваться от удара ладонью, наконец, он собрал скудный выигрыш, с грустью посмотрел на перекочевавшие ко мне картинки с мультфильмами и спрятал всё в карман.

— Чем займёмся? — спросил он.

— Расскажи, что на улице там?

Лешка пожал плечами.

— Скучно стало. Ты хорошо из лука стрелял, и бастион теперь защищать некому. Валерка пробовал, но его “индейцы” обстреляли. Да ему и не до этого сейчас. Пожар у них был, слышал? Полдома сгорело.

— Да ладно!

Я пропустил такое событие.

— Светкины родители дом продают. Говорят, в Россию переезжают.

Я присвистнул. Жалко. Светка весёлая была, даже из лука стреляла и на велосипеде нас легко обгоняла. И чего им не хватает? До России километров пятьдесят, всё как у нас, а рвутся туда непонятно зачем.

— Может, передумают ещё…

— Не, всё решено вроде. Уже мелом на заборе написали, что продаётся. Слушай, а хочешь посмотреть?

— На забор? — не понял я.

— Да нет, на дом Валеркин. Он после пожара так и стоит.

— А то!

Лешка подскочил и засобирался.

— Давай на велике. На багажник сядешь.

— Устанешь педали крутить, — сказал я.

— А мы по очереди.

Очень хотелось посмотреть на родную улицу, где каждый куст и камень знакомы, а коленки помнят каждый кусочек асфальта. Мама, конечно, не обрадуется. Волноваться будет. Но можно от бабушкиных соседей позвонить.

Я нацарапал записку и прицепил её на холодильник.

— Поехали, если ненадолго.

— Да одним глазком!

Мы спустили велосипед вниз, и я аккуратно выглянул за дверь. Пашка с друзьями уже исчез. На лавке сидела незнакомая бабушка в осеннем пальто и чистила пальцами семечки из ладони. Под её ногами копошились воробьи.

— Идём!

Я сел на багажник, крепко вцепился в седло двумя руками. Лёшка с трудом провернул педали, и мы помчались по улице, набирая скорость.

Обычно Лёшка сильно лихачил, особенно спускаясь с мостов. Только сотрясений было у него уже два и один перелом, а синяков и шишек на голове — не сосчитать. Велосипеду тоже доставалось, но его заботливо приводил в порядок Лёшкин отец, мурлыча про себя песню в гараже и зажав в зубах спичку.

Мы быстро выехали из двора, пересекли разбитый тротуар, над которым склонялись ветви старых ив. В конце тротуара виднелся магазин, маленький рынок, на который точно заглянет мама. Но Лёшка свернул во дворы и скоро выехал на широкую дорогу, по которой сновали грузовики. Она тянулась вдоль железнодорожного полотна до самого моста, а под мостом уже поворот на нашу улицу.

Тёплый ветер свистел в ушах, а песок с пыльной обочины хрустел на зубах и норовил попасть в глаза. Я довольно щурился, предвкушая, что совсем скоро за поворотом появится мостик через знакомый арык, а за ним — дом бабы Клавы за высоким забором, тополя, куча песка, в которой малышня нарыла дыр.

— Пить хочу, — Лёшка остановился у колонки. — Подержи.

Брызги холодной воды обдали ноги и колёса велосипеда. Лёшка в мокрой футболке, довольный как слон, вытирал лицо ладонями.

— Будешь?

Пить не хотелось.

— Тогда давай педали крути.

Между дорогой и рельсами тянулся низкий кустарник. За ним вдалеке дымились высоченные кучи угля для вагонов поездов. После дождя они всегда дымились, как будто горели внутри. Там, между кустами и насыпью, было небольшое маслянистое озеро. Однажды я видел его из окна автобуса. Потом мне много раз снилось, что я иду к насыпи, а там не кусты, а высоченный лес, прохладный, с тысячей тропок, а за ним — озеро, огромное, другой берег еле видно. И трава на берегу сочная и густая. В тёмной глубине шевелят хвостами огромные рыбины. И кажется, что придёшь однажды, а всё так и есть. И лес, и озеро. Но обман всё это. Ничего там нет, кроме пахнущей соляркой лужи и пыльных кустов.

На повороте Лёшка снова пересел за руль. Он лихо проворачивал педали, почти стоял на них, от чего велосипед качало из стороны в сторону. Широкая, но не слишком длинная улица лежала перед нами. Вдалеке стояла бабушка с ведром. Прикрыв глаза от солнца, она всматривалась в конец улицы.

— К Максиму заедем? Ему ”Сегу” купили. Поиграем.

— Не, это надолго.

— Может, ко мне тогда? Родителей нет, поиграем в гараже.

Я напомнил про Валеркин дом.

— Так смотри.

Лёшка ссадил меня на обочину. Дом стоял под высоким дубом, глядел двумя окнами на дорогу. В высоком коньке крыши зияла обуглившаяся дыра. Часть стены над окном тоже почернела, а само окно закрывал лоскут толстого пыльного целлофана.

— У соседей пока. Ремонт делают, — пояснил Лёшка.

Дом возвышался над нами безжизненной громадой. Раньше я и не замечал, что у Валерки такой огромный дом, хотя тысячу раз проезжал мимо на велосипеде. На фронтоне обуглившейся крыши хлопало ставней маленькое окно, которого я раньше тоже не замечал. Наверное, страшно вот так вот потерять дом, в котором жил, все вещи и всё-всё... На ветке, царапавшей потрескавшийся шифер, замерла ворона, внимательно следившая за нами неподвижными жёлтыми глазами.

Лёшка уже потерял всякий интерес к дому. Он сидел у большой песочной кучи и разглядывал намытые ручьями после недавнего дождя плотины из веточек, камней и сосновый иголок.

— Смотри, если тут перегородить камнями, то после следующего дождя озеро получится. Полтротуара затопит. Можно корабли пускать.

— Лёш, а помнишь, к Валерке ходили фильм смотреть на кассете?

— Ага. “Бесконечная история”. Жуть жуткая, но я не боялся. А ты глаза закрыл, когда Атрейю между сфинксами проходил.

— А сам как будто не закрыл.

— Так страшно же. Хотя не очень. Вот я бы тоже прошёл, даже с закрытыми глазами.

— Понятно, что с закрытыми. С открытыми же совсем жуть.

Лёшка поднял с земли велосипед и отряхнул коленки.

— Поехали к Максиму, в ”Сегу” поиграем, а?

Ответить я не успел. За Лёшкиной спиной стояла бабушка. Она смотрела на меня, слегка наклонив голову, и мяла в руках скомканное, прихваченное с кухни полотенце.

— Привет, ба.

— Привет-привет. Ты откуда?

— Лёшка привёз.

Она неодобрительно посмотрела на Лёшку, прикрывшегося велосипедом, многозначительно помолчала.

— Уже домой собирался, — добавил я.

— Идём, пообедай. Только матери сейчас позвоню, потеряла тебя, наверное.

Лёшка решил, что не тот момент, чтобы напрашиваться на обед, и, запрыгнув на раму, помчал по улице вниз, позвякивая ржавым звонком.

2. Мелкая

Домой я вернулся только вечером. Бабушкин сосед обещался подкинуть на машине, поскольку всё равно собирался в ту сторону. Но сначала у него что-то там не заводилось, потом обедал, а затем громко обсуждал с мужиками какие-то клапаны под раскрытым капотом. Всё это время я бродил по бабушкиному дому, собирал в старый портфель забытые при переезде вещи. Нашёлся мой альбом с видами моря. После “Острова сокровищ” год назад я очень грезил морем и рисовал его день и ночь, пока не переключился снова на средневековые замки. Забрал из серванта свою фотографию. Потом, подумав, вернул на место. Когда сосед зашёл за мной, солнце уже почти село.

Мы снова ехали мимо кустов и озерца. Сейчас они были темнее, так что и вправду казалось, что там лес. Ещё я думал о том, что мама рассердится за мой побег. Хотя и знает, что гостей я не очень люблю. Снова вспомнил о какой-то там девочке, которая будет жить с нами, и расстроился ещё больше.

До подъезда сосед не довёз, высадил на перекрёстке и пожелал удачи. Она бы мне пригодилась, но на этот раз была не на моей стороне. У нашего подъезда на лавке сидели приятели Пашки, громко хохоча над чем-то своим, периодически вскакивая, подтягивая спадающие джинсы и отбирая друг у друга семечки. Уходить они никуда не собирались. Я застыл у соседнего подъезда. Если нет Пашки, то меня и цеплять не будут. Может, обзовут просто, и всё. Но он был тут. Его кучерявая голова торчала над джинсовым воротником куртки и периодически нагибалась для плевка под ноги.

Наверху горели спасительные окна. Оба окна. Вот бы пробежать на полной скорости, так, чтобы и понять никто ничего не успел. Или пристроиться за взрослыми и войти в подъезд. Я без особой надежды осмотрел двор. Только малышня в песочнице и какая-то женщина с детской коляской, но далеко. Она мне точно не помощник.

Я стоял и смотрел, как темнеет небо. Но это малышню загонят в дом, как совсем стемнеет, а Пашка с друзьями может проторчать на этой лавке полночи. Я уже отчаялся, когда на балконе второго этажа появился сосед в линялой тельняшке. Я знал, что он часто прикрикивает на компании у подъезда, и радовался этому. Но сейчас он просто смотрел вниз, выбивая из тугой пачки сигарету. Я решился. Перехватив старый портфель, я зашагал к подъезду, стараясь ни на кого не смотреть и дышать как можно ровнее. Сердце бешено колотилось. Меня заметили, перестали гоготать, хотя улыбки с лиц ребят не исчезли, только недобрыми стали. Они молча пропускали меня, не говоря ни слова, но эта тишина была ещё страшнее их прежнего смеха. Вот и дверь, ступени.

Пашка подскочил с лавки, скрывшись от глаз соседа под козырьком подъезда, подбежал ко мне и, оттянув палец, больно припечатал его к моему затылку. Как кирпичом огрели. Я бросился вперёд, а позади раздался громкий неприятный смех, ещё долго доносившийся из окон, пока я бежал через ступеньку наверх, к спасительной квартире.

В квартиру я прошмыгнул тихо, хотя долго возился с замком. В прихожей темно, а на вешалке — незнакомая куртка. Из-за приоткрытой на кухню двери лился свет и доносились голоса. Мамин я узнал сразу. Хотелось пробежать к себе в комнату и закрыться там, спрятаться от всех неудач и опасностей дня. Но нужно было сказать маме, что я уже дома.

Я открыл дверь пошире, протиснулся. За маленьким столом у обклеенной клеёнкой стены сидела мама и ещё незнакомая женщина ко мне спиной. На столе — крупно порезанный салат в тарелке, хлеб и баночка кислого майонеза, а между ними — тёмная бутылка какого-то вина. Значит, сидеть будут долго. Я заметил шоколадку, аккуратно поломанную мелкими плитками. Белая и невкусная, но всё равно хотелось.

— Привет гулёнам, — сказала мама. — Есть хочешь?

— Нет, я поел, — я прижался щекой к крашеному дверному косяку.

— Всё нормально? Грустный какой-то.

Я кивнул.

Незнакомая женщина повернулась вполоборота. Я думал, что она хочет посмотреть на меня, но она протянула руку и выключила вскипевший чайник.

— Здрасьте, — тихо сказал я.

Видимо, это и была тётя Нина, о которой я только слышал, ни разу не видел её. Она кивнула головой и громко чихнула в наше кухонное полотенце.

— Ну, я пойду.

Казалось, угроза миновала.

— Там Саша в зале, поздоровайся хоть, — крикнула мама из кухни.

Не повезло. День приносил всё больше ложных надежд и неприятных сюрпризов. В зал я, конечно, не пошёл. Прошмыгнул в свою комнату и тихо прикрыл дверь. Потом, забравшись коленками на кровать, прислонил ухо к стене. В зале было тихо. Наверное, читает или смотрит телевизор. Может быть, просто сидит. Можно не включать свет, лечь и притвориться спящим. Это ненадолго решит проблему. Сколько она там проживёт у нас? Две недели, месяц? А так получится вроде как на день меньше. Но сидеть в темноте и притворяться спящим, если можно потратить весь вечер на что-то интересное, глупо. Лучше прикинуться сильно занятым или даже больным. Главное — не перестараться.

Я всё ещё размышлял, когда открылась дверь. Заглянула мама. Её щёки заметно порозовели, а глаза поблёскивали.

Она попыталась мне подмигнуть:

— Вот он где. Затворник.

— Да я просто...

— Саша, заходи. Он тут. Стесняется.

Возражать и злиться было поздно. Из-за спины мамы показалась девочка. Чуть выше меня, худенькая, в серой футболке и шортах. Длинные волосы убраны за уши, а из-под низкой чёлки на меня смотрели два прищуренных глаза. Мама обняла её за плечики и мягко протолкнула в мою комнату.

— Слава, развлеки гостью. А то нам с тётей Ниной пока не до вас.

Мама ушла так же неожиданно, как и появилась.

Саша стояла в дверях, поджав тонкие губы, разглядывала мою комнату без особого интереса. Наверное, нужно было поздороваться, но я сделал вид, что читаю и очень увлечён книгой. Саша не спеша прошла к окну, посмотрела вниз, опершись на подоконник. За окном-то ничего интересного, кроме гогочущей шпаны и майских жуков, бьющихся в стекло. Она некоторое время разглядывала что-то внизу, потом торопливо вышла и, видимо, вернулась в зал.

Долго не мог заснуть. Думал о том, что хорошо бы стать очень сильным. Как десять, а лучше — как сто человек. Тогда можно было бы без страха ходить где угодно и когда угодно. Хоть ночью, хоть даже на дискотеку, которая гремела и сверкала всеми огнями за полем по вечерам, а днём там мирно торговал всякими железками и старыми машинами авторынок. С этими мыслями я уснул, накрывшись одеялом с головой.

Когда я проснулся, мамы уже не было. Она уходила в свой институт рано, ещё до занятий, которые там у учеников, несмотря на лето, никак не хотели заканчиваться. Однажды я был у неё на работе в кабинете с высокими потолками и шкафами, заваленными старыми книгами. Мне дали попечатать на настоящей печатной машинке, которая громко стучала тонкими молоточками по жёлтой бумаге, и поиграть с калькуляторами на складе. Никогда не думал, что калькуляторов бывает столько: от огромных, с полстола, с красными ламповыми цифрами, до тонких, с солнечной батарейкой, которые легко помещались в кармане. А вот книги там были неинтересные — пыльные, на жёлтой бумаге и без картинок.

Я натянул шорты и футболку и пошёл на кухню. Раньше можно было не одеваться, но теперь-то у нас гости, которых нужно вроде бы как стесняться. По пути я заглянул в приоткрытую дверь зала. Мамин диван был сложен. На толстом матрасе на полу спала Саша, завернувшись в одеяло и высунув одну худенькую ногу. Её волосы растрепались по подушке, и лица не было видно совсем.

В кухонное окно вовсю светило солнце, из открытой форточки уже доносились крики карапузов из песочницы. На столе на блюдце лежали несколько кусочков шоколада. Это, видимо, мне. Ну, или нам. Я поискал в холодильнике что-нибудь на завтрак, обнаружил кусок чайной колбасы. Сойдёт. Жарить яичницу, как обычно, сегодня не хотелось.

Если разрезать колбасу вдоль, а не кружками поперёк, получалось вкуснее. Только нужно на корку хлеба класть, а не на мякиш. Тогда ещё лучше. Увлечённый приготовлением завтрака, я не заметил Сашу. Она стояла в дверном проёме, прислонившись к косяку, в коротких шортах и с подушкой в руках.

— Привет, — от неожиданности сказал я.

— Привет, — её голос оказался мягким, но не тонким и немного заспанным. — Куда это убрать?

Она показала подушку.

— В шкаф. В зале, — неуверенно ответил я.

Саша ушла.

Интересно, с завтраком она сама справится? У меня были большие планы на сегодняшний день. Во-первых, никуда не выходить. Во-вторых, перебрать старые тетрадки с рисунками и короткими рассказами. На длинные мне пока не хватало терпения, зато там и стишки встречались, которые я никому не показывал, даже Лёшке. Ещё я планировал перечитать “Машину времени”. Саша в эти планы никак не вписывалась.

Саша вернулась, когда я заканчивал пить чай.

— Завтракать будешь? — спросил я неожиданно тонким постыдным голосом.

Она помотала головой, налила себе тягучего чёрного чаю из заварника и потянулась за кипятком. Умывшись, она полотенце, видимо, не нашла, и её волосы прилипли к щекам и лбу. Поджав губы, она разглядывала стол, видимо, в поисках конфет. Но конфеты у нас бывали только по очень большим праздникам, если не иметь в виду карамель с прилипшими фантиками, — их целая вазочка доживала второй год в шкафу. Я пододвинул к ней блюдце с шоколадом и решил, что на этом лимит заботы о гостье исчерпан. Моя комната — мой храм и бастион — ждала меня, нетерпеливо шелестя шторами у приоткрытого окна.

Я долго копался в столе, выуживая толстые общие тетради с зелёными обложками. В школе в таких писать ещё не разрешали, а вот для приключений в лесах Южной Америки, каньонах Марса и среди городов затонувшей Атлантиды — в самый раз. Взял ручку поудобнее и долго смотрел в окно, собираясь с мыслями. А мысли не шли. Словно у них сегодня был выходной, а я настойчиво звал и звал их, и мысли вылезали на свет, вялые, сонные и какие-то глупые.

Рассердиться окончательно мне не дала Саша. Она появилась в дверях, не заходя в комнату и пряча за спиной что-то из одежды.

— Я в ванную. Где у вас шампунь?

Не знаю почему, но я вдруг почувствовал где-то глубоко, где дрыхли мысли, пробуждающееся рыцарское чувство. Я знал, где шампунь! И где полотенце — тоже. Я же был, как ни крути, хозяином этой квартиры. А тут девочка, хоть и лишняя, конечно, в этом доме, нуждалась в моей помощи.

— Идём.

Я включил свет, просунув в ванную голову, быстро осмотрел её на предмет моих трусов, сушащихся на верёвках и трубах. Чисто! Ванная маленькая. Возле раковины мешается стиральная машина, из которой торчит бельё. Под ногами — таз. Над раковиной — зеркало с наклейками, забрызганное зубной пастой. Но это ладно, моя работа. Я про наклейки. Быстро запихав таз под ванну, я прикрыл машинку полотенцем и позвал Сашу.

— Смотри. Шампунь вот. Это мой, но можешь брать. Вот мыло, — я гордо показал новый угловатый кусок. — Тут полотенце. Новое, для гостей.

Я покрутился в ванной ещё, осмотрел стены.

— Да, вот горячая, вот холодная. Но тут по цвету крана видно. Есть душ.

Саша молча смотрела на меня, пряча руки за спиной.

— Что-нибудь ещё?

— Да. Выйди уже.

Я выскочил пулей, и за мной защёлкнулась щеколда. Некоторое время было тихо, потом полилась вода.

Я похвалил сам себя и вернулся в комнату, воодушевлённый и раздутый от гордости. Писать истории и читать почему-то больше не хотелось. Хотелось найти что-нибудь интересное в доме и обязательно похвастать этим. Я прошёлся по комнате, заглянул в зал. Когда затрезвонил телефон, я как раз был рядом и снял трубку.

— Здор’ово! — закричал Лёшка с того конца провода. — Я из автомата звоню, ненадолго. Сегодня придёшь?

— Не-а, — ответил я. Идти точно никуда не хотелось.

— Интересные новости есть.

— Не сегодня давай. Не могу.

— Тогда я сам приеду. Жди.

Он повесил трубку прежде, чем я успел возразить.

В ванной всё ещё шумела вода. Вот только Лёшки сейчас не хватало с его глупыми историями и странными словечками. Ещё чего скажет про меня, что гостье вообще не нужно знать. Была ещё большая вероятность, что Лёшка забудет или передумает.

Я не заметил, как Саша вышла из ванной. Она стояла позади меня и тёрла в ладонях кончики длинных волос.

— Можно расчёску?

— Конечно.

Я не рискнул предложить свою с обгрызенной ручкой, сбегал в зал за маминой, с железными зубчиками-гвоздиками, по пути осмотрев её на предмет запутавшихся между гвоздиков волос. Два нашёл.

Саша не спеша ходила по дому, медленно расчёсывая волосы, иногда трижды одну и ту же прядь. Я, как дурак, бродил за ней. У стеклянной дверки громоздкой стенки она остановилась, долго разглядывала фотографию, где я стоял с мамой. Я жмурился от солнца, и было мне пять лет, а позади нас искрился фонтанами солнечный Киев. Ту поездку я помнил плохо, так что даже рассказать толком о ней ничего не мог.

— Это мы на Украину ездили, — только и пояснил я.

Саша кивнула.

— А папа твой где?

Я пожал плечами.

— Он на подводной лодке служил. Далеко, в океане. А потом лодка затонула. Я ещё настолько маленький был, что не помню этого, и папу никогда не видел. Мама рассказывала очень путано и неохотно.

— А, понятно, — сказала Саша и как-то странно на меня посмотрела.

Мне стало неловко.

— А твой папа? — спросил я.

— Что мой папа? — Саша перестала расчёсывать пряди и посмотрела на меня вроде как с вызовом. Может, показалось.

— Где?

— У бабушки. Его уволили два года назад, и он много пил. Мама отправила его к бабушке жить, а дом наш продала.

— Так ты его с тех пор и не видела?

Она пожала плечами.

— А это кто?

Со старого чёрно-белого снимка на нас прищуренно смотрела мама. На ней было ещё платье с огромными цветами, а не клетчатый костюм. Такой я маму не помнил.

— А, тётя Юля, — догадалась Саша. — Тут у неё волосы, как у тебя. Кудрявые.

Я обиженно пригладил руками волнистые локоны. Подумаешь…

— Что будешь делать? — вдруг спросила Саша.

Неожиданный вопрос. На предложение заняться чем-нибудь вместе непохоже, скорее, на просьбу оставить её одну и уже развлечься как-то, кроме хождения за ней по пятам. Вопрос из разряда “расскажи анекдот”, когда не помнишь ни одного, хотя накануне прочитал их штук сто в газете или купленной в киоске сиреневой книжечке с забавными картинками. Я иногда завидовал Лёшке, его способности сразу вспоминать любой анекдот по случаю. Правда, большинство из них были несмешные, но рассказывал он их так забавно, но все невольно начинали хохотать, не дожидаясь конца. Я так не умел.

— Почитаю, — неуверенно сказал я.

— Гулять не ходишь?

— Почему, хожу.

Саша посмотрела на меня, словно хотела предложить немедленно отправиться гулять. В мои планы, насколько я помнил свои планы, это вообще не входило. Да и показать тут нечего. Не то что на старой улице, где живёт бабушка.

— Включи мне телевизор. Я не нашла пульт.

Наш телевизор к пультам не имел никакого отношения. Настроенный всегда на один канал, он показывал нам по вечерам яркую цветную картинку, хоть и немного смазанную. Это я что-то намудрил с настройками под крышкой с рычажками и тумблерами, куда мама соваться боялась. Ладно, у бабушки вообще был чёрно-белый “Рекорд” с плоскогубцами вместо переключателя каналов.

— А видика нет?

Видика у нас не было. Я открыто завидовал тем, у кого он стоял дома, пожирал глазами кассеты с наклейками, на которых, словно на печатной машинке с маминой работы, были выбиты названия фильмов, которые ничего мне не говорили. Кроме тех, о которых наперебой кричали Лёшка, Валерка и прочие счастливцы. Я знал почти наизусть каждую сцену из “Киборга”, хотя никогда его в глаза не видел.

— Жалко, — сказала Саша. У них с мамой, видимо, был.

— Вечером включится телеканал “Пирамида”, — сказал я ободряюще.

Частный канал включался по понедельникам с шести вечера, но иногда позже. Кроме разной рекламы, музыки и болтовни, там ещё крутили фильмы, но каждый раз по своему выбору. Могло быть что-то хорошее, а могли и “Назад в будущее” в третий раз показать. Хотя я не против. Клёвый фильм.

Саша ничего не поняла, но кивнула и села с ногами на диван. Интересно, откуда они вообще приехали? Спрашивать я уже не стал. Саша смотрела телевизор, а там шло что-то про приключения Черного Красавчика, а потом обещали “Марафон 15”, который я тоже иногда смотрел.

Решив, что моя миссия выполнена, я вернулся к себе.

Саша пришла ко мне, когда Путешественник во времени увидел бледные тени морлоков на склоне холма.

— Что читаешь?

Я показал обложку.

— Хочу в магазин сходить. Мне мама денег оставила. Покажешь, где?

Этого ещё не хватало! Я отложил книжку, подошёл к окну и аккуратно выглянул. Вроде бы никого и тихо, но никогда нельзя знать наверняка.

— Что ты там высматриваешь?

От ответа меня спас звонок в дверь. От вылазки в магазин, возможно, тоже. Лёшка ворвался в прихожую, на этот раз без велосипеда.

— Здор’ово! Ты видал вот это?

Он тряс у меня перед носом сложенной вчетверо газетой. Газета была знакома. Такую мы с Лешкой обнаружили как-то на подоконнике в хлебном магазине. В ней не хватало страниц, видимо, завернули продукты, но картинки и заголовки сразу привлекали внимание. Там мы нашли статьи о злобных двойниках-доппельгантерах, о реальных случаях похищения людей пришельцами, о живой кукле, которая убила собаку и едва не убила всю семью. Утащив газету в своё убежище — на самодельную лавку в зарослях акации, — мы читали и перечитывали её по сотне раз, затирая до дыр и удивляясь, почему такие интересные и пугающие вещи не печатают в центральных газетах.

“Утаивают правду, конечно, — говорил Лёшка. — Что тут непонятного?”

В это охотно верилось. Очень хотелось раздобыть недостающие страницы и узнать ещё больше интересных вещей. Мы даже на всякий случай покопались на свалке за магазином. Однажды я увидел в киоске газету с тем же названием, но другими заголовками, впился в неё глазами и просил бабушку купить. Та только покачала головой, поджала губы и прошла мимо.

В руках у Лёшки был свежий номер.

— Пришельцы среди нас. Их уже всех обнаружили и классифицировали. Посмотри, тут даже картинки есть и места обитания.

— Тише ты! — шикнул я.

Лёшка спрятал газету за спину.

— Что, мамка дома?

Я утащил его в комнату и прикрыл дверь, но рассказать толком ничего не успел, как тихо постучалась Саша. Она просунула голову в проём.

— Так что насчёт магазина?

— Подожди, не мешай, — отмахнулся Лёшка, будто знал её всю жизнь. Он копался в газете, выискивая нужную страницу. — Вот!

Жуткие морды инопланетян с поясняющими подписями заполнили всю страницу. Удивительно. Кто-то же охотился на них специально, зарисовывал, наблюдал и не побоялся напечатать настоящую статью. Жаль, что такая газета у Лёшки останется.

Саша смотрела через моё плечо. Потом протянула руку:

— Дай посмотрю.

Лёшка нехотя отдал газету. Саша долго листала страницы, сев на край дивана и закинув ногу на ногу, читала заголовки. Потом вернула газету, сложив её пополам.

— Неправда всё это.

Вот те раз! Не верить официальной, между прочим, газете! Лёшка обиженно распрямил страницы.

— Много ты понимаешь…

— Сам встречал? — Саша улыбнулась.

— Я-то, может, и не встречал... А может, и встречал.

— Это как?

Лёшка сделал кислое лицо.

— Ой, можно подумать, привидений никогда не видела! Или домового, например. Меня домовой часто душит, я в него верю.

— Я в квартире живу. Жила.

— А без разницы. Хоть и квартира. Как сядет на грудь — и ни дышать, ни пошевелиться невозможно. Да что я тебе рассказываю!

— Расскажи. Интересно же.

Лёшка подскочил с кровати и уронил газету.

— Интересно? А как тебе такое? Я у вас тут недалеко видел охотника за телами.

— Кого?! — прищурившись, спросила Саша.

Я тоже не ожидал.

— Странный, высокий и всегда в одной и той же одежде. Я к тебе прошлый раз приезжал и видел его. Стоит во дворе и смотрит, руки в карманы. Неподвижно стоит, только семечки грызёт. А чего ему на жаре стоять без дела? Следит он, вот что.

— Может, живёт тут, — предположил я.

— Ага, живёт! Мы на велике с тобой уезжали, он всё ещё стоял, только у трансформатора. Прислонился и смотрит на нас, словно ждёт чего-то. Наверное, как нас машина собьёт. И сегодня тоже. Ехал сюда, а он в ваш двор шёл. Я проследил тихонько. Сел он на лавку возле песочницы и сидит со своими семечками. Там мамы с малышнёй гуляли — они свидетели.

— И кто это, по-твоему? — спросила Саша.

— Охотник за телами, говорю же. Я про такого в одном фильме видел. Он мёртвых воровал, а потом в рабов их превращал на своей планете.

Саша скептически поморщилась.

— Не веришь — не надо. Можешь в окно посмотреть.

На площадке было пусто. В песочнице копалась собака, а на лавке внизу глядела под ноги от скуки вихрастая голова Пашки.

— В магазин пойдём? — снова спросила Саша.

— Давай попозже.

Она кивнула и ушла. Едва прикрылась дверь, Лёшка подскочил на месте и возбуждённо громко зашептал.

— Вот это да! Девчонка с тобой живёт. Уже видел её в ванной?

— Ты что! — я обернулся на закрытую дверь.

— Давай посмотрим.

— Нет!

Я приложил палец к губам. Лёшка шептал так, что моя мама на работе его, возможно, тоже слышала.

— Может, на великах покатаемся? У неё есть велик?

— Велика у меня нет, но я бы покаталась, — отозвалась Саша из коридора.

После неловкого молчания Лёшка предложил:

— Можно на моём.

Собирался я нехотя. Дважды ссылался на жару, но на улице поднялся приятный прохладный ветерок, зашевелил ветви высоких тополей. В такую погоду кататься вдвойне приятнее, только не здесь.

Когда мы спустились, на лавке уже никого не было. Лёшка быстро запрыгнул на велик и сделал круг по двору, потом резко затормозил перед нами, встав на педали. Саша собрала волосы в хвост, перетянув их выуженной из кармана шортов резинкой, заправила за ухо непослушную прядь. Оказалось, что её ушки смешно торчат, когда не спрятаны под волосами.

— Только там ручной тормоз немного заедает, — деловито сказал Лёшка. — И руль низковат, но я так люблю. А вообще рама тоже низкая, тебе должно быть удобно.

— Разберусь, — она встала на педаль и легко оттолкнувшись, по-мальчишески перекинула ногу через седло. Не спеша, но уверенно она доехала до конца улицы и скрылась за поворотом. Мы долго смотрели туда, где совсем недавно виднелись на перекрёстке её жёлтая футболка и белые короткие шорты. Через несколько минут они появились снова. Саша ехала под гору, почти не крутя педали. Плавно снизив скорость, она остановилась возле нас и спрыгнула на землю.

— Переднее подкачать надо, — сказала она.

— Только вчера качал, — рассеянно ответил Лёшка.

На улице не было почти никого, даже машины изредка проезжали по пустой дороге, поднимая пыль с обочин.

— Моя очередь, — гаркнул Лёшка и запрыгнул на велосипед.

Мы катались весь день, совершенно забыв о том, что уже давно прошло время обеда. Чужая улица, которую я так не любил, стала какой-то родной в этот день. Может, дело в Лёшке, с которым мы облазали и обнюхали каждый закоулок и каждый камень той старой улицы, где я больше не жил. Казалось, что кусочек того родного места он принёс с собой, чтобы он прижился, дал корни здесь, разросся возле моего нового дома. А может, дело было в Саше. Она смеялась, ей было весело, хотя не только эта улица, но и весь наш город были для неё чужими. И Лёшку она не знала, да и меня толком тоже. Мне стало стыдно за то, как я избегал её, смотрел исподлобья, заставляя чувствовать себя лишней в нашем доме.

Лёшка страшно обижался. Каждый его “героический” трюк Саша высмеивала, отпуская едкий, но забавный комментарий. И всё же он снова хватался за руль, вытирал нос и обещал на этот раз заставить нас завидовать чёрной завистью.

А потом мы сидели на нагретом солнцем бетонном блоке, которым перегородили проезд в соседний двор, и жевали батон, купленный Сашей в магазине на углу. Между нами стояла бутылка прохладного молока, за которую мы по очереди хватались. Солнце уже коснулось шиферных крыш за дорогой. Там, за рядом низких частных домов, желтело огромное поле, изрытое глубоченными ямами. Когда-то мы приезжали сюда с мамой смотреть на строящиеся дома, года три назад. Мы шли по этой самой дороге, загребая ногами шершавый снег, а в поле темнели на фоне ярко-синего неба огромные радары и решётки антенн. Говорят, они исчезли за одну ночь, когда кто-то по телевизору сказал, что мы теперь вроде как отдельная самостоятельная страна. Остались только глубокие овраги в земле, вывороченные бетонные блоки и куски арматуры.

— А что там? — Саша показала куском батона на пустые коробки новостроек за высоким кустарником.

— Недостроенные дома, — ответил я. — Хочешь, покажу?

— Хочу.

Лёшка запротестовал и вызвался отвезти сам. Его велосипед троих никак не вмещал.

— А ты что, знаешь, как туда добраться?

Он насупился.

— Недолго только. Мне домой надо ещё.

Саша сидела на багажнике, крепко держась за сиденье, а я крутил педали, словно и не чувствовал, что еду не один. Над нами зелёной аркой нависла акация, превратившая улицу в зелёный туннель, в её ветках сверкали солнечные лучи. Но закрыться от них было нельзя, я крепко держал руль и щурился, вглядываясь в конец улицы.

Вот он кустарник, а за ним — ржавые строительные рельсы, с которых давно сняли башенный кран. Высокий дом с пустыми оконными проёмами возвышался над нами, изогнувшись, словно защищал притаившуюся за ним недостроенную пятиэтажку. Между ними был двор, заваленный плитами и битым стеклом. Там было грязно и неуютно. Но издалека дом был даже красив. Когда входишь в старый заброшенный дом, вроде того, что стоит у моста на старой улице, по которому почти каждый день мы лазали с Лёшкой, рискуя провалиться сквозь гнилые перекрытия, кажется, что дом может рассказать о тысяче событий, которые тут произошли, тысячами голосов, которые он слышал, но не расскажет, ведь дома не умеют говорить. И каждая пылинка в таких домах имеет свою историю. В этом доме тоже были приключения, только ещё не случившиеся. Он ждал много лет новых хозяев, которые так и не пришли, медленно разрушался от морозов и дождей, и некому было убрать воду и пыль из-под окон, выгнать крыс, закрыть его от сквозняков, жалобно ревущих в пустых коридорах.

Дом закрывал от нас часть неба, а солнце, скользя по его крыше, скрылось за стеной и вновь выглянуло из пустого окна.

— Ты бывал там? — Саша кивнула за полуразрушенный забор, на который уже никто не обращал внимания.

— Однажды.

Саша спрыгнула с велосипеда, села на край забора, защищавшего чей-то палисадник от вездесущих ног.

— Мы жили в таком. Многие дома одинаковые. Вот в этой квартире, — она показала на пустое окно, из которого на нас смотрел недовольный грач.

Я промолчал. Украдкой взглянул на Сашу. У неё тоже веснушки, только едва заметные и только под глазами. Небольшой, но прямой нос и тонкие губы, которые она поджала, думая о своём. От её волос пахло теплом и летом. Я сидел рядом, едва касаясь её руки. Казалось, она настолько горячая, что её тепло грело мою кожу на расстоянии. Прикоснёшься слегка и обожжёшься. Но это всего лишь солнце. Я слегка пошевелил рукой, как будто бы нечаянно, и коснулся её руки. Прохладная.

Саша повернулась, посмотрела на меня и долго молчала, слегка прищурив глаза. Хотела что-то сказать.

— Да, я не видела его с тех пор, — сказала она вдруг. — Папу. Когда мы уезжали, я думала, что мы едем к нему. Вот как-то так, — она поднялась и отряхнула шорты. — И мне правда жаль, что твой папа погиб.

Я махнул рукой.

— Идём? Лёшка заждался уже.

Лёшка был зол. Он смотрел на нас издалека, скрестив руки на груди. Вырвал руль из моих пальцев и уселся в седло.

— Говорил же, домой мне надо.

— А газета?

— Потом отдашь.

Раскачивая велосипед, он помчался по дороге, не касаясь сиденья.

Домой. Я же совершенно забыл, где мы и что значит это слово. Без Лёшки всё совсем не так, хотя он та ещё заноза. Саша вопросительно смотрела на меня. Почему-то было неловко, и оказалось, что разговаривать больше не о чем и смеяться не над чем.

Я прихватил с камня почти пустую бутылку молока и кивнул:

— Идём?

Возможно, мама уже вернулась. Последнее время она всё чаще возвращалась домой раньше обычного и молча пила на кухне чай, глядя в окно. В такие моменты я не приставал к ней с вопросами, просто уходил к себе.

Пашка. Он сидел на скамейке, опустив голову и без особого интереса взглянул на меня, когда мы проходили мимо. Криво усмехнулся, как обычно, но ничего не сказал. Действительно отличный день!

— Эй, мелкая!

Это явно не мне. Я всё же вздрогнул и шагнул в подъезд. Саша стояла, прислонившись спиной к косяку у проёма и не спешила пройти за мной.

— Тут живёшь, что ли?

— А ты?

Пашка кивнул на балкон над головой.

— Переехала?

— В гостях. Семечек дашь?

Пашка порылся в карманах и отсыпал ей пол-ладони.

— Мамка гулять отпускает?

— Мамка наблюдательная.

Он усмехнулся и махнул рукой.

— Ясно. Тогда бывай, козявка.

Саша забежала в подъезд и едва не налетела на меня.

— Ты чего тут?

— А ты чего с ним разговариваешь?

— А что?

— А ничего! — я пошёл вперёд, не оборачиваясь.

Мама уже была дома. Видимо, сегодня их отпустили пораньше. Она сидела на кухне и смотрела в окно, упираясь локтем в подоконник. Я подумал было, что она высматривала нас, но мама обернулась не сразу, даже когда я тихонько позвал её.

Я видел её однажды такой. В тот день, когда я заметил, что большие резные шахматы пропали со стола. Они стояли там целый месяц, на своём законном месте, хотя были не мои. Даже с расставленными фигурами, ожидающими нового хода. И вдруг стол стал непривычно пустым, а мама сказала, что дядя Миша, иногда по вечерам учивший меня тайнам этой захватывающей игры, пока мама готовила ужин на троих, приходить больше не будет. Шахматы, недоигранную партию и часть маминой жизни дядя Миша унёс с собой.

— Мам, ты чего?

Она обернулась, попыталась улыбнуться, но уголки губ задрожали:

— Ничего, Слава. Просто на работе устала. Завтра отосплюсь, и всё хорошо будет.

— Так завтра же вторник, — напомнил я. — Ты, что ли, не пойдешь в институт?

Она развела руками и включила плиту. Огонь под чайником вспыхнул синим цветком.

— Не пойду. Больше.

Я стоял в дверях, ничего не понимая. Мама подозвала меня, прижала к себе крепко и поцеловала в висок. И долго не отпускала.

— Мам?

— Да. Задумалась. Голодные, наверное, нагулялись? Сейчас я приготовлю что-нибудь. Зови Сашу.

Ели мы в зале, забравшись с ногами на диван и прижав к груди глубокие тарелки с жареной картошкой. По “Пирамиде” опять крутили “Назад в будущее”. Мы долго смеялись, почти в голос, над Макфлаем с его гитарой, причёской доктора Брауна и недотёпами из пятидесятых годов, а потом вдруг стало тише. Я понял, что мама спит.

3. “Цой жив!..”

Странная штука — летнее утро. Зимой всё понятно: темень страшная, в окне качается фонарь под порывами ветра со снегом, и противно пищит будильник, а ты идёшь на холодную кухню, включаешь свет и радио на стене, чтобы немного проснуться, понимая, что солнце взойдёт ещё нескоро. Летом всё иначе. Во сколько ни проснись, небо светлое, и из окна уже веет теплом, напоминая о том, что денёк будет жарким. Даже не знаешь, проспал ты или, наоборот, встал слишком рано.

Я долго лежал и смотрел в белый потолок со следами от комаров, которых настигло возмездие. За тонкой стеной ещё спали, наверное, мама и Саша. В голову лезли мысли о прошедшем и о предстоящем дне. Я представлял, как выхожу из подъезда и, обняв Сашу за плечи, увожу её от открывшего на полуслове рот Пашки. В мечтах я всегда был решительным и достаточно сильным, иногда даже слишком. Пашка часто страдал от побоев и даже жаловался своей маме, принимавшей, как правило, мою сторону в конфликте. Иногда мне казалось, что такие люди, как Пашка, — как камень в ботинке, бесполезные и только мешающие. Избавься от такого, и ничего страшного не произойдёт, другие только спасибо скажут. Казалось бы, ну, что мешало им получить квартиру в другом доме? Или Пашке родиться в другом городе? Или вообще не рождаться… Двор был бы спокойным и тихим, со старушками на лавках и малышнёй в песочнице.

Я поднялся хмурым, пошёл на кухню, где уже шумела вода.

Саша мыла чашку в раковине, кивнула мне и села за стол. Мамы не было, но на тарелке лежали два бутерброда с маслом.

— Не знаешь, чего тётя Юля плакала ночью?

Я пожал плечами. Масла не хотелось, но ничего другого в холодильнике не было.

— Она с кем-то ещё утром ругалась по телефону. Говорила что-то вроде: “Мне что теперь, на рынок идти?” — и: “Помогла, спасибо!”

— Голос повышала? — спросил я.

— Да, вроде.

— Значит, с бабушкой.

Мама всегда была очень спокойным человеком. Даже когда я показывал свой характер, который у меня был только дома, она поджимала губы и вздыхала, но не ругалась. Казалось, что копит крики и злость для случая, когда в трубке послышится бабушкин голос.

— Куда пойдём сегодня?

Я промолчал, тихо злясь про себя. Почему нельзя просто посидеть дома? Посмотреть телевизор, почитать накопившиеся книги, порисовать и заняться тысячей других дел, на которые не хватает времени, пока ты вынужден ходить в школу.

Саша рассматривала на дне чашки остатки сахара. Видимо, ждала ответа.

— Давай позже.

— Конечно, не прямо сейчас. Я в ванную собиралась.

Она поставила чашку в раковину и убежала в зал.

— Если придёт Лешка, не давай ему подглядывать. И сам не смей.

Ага, слышала всё-таки. Стало неловко. Хотя не я же это сказал… У всех свои причуды. Вон кто-то моется каждый день — и ничего, нормальным это считает. Я зло покосился на стенку ванной, за которой шумела вода. Да ещё и мама исчезла, даже записку не оставила.

Настроение вернулось, едва мы вышли из подъезда. Пустой двор, даже детей на площадке под пыльными коврами нет. Зато ковры на своём месте — на турниках. Уже второй день висят, словно турники для них сделаны. Лавку нагрело солнце. Из акации вылетел шмель, покружил над нами и полез в шиповник, показав нам жёлтую мохнатую попу. На ветке беспричинно каркала ворона, словно осуждая нас, испортивших идиллию пустого двора. Ещё выше в просвете высоких деревьев плыли огромные белые облака.

Саша упала на скамейку и протянула ножки, любуясь своими сандалиями. От неё пахло свежестью и моим шампунем, а солнце касалось ещё влажных волос, и из гладких и тяжёлых они становились пушистыми и лёгкими. Я заметил, что у неё проколоты уши, хотя серёжек она не носила.

Сесть рядом я не решился, стоял и ковырял асфальт пяткой, постоянно озираясь.

— Давай “Колу” поищем, — предложила Саша. — Ты “Колу” любишь? Тут рынок есть где-нибудь?

“Колу” я любил, но покупали мы её только по случаю большого праздника вроде дня рождения или Нового года. И вкус, который никогда не забудешь, не похожий ни на что, сладковато-острый, с пузырьками, бьющими в нос. Ради этого вкуса я и ждал какого-нибудь праздника. Ну, и из-за подарков тоже, конечно. Но столько денег мне мама никогда не оставляла. Иногда удавалось накопить на жёлтый Turtles с жёсткой жвачкой, наклейкой и копией настоящей зарубежной денежки внутри. Жвачка была не очень, а из купюр постоянно попадались итальянские лиры, но я всё равно их покупал.

— Рынка нет, — соврал я. — Можно в магазине лимонад купить.

Тропинка до магазина была залита солнцем. Жарко. Тень облаков падала на наш дом, на соседний двор и школу, даже на магазин, но нас нещадно припекало солнце. У магазина Саша остановилась и показала на вывеску.

— А что значит “Нан”?

— Вроде бы “Хлеб” переводится. Тут написано.

Я никогда не обращал внимания, что рядом с названиями магазинов и ларьков стоят какие-то ещё.

— Забавно, — Саша обернулась, прикрывая рукой глаза от солнца. Позади нас чернели на фоне синего неба недостроенные дома. — Давай туда сходим.

Наверное, мне следовало отказаться. Придумать какую-нибудь правдивую отговорку или даже “вспомнить”, что неподалёку всё-таки есть рынок. Но Сашино: “Мы жили в таком…” — всё ещё звучало в ушах. Скорее всего, в чужом городе и мне захотелось бы побывать в доме, похожем на мой родной, в копии своей квартиры. Представить, какой она была или будет без меня. Без нас.

Дом забросили, когда уже был готов последний этаж. Но потом всё встало с ног на голову. По телевизору показывали какие-то танки вместо мультфильмов, с нас в школе сняли красные галстуки, а ветер принёс пыль с далёких степей и устелил ею ровным ковром бетонные плиты этажей и перекрытий. На первых этажах появилась трава, потом тонкие прутики молодых деревьев. Наверное, всё было именно так. Когда мы переехали в новую квартиру, черепа недостроенных домов уже стояли, изувеченные временем, собаками и непогодой, а вокруг из огромных серых сугробов торчали голые ветки кустарников.

Саша тащила меня за собой невидимой нитью. Казалось, что вот она, в шаге от тебя. Можно остановиться, убедить её не ходить дальше. Но Саша легко перепрыгивала глубокие рытвины и кучи мусора, свозимые сюда зачем-то из соседних домов, и быстро скрывалась из виду. Я шёл за ней в полной уверенности, что ничего хорошего из этой прогулки не выйдет.

— А вот парадная, как наша… Только без дверей.

Она шагнула в проём подъезда, за которым виднелись ребристые плиты лестниц без перил.

— Ты хочешь наверх?

— Почему нет?

И правда… Наверху не так грязно, нет битого стекла и мусора. И куски арматуры не торчат из земли. Саша скрылась прежде, чем я успел ответить. Нехотя я поднимался за ней, стараясь держаться подальше от края лестницы. Мои шаги гулко отдавались в кирпичных стенах, казалось, что за мной идёт целая толпа.

— Эй, — тихо позвал я.

Саша стояла у окна. Смотрела вниз, упершись руками в бетонный подоконник. На мгновение показалось, что она падает, и мне стало страшно.

— Саша, ты чего?

— Двор совсем не такой, — сказала она.

— Так не достроено ещё, — виновато сказал я.

— Совсем не такой.

Она повернулась ко мне и вдруг взяла меня за руку. Её пальцы были холодными и крепкими, в ладонь впились острые ногти.

— Идём.

Не получилось не заплутать. Когда поднимаешься наверх, смотришь на свет из окон, но идя обратно, не сразу понимаешь, где лестница. Все закутки — будущие ванные, туалеты и кладовки — казались тупиками огромного лабиринта. Да, по сути, ими и были. Мне вспомнился фильм “Лабиринт”, который мы однажды смотрели по видику у Лёшки. Особенно та жуткая сцена, когда король гоблинов преследует девочку, идя по обратной стороне плиты, и вдруг оказывается у неё перед носом. Хотел поделиться этим с Сашей, но она шла молча, держа мою руку и поджав губы. Мне казалось, что она злая. Наверное, будь я старше, я подобрал бы правильную эмоцию из целого спектра, но, когда тебе почти четырнадцать, ты знаешь только весёлых, злых и грустных людей.

Уже на первом этаже она остановилась, прислушалась.

— Это там. Слышишь?

Я слышал. Какие-то разговоры, далёкий смех, и всё это доносилось из соседнего заброшенного дома.

— Что там?

— Какая-нибудь шпана, — тихо сказал я. — Пойдём отсюда.

Убежать хотелось как можно скорее.

— Да нет же. Другое.

Она заспешила к пятиэтажке с плоской крышей, отпустив мою руку.

— Стой! — крикнул я громче, чем хотел.

К счастью, она остановилась, дойдя до угла строительного вагончика, осевшего на одно колесо. За ним лежала площадка с беспорядочно сваленными бетонными плитами. Четверо сидели на краю плиты, поставив под ноги бутылки из-под “Кока-колы”. Кислый запах разливного пива доходил и до нас, смешиваясь с запахом сырости и плесени, которым тянуло из вагончика.

Шагах в двадцати на земле бился привязанный крепкой ниткой голубь. Вихрастый парень в джинсах, с сигаретой в зубах подхватил мелкий камень и запустил в птицу. Тот отскочил от стены и улетел в кусты. Остальные заржали.

— Я те очки дедовские принесу!

Вихрастый подхватил камень покрупнее.

— Если не попаду, я этой курице хвост вырву. Отвечаю!

Камень отскочил от крыла. Птица забилась, пытаясь оторвать верёвку, привязанную к лапе, затрясла одним крылом. Второе безвольно висело и волочилось по земле.

— Десять очков!

Вихрастый поднял короткий воротник и затянулся, выпуская дым через ноздри.

— Огня дай, — попросил другой, коротко подстриженный, в выцветшей, явно не своей гимнастёрке.

— Ща, обожди, вернусь.

Вихрастый поднялся и, косолапя, засеменил к пустому подъезду, по пути возясь с пуговицами на ширинке.

— Диман, дай огня.

Голубь, неловко топчась, забился в угол между краем плиты и старой деревянной катушкой.

Саша смотрела, широко открыв глаза. Её била мелкая дрожь. Потом она посмотрела на меня, наклонив голову. Ожидала чего-то. Наверное, уже поздно говорить ей, что нужно тихонько уйти, пока нас не заметили. Сейчас это даже сложно сделать. Пока голубь не кричит, каждый шорох в этом дворе, как раскат грома.

— Чё забился, гад?

Я думал, что это мне. Вздрогнул. Лысый в гимнастерке набрал в ладонь камней и по одному запускал их в птицу, впившись зубами в нижнюю губу. Глаза. Таких не было даже у Пашки… Пустые и блёклые, не заполненные ничем, словно пустые проёмы окон над его головой. Глаза мёртвой рыбы. Я представил его на столе, вяло бьющим ступнями и кистями рук, молча открывающим и закрывающим рот. И эти глаза не давали ошибиться — подыхающая рыба, которой нужно поскорее вспороть живот, прежде чем она перестанет шевелиться.

— Слава! — Саша тряхнула меня за плечи.

Мне казалось, что всё уже закончилось. Что мы давно дома, а те минуты на заброшенном дворе остались далеко позади. Голубь улетел, шпана разошлась. Мы говорим о книгах, и я держу Сашу за руку.

— Слава! Надо помочь ему.

В её глазах стояли слёзы. Это ещё продолжается. Ничего не закончено.

— Они же убьют нас.

— Они и его убьют.

Саша отпустила мои плечи.

— Вытащи его.

Двор, четверо, пьющие пиво из пузатых бутылок. Втрое больше и года на четыре старше меня. Я едва ли успею подойти к птице. Да я и не буду этого делать. Нас пока ещё не заметили, есть возможность и время уйти. Позади — удобная тропинка, дальше — кусты, а за ними — выход. Если быстро бежать, нас даже не догонят. Да и не будут догонять. Нужны мы им!.. Главное сейчас — не шуметь…

— Слава...

У Саши глаза карие и большие. Когда в них стоят слёзы, они кажутся ещё больше. Но вот слезинка срывается и катится по лицу. Я думал, что они всегда текут вдоль носа. А нет, крупная капля из уголка глаза сорвалась и скользнула по щеке. Она снова встряхнула меня.

— Ладно. Пошли.

Голос тоже может быть мёртвым. И пустым, как те рыбьи глаза. Как вода живая и мертвая из сказки, которую мне когда-то читали. Вроде просто слово, но убивающее, выжигающее что-то внутри, оставляющее горечь и мерзкий кусок слизи на том месте, где, как ты считал, находится твоя совесть.

Выбежал ли я из укрытия, бросился ли к птице, встал ли грудью на её защиту? Это вряд ли. И грудь моя немногим шире птичьей. Я вышел, как неумеха-актёр на сцену в переполненном зале. Вышел и замер, опустив руки. Теперь уже ничего не сделаешь, не убежишь. На меня смотрели хищные, но всё же ошарашенные глаза. Меня не должно было быть там. Пустые бутылки в конце дня, холодный пернатый трупик и мухи — да. Но не я.

Ноги ватные. Я шёл, тратя огромные усилия на то, чтобы просто переставлять их.

— Эй, слышь…

Пальцы впились в верёвку. Голубь испуганно забился. Под ним — красные капли и кусок кирпича. Трясущимися руками я пытался развязать ставший каменным узел. Нет, тут без ножа никак.

— Ты что делаешь, ушлёпок?

Лысый легко спрыгнул за землю и направился ко мне. Я не отпустил узел, когда рука сграбастала меня за воротник и развернула к себе. Пинком тяжёлого ботинка птица отлетела в угол.

— Арнольд, что ли, я не понял? — пальцы лысого впились в моё плечо. Казалось, кость вот-вот хрустнет. Я поднял руки, чтобы оттолкнуть его, но ладони просто скользнули по расстёгнутой гимнастёрке.

— Пацаны, давайте этого привяжем. Пусть попрыгает, — он засмеялся. Остальные заржали тоже, но особого интереса ко мне не проявляли. Я поискал глазами Сашу. Надеялся, что она не видит меня, успела убежать. Я тоже смогу, если повезёт.

Я резко толкнул лысого, подавшись вперёд. Он должен был упасть на бетон, напороться затылком на арматуру. Его пустые глаза должны были растечься по земле, как гнилая слива, на которую кто-то наступил ботинком. Он много чего должен был, но только слегка качнулся. В рыбьих глазах сверкнула нехорошая искра.

— Ты чё...

Кулак вонзился в мои рёбра резко и без предупреждения. Просто ударил по ним, выбивая остатки храбрости. Дыхание перехватило. Я пытался втянуть в себя воздух. Никак не получалось, словно сожжено всё было внутри и лёгких больше нет. Второй удар брызнул яркими белыми искрами. Прямо в лицо. Обидная тупая боль, которая потом разольётся жгучим синяком. Нет, всё это не может происходить по-настоящему…

Пальцы всё ещё ввинчивались в моё плечо, а перед глазами завис занесённый кулак со сбитыми шершавыми костяшками. Нет, не сомневается, просто выжидает.

— Слышь, хорош с него!

Знакомый голос. Пашка возился с джинсами и неспешно шёл от подъезда к арене, на которой всё было не так уж и зрелищно. Лысый смахнул с плеча его руку.

— Хорош, говорю! Мусорам ляпнет ещё.

Лысый нехотя опустил кулак, затем мою руку, скрюченную, как птичье крыло. Пашка с размаху влепил мне подзатыльник, от чего отбитая половина лица отозвалась тупой болью, и похлопал лысого по спине. Тот с сожалением глядел в угол, где затихла птица.

Голоса позади меня, но их впервые можно не бояться. Даже если я снова покажусь на глаза. Они отпустили меня, сами. Осталось найти путь домой. Но подъезды здесь все одинаковые, и не в каждом открыт пожарный выход с другой стороны. Можно зайти в любой. Меня никто не тронет ни там, ни тут. В любой!

За вагончиком Саши не было. Она сидела на бетонном блоке и ждала меня. Наверное, я выглядел жалко. Герои — они совсем другие. Пусть в крови, но с победой. А я даже без крови — только жалкий позорный синяк, который пока даже ещё не растёкся по щеке лиловым пятном. Саша молча взяла меня за руку, сжала мои пальцы в своей ладони.

— Идём.

И мимо подъезда я могу смело идти. Я даже могу усесться на эту несчастную лавочку.

Меня отпускало. Потихоньку возвращались и страх, и боль. Я потрогал онемевшую скулу рукой, увидел, как трясётся ладонь.

— Доставай ключи.

Мы были у двери дома. Приятная прохлада ворвалась в душный подъезд, скользнула по голым ногам. Я скинул сандалии и направился в комнату. Нужно было отмыть лицо и руки, приложить что-то холодное к щеке, выпить залпом стакан воды, чтобы успокоиться и не дать растечься по лицу наворачивающимся слезам. Но я просто лёг на подушку и долго лежал, неподвижно глядя перед собой.

На меня удивлённо таращились разноцветные корешки книг. В них не было такого. Нет, ну, бывало, конечно, но всё заканчивалось не подушкой и не забитой куда-то внутрь злобой и горечью. Словно побитый градом, я лежал среди влажных лесов возле перевёрнутой машины времени и смотрел в глаза бронзового сфинкса. Сфинксов было даже два. Им стоило приоткрыть глаза, и испепеляющие лучи поджаривали тебя на месте. Атрейю не прошёл, а я смогу. Главное — не бояться. Они огромны, их бронзовые головы теряются в вышине, а я — маленький мальчик в короткой куртке  с ножом в руке иду среди занесённых песком костей.

Прохладные пальцы коснулись моей щеки, я вздрогнул и очнулся.

— Как ты?

— Я уснул?

— Наверное. Идём, нужно закончить кое-что.

Я нехотя встал и поплёлся за Сашей в коридор. Там на чистом носовом платке лежала мёртвая птица. С её лапы свисал обрывок верёвки.

— Помоги развязать.

— Ей всё равно уже.

— Помоги.

Я распутал тугой узел, кинул верёвку на пол. Саша аккуратно завернула голубя в платок и кивнула в сторону двери.

— Ты что, возвращалась за ним?

Она не ответила.

Выкопать ямку оказалось сложнее, чем я думал. Особенно обломком палки среди корней старого карагача. Сухая земля норовила осыпаться, а под тонким пыльным слоем всегда оказывалась сбитая в камень дождями и временем глина. Но много ли птице надо? Саша опустила платок на дно ямки и начала руками сгребать сухую глину. Надо было примять холмик, иначе раскопают и утащат собаки, но я не решился. Некоторое время мы стояли молча, разглядывая свежий след на сухой глине.

— Надо бы сказать что-нибудь, — предложил я.

Саша покачала головой:

— Не надо.

Мы присели на тёплые трубы, из обмотки которых тут и там торчали клочья стекловаты. Покопавшись в траве, Саша извлекла бутылку ещё прохладного “Тархуна”.

— Хочешь?

Я отковырнул тугую крышку ключом и протянул ей.

— Приложи к щеке, пока прохладная.

— Да поздно уже.

— А тёте Юле что скажем?

— Она не заметит.

Такие вещи мама не замечала. Или старалась не замечать, зная, что ничем помочь мне не сможет. Не мамина это забота — учить справляться с хулиганами, показывать, как отражать удар, объяснять, какие слова говорить и куда правильно бить. Совсем не мамина. Невнятное объяснение вроде “упал” её вполне устроит. Ещё и добавит, что осторожнее бы надо быть, и поцелует.

— Моя бы тоже не заметила, — Саша сделала маленький глоток и протянула шипящую бутылку мне. — Знаешь, я просто не хотела идти туда одна. Этот дом, квартира — совсем как наши. И друзья на площадке, и школа. У тебя же есть друзья? Ну, кроме Лёшки.

Я кивнул.

— Мама хотела открыть свой бизнес, после того как выгнала папу. Взяла деньги, но не у тех людей, как она часто говорит. Ждать, пока наладятся дела, они не захотели. Тебе повезло, что тётя Юля не такая, как моя мама. Пусть лучше не замечает синяки.

Я подумал о том, что совсем не хотел бы уехать в чужой город, бросив Лёшку, Валерку, остальных. Уйти в другую школу, где всё такое же, но пугающе совсем чуть-чуть отличается.

— Моя мама хочет, чтобы я в эту школу перешёл, — я кивнул за низкий кустарник, где маячили покосившиеся ребристые плиты школьного забора. — А я лучше на автобусе каждый день ездить буду. Мне несложно, да и не так уж дорого. Я даже пешком ходить готов.

— Друзья? — предположила Саша.

— Не только. Понимаешь, там такая же школа, как здесь. Квадратная с внутренним двориком, три этажа и теплица. Но чуть-чуть другая.

Я бродил там как-то вечером, заглядывал в окна. Всё на своих местах: кабинеты труда, столовая, даже продлёнка на первом этаже. И в окнах мастерских торчали такие же станки. Я пригляделся, прижался к стеклу. Там стояли стулья ножками вверх, а над ними — плакат на стене. Но не синий, как у нас в школе, а красный. Мне почему-то стало жутко. Как в страшном сне, когда понимаешь, что что-то не так, и не можешь сообразить, что именно пугает.

Саша кивнула. Не знаю, поняла ли. “Тархун” шипел в моей руке, и я протянул его Саше.

— А где ты жил раньше? — вдруг спросила она.

Я осмотрелся и махнул рукой в сторону школы.

— За переездом магазин, а за ним мост... В общем, на улице возле депо.

Локомотивное депо, и правда, было совсем близко к нашей улице, но раньше я никогда не задумывался об этом. Только слышал, как гудят маневровые тепловозы, и видел, как маячат за высокими деревьями высокие цистерны.

— Хочешь, сходим туда? Лёшку повидаем, я тебя с остальными познакомлю.

— Только не сегодня, — Саша улыбнулась.

— Нет. Нет, конечно.

Я снова обернулся на забор. Поверх белой штукатурки кто-то написал, что Цой жив. Под покосившейся плитой копошились муравьи, ревниво оберегая свой пыльный муравейник.

— Интересно, зачем пишут, что он жив, если он умер? — спросил я.

Саша обернулась на забор. Улыбнулась.

— Ну... Это сложно. Я дам тебе послушать.

— У тебя есть плеер? — удивился я. В нашем доме не водилось даже магнитофона. Только погнутые пластинки, которые я приносил с железнодорожной свалки.

— И кассеты. Немного, правда.

Мы шли обратно тропинкой вдоль школьного забора. Бледно-зелёная сухая трава щекотала ноги. На ней сплетались тугими узлами тонкие стебельки жёлтой травы-паразита. Над нами клубилось небо.

Отсюда хорошо было видно двор. Пустую лавку, малышей, ковыряющих лопатками каменистый, загаженный собаками песок, наш балкон. Дверь на нём открыта, значит, мама уже вернулась.

На скамейке с одной доской сидел “похититель мертвецов” в свитере и разглядывал песочницу. Мы торопливо прошли у него за спиной.

— Чего он тут сидит?

Саша пожала плечами.

— Может, бич какой-нибудь…

— Или Лёшка прав?..

Она усмехнулась и покачала головой.

Перед дверью квартиры Саша долго смотрела на железную лестницу, утыкающуюся в люк.

— Крыша? — спросила она.

Я кивнул.

— А ты забирался туда?

— Нет.

Кроме дохлых голубей, пыли и непросохших луж, я ничего примечательного для себя на крыше не представлял.

— У мамы был вроде ключ. Однажды приходили тут ремонтники, когда у нас вода после дождя из люстры текла, пожали плечами и разошлись. А ключ в замке забыли. Мама его забрала.

— Наверное, красиво там, — сказала Саша.

Мама была дома. Она поприветствовала нас кивком головы, шепнула, что ужин на кухне, и вернулась к раскрытым тетрадкам на столе. Сколько раз я видел её, склонившуюся над столом в этой позе над тонкими зелёными тетрадками и книгами в тёмно-синих корешках, с пожелтевшей шершавой бумагой страниц. Какие-то контрольные. Видимо, за них платили деньги, потому-то мама часто просила не мешать ей работать. Корешки я знал наизусть. Политэкономия. Товароведение непродовольственных товаров. Картинок в них не было. Только в одной, где я подолгу замирал над цветными рисунками с драгоценными и полудрагоценными камнями. Кроме знакомого янтаря, там сверкали и неизвестный опал, и изумруд с аметистом.

Синяк мама не заметила. Да его толком и не было ещё. Почернеет он завтра, а послезавтра нальётся фиолетово-синим.

4. Ливень

Проснулся я рано. Меня разбудил дождь. Он хлестал по железному карнизу и барабанил в окно. Часы на стене показывали начало седьмого. Поначалу я надеялся, что дождь прекратится, выползет солнце, разгонит тучи и просушит лужи. Нас ждала моя старая улица со всеми её знакомыми закоулками, тайнами и секретами. Но дождь только усиливался, раззадоривал себя, превращаясь в настоящий ливень.

Далеко на горизонте сверкали молнии. Я слушал раскаты грома, положив голову на подоконник, смотрел, как под порывами ветра дрожит белая стена дождя, изгибается, словно живая. Все ещё спали. Говорят, в дождь хорошо спится, а со мной всё наоборот. Наверное, потому что дождь я любил больше всего. Как яростную стихию, от которой спасают панельные стены и стёкла, как силу, которой не могут сопротивляться даже те, кто считает себя самым сильным, как оправдание не покидать родную комнату. Я обожал осень за бесконечные дожди. Но сегодня мне хотелось тепла и солнца.

Хлопнула дверь на кухню. Мама или просто сквозняк. Если зашумит чайник, то точно не сквозняк. Натянув трико с лямками и рубашку, я поплёлся на кухню.

— Чего не спишь? — мама задумчиво смотрела в холодильник. Чайник на плите начинал закипать.

— А ты?

— Привычка.

Мама достала батон и кусок масла.

— Ты на работу больше не пойдёшь?

Мама замерла над разделочной доской, потом отвернулась и принялась копаться в ящике стола. Копалась долго, изредка вытирая рукавом нос, но так ничего оттуда и не достала.

— Пойду, Слава. Потом, — она повернулась ко мне, улыбнулась и щёлкнула по носу. Её глаза блестели. — Нашла кое-что в поликлинике. По вечерам. Иногда по ночам. Справимся.

— Врачом? — спросил я.

— Почти. Санитаркой.

Я смотрел, как она намазывает на батон жёсткое масло. Оно крошилось и никак не хотело сдаться тупому ножу.

— А Лёшкины родители жвачкой торгуют.

— Ага, — мама быстро завертелась с чайником. Он жёг ей руки сквозь тонкое полотенце, а чашки куда-то запропастились. — Кстати, насчёт этого. Я вам дам пятьсот рублей с Сашей. Купите что-нибудь вкусное себе.

— Так дождь же, — напомнил я.

Мама растерянно кивнула:

— Да. Не подумала, — она сделала глоток чаю, обожглась, хлебнула ещё. — Ну, как вы с Сашей, подружились?

Я неуверенно кивнул. Обсуждать это с мамой не хотелось.

— А это откуда?

Я потрогал ноющую щёку.

— Об косяк в подъезде. Темно.

— Осторожнее надо. И хорошо бы лампочку ввернуть.

Я взял бутерброды и чай к себе. Недочитанный Уэллс с радостью окунул меня в мир элоев и морлоков, странных растений и кричащих бабочек над мёртвым океаном.

— Можно? — в дверь просунулась Саша с большим бокалом чая. Раньше это был дяди Миши бокал. Потом ничей. Для гостей.

— Да, — я смахнул с неприбранной кровати крошки и отложил книжку.

Саша поставила чай, всмотрелась в моё лицо и аккуратно прикоснулась к щеке тонкими пальцами.

— Болит?

— Немножко. Слушай, не получится сегодня на Фабричную сходить.

— В другой раз сходим. Пришла просить у тебя помощи.

Я недоверчиво взглянул на Сашу.

— Сказала тёте Юле, что мне скучно, и она посоветовала почитать книжку.

— Мне она тоже так говорит, когда надоедаю.

— Посоветуешь что-нибудь?

Я критически осмотрел полку.

— Тут фантастика в основном.

— Ясно. Я тогда в стенке посмотрю.

Кроме Набокова и Мандельштама, которые постоянно попадались на глаза, ничего я там больше не помнил. Несколько скучных томов Пикуля и какие-то стихи. Моя библиотека богаче и интереснее. Конечно, никакая не затмит собой бабушкину, в которой, помимо какой-то дряни в цветной обложке с названием “Богатые тоже плачут”, встречались интересные вещи. Однажды я случайно наткнулся на сборник Стругацких, затесавшийся среди военных романов. А потом добрался до “Любовника леди Чаттерлей”, который листал много дней подряд, перечитывая полюбившиеся моменты. Саше об этом, конечно, рассказывать не стоило.

— Ты рисуешь? — она с любопытством рассматривала мои тетрадки, которые я совсем забыл убрать со стола.

— Да, немножко.

Я со скучающим видом попробовал вытащить тетрадь из-под Сашиного локтя.

— И пишешь что-то. А что это?

— Ничего интересного.

Саша некоторое время читала, морщив лоб, потом отложила тетрадь в сторону.

— Неразборчиво.

Я сконфуженно бросил тетрадь в стол. Мне хотелось, чтобы Саша прочитала что-нибудь, сказала своё мнение, пусть даже и плохое. Я вдруг понял, что ей могу показать свои каракули. Только ей и никому больше. Мама, не дочитав, наградит улыбкой, в которой будут напополам умиление и жалость ко мне, Лёшка начнёт зевать на второй странице. А Саша... Саша просто закрыла тетрадь и положила на место. Словно это что-то совсем неважное, глупое, как детская игрушка, которую давно пора отправить на свалку. Сам же сказал — ничего интересного.

Саша сидела напротив меня, положив руки на спинку стула. За ней хлестал по стеклу дождь. Я вспомнил, как однажды попал под такой дождь, почти год назад. Открыл было рот, чтобы рассказать, но передумал.

— Мне нужно позвонить, — Саша вдруг поднялась и вышла, закрыв за собой дверь.

За окном сверкнула и тут же погасла молния.

*   *   *

— Вы хоть арматуру от проволоки отличаете?

На крики трудовика внимания можно не обращать. Акылбай Темиргалиевич кричит всегда, даже когда сидит в подсобке один и разговаривает с радио. Главное — не спрашивать ничего, а то громкость усилится в разы.

Мы выползли классом на заброшенную спортивную площадку, которую хорошо видно из кабинета биологии. Тут что-то спланировали не так, и теперь на узком пространстве между запасным выходом, превращенным во всепогодную курилку для старшеклассников, и школьным забором теснились турник и одинокое баскетбольное кольцо. Второе стояло уже за школой. Слепило солнце, а ветер гнал жёлтые листья по тропинкам, аккуратно вытоптанным в зарослях акации.

— Идём на завод пешком. Обратно тоже пешком.

— С арматурой? — уточнил кто-то позади меня.

— Через весь город? Дурак? Я машину подгоню.

Ну вот, теперь от его голоса дрожат стекла. Из-за красных штор на втором этаже выглянули любопытные лица. Второклашки. У них ещё всё впереди. И еженедельные походы в какой-нибудь цех за металлом для уроков труда тоже.

За воротами школы мы немедленно разбрелись по улице. А что нам, за ручку идти? Впереди обсуждали ”Терминатора”. Точнее, пытались решить извечный вопрос, кто сильнее: металлический одноглазый Шварценеггер или Робокоп. По количеству аргументов Робокоп позорно проигрывал. Позади кто-то планировал набить кому-то морду за обещанные “турбачи”. Я шёл без собеседника, размахивая руками и размышляя, удастся ли на этот раз не ободрать все ноги постоянно выпадающими из рук обрезками арматуры.

Не удалось. Поцарапался я, уже пролезая во внушительную дыру под забором, за которой начинались склады. Проходные завода метров на двести дальше, но туда мы почему-то не пошли. Акылбай Темиргалиевич постоянно озирался и пропихивал нас в дыру по одному.

— Где металл, помните, да?

Не первый раз. Двое рабочих в синих халатах не обращали на нас никакого внимания. Они курили под выложенным красным кирпичом лозунгом “Не курить” и вполголоса говорили что-то о челноках, перегонке тачек и директоре, добавляя при этом не очень приличные слова.

— Держи!

Мне передали сразу охапку. Свежая нарезанная арматура. Несмотря на то, что тонкая, весит, как я. С этим пучком я побежал обратно к забору, роняя прутья по дороге. Двое одноклассников волочили по земле железный лист. Я твёрдо решил на склад не возвращаться, идя как можно медленнее и подбирая выпавшие куски. Никто и не заметит, нас тут целый класс. В конце концов, мне это не очень нравилось. Акылбай Темиргалиевич вёл себя так, словно рабочие и директор вовсе и не были его хорошими знакомыми.

Ходил я в итоге ещё трижды, захватив попутно кусок проволоки.

— Это что, арматура по-твоему? — трудовик запихнул проволоку в багажник. — Дорогу помните?

Дорогу мы помнили. Квартала четыре, а там и остановка с названием “Школа № 8”. Но от неё до школы ещё две остановки. В старой синей “Волге” нас уместилось бы шестеро, но возвращался Акылбай Темиргалиевич всегда один. Удивительно, но в мастерских мы эту арматуру больше не встречали.

Трудовик уехал, а мы медленно разбрелись кто куда, продержав строй только первый квартал. Потом кто-то предложил половить головастиков, и я увязался за ними.

— До дождя бы успеть, — сказал я, глядя на темнеющий горизонт. Остальные пожали плечами. Видимо, жили близко.

Река текла вдоль всей улицы, но за домами и видно её не было. Она была широкая, позеленевшая, с глубокой тёмной водой. Говорили, что очень давно тут было русло Урала, пока он не прокопал себе новое за лесом, а старица с поросшими камышом и рогозом берегами доживала свой век, в сезон разливов вспоминая о былом величии. К её берегам спускались овраги, а мы пошли вдоль столярных мастерских, вдыхая запах близкой реки и гниющих опилок.

Мальчишки присели у стены под доверху наполненным опилками контейнером над головой. В руках у них появились настоящие сигареты. Видимо, головастики были предлогом.

— Будешь? — неуверенно спросили они.

Я покачал головой. Плеск воды в близкой реке манил сильнее. В воздухе повис сизый дым, а тишина наполнилась кашлем. Каждый по очереди припадал к замусоленной сигарете, держал дым во рту и с видом эксперта медленно выпускал его под ноги ядовитой струйкой.

— Я скоро, — сказал я и начал спускаться вниз к реке, темневшей сразу за высокими лысеющими деревьями. Под ногами шуршали лежащие ворохом жёлтые и оранжевые листья.

Давно я не был тут, но река никак не изменилась. Только рогоз ещё больше затянул берега. Даже сгнивший и наполовину утопленный мост ещё держался каким-то чудом. За рекой желтели деревья, за которыми — я знал точно — лежало футбольное поле. Там никто никогда не играл в футбол. Видимо, хотели сделать стадион, расчистили площадку и совершенно остыли к этой идее. Это было место для ежегодных сентябрьских Дней здоровья, когда вся школа приходила сюда с учителями подышать свежим воздухом и помусорить. А за полем начинались такие леса, в которые соваться одному было страшно.

Я пробежался по мосту, слушая, как хлюпает под ним вода, перепрыгнул затопленную часть. Над жестяным листом вились мальки и разглядывали меня сквозь зеленоватую воду.

Старица большая. И не скажешь, что ненастоящая река. Справа за деревьями виднелись далёкие крыши девятиэтажек, слева — осенний лес, а над гладью воды — высокие серые тучи. Я вдохнул полной грудью прохладный сырой воздух. Неожиданное приключение. Всё лучше, чем красный дребезжащий автобус по дороге домой. Добраться лесными тропинками до школы несложно. Главное — всегда держать перед глазами крыши многоэтажек.

За рекой много интересного. Например, красная роща. Листья на деревьях осенью тут всегда красные и широкие. Можно положить на кулак и хлопнуть ладонью, чтобы осталась дырка. И земля тут усыпана ими. Одно дерево летом покрыто мелкими круглыми шариками. Похоже на ранетки, но если присмотреться, то висят они на листьях, а не на ветках. Стоит расковырять один, а внутри — ленивая личинка какой-то неизвестной бабочки. Но сейчас осень, и теперь это обычное дерево.

Я брёл, пока не наткнулся на тропу, уходящую к дамбе. От неё всегда веяло сыростью и холодом. Деревья тут склонялись и опускали ветки, словно берегли её от незваных гостей. Вдоль тропы встречались колодцы, назначения которых я не понимал. Глубокие. На дне дрыгали лапами в воде бледные лягушки. В километре ещё одна такая же тропа. Здесь не заблудишься. Над лесом вдалеке маячили высокие бело-красные трубы ТЭЦ, а сразу за ними — широкий Урал.

Я шёл, загребая ногами листья, пока не уткнулся в ручей. Непривычно чистая вода бежала к реке, прокапывая себе путь в жирной земле. Я углубился в лес, чтобы обойти ручей, но он петлял, прятался в траве, разливался непроходимыми озерцами. В конце концов, я просто перебежал через него, намочив ноги. Здесь должна была появиться роща, за которой должен быть подвесной мост, ведущий через реку к оврагу. А за оврагом — дорога и школа. Но рощи не было, как и моста. И журчание реки растворилось в шуме деревьев, раскачивающихся под порывами ветра. Издалека донеслись раскаты грома.

Нужно было спешить. Лес ещё мог спасти от ливня, но перейти реку по наполовину затопленным мостам будет уже сложно. Я побежал, надеясь уткнуться в заросли рогоза — верный признак того, что река рядом, бежал долго, не зная точно, где может быть река. Казалось, что она всегда была справа, но одни деревья сменяли другие, а впереди виднелась лишь непроходимая чаща. Я остановился, посмотрел вверх. Об мою щёку ударилась и разбилась крупная капля.

Ливень в лесу совсем не такой, как в городе. Тяжёлые белые потоки обрушиваются на кроны деревьев, и лес наполняется оглушительным шумом, тропинки мгновенно становятся реками. Я быстро промок. Высокие деревья, кроны которых рвал ветер, совсем не спасали от дождя. Становилось всё темнее. Только молнии чаще и чаще разрезали небо надо мной.

Надо было бежать, добраться до реки, пока ещё не слишком поздно. Но куда? Вода заливала глаза, и я шёл почти на ощупь от дерева к дереву, пока мне не показалось, что дождь стихает. Нет, это был просто дуб с густой кроной. Яростный ливень пробивался сквозь неё обыкновенным дождём. Я опустился на землю, прижавшись спиной к шершавому стволу. В паре шагов от меня бурлила и бежала по тропинкам мутная вода.

Конечно, меня найдут! В школе уже, наверное, обыскались. Акылбай Темиргалиевич должен был сказать, что мы пошли одни. Кто-то же проверит, все ли добрались до дома. Даже если нет, бабушка уже, наверное, хватилась. Звонила в школу, искала. Сейчас уже, наверное, вечер.

Тёмное небо всё ещё полыхало молниями, а гром катился над лесом непрерывной канонадой. Становилось нестерпимо холодно. Мокрая рубашка облепила тело, а ветер легко проникал сквозь неё и, казалось, сквозь меня тоже. Идти за водой! Вода точно течёт к реке. Я поднялся и пошёл вдоль кипящего ручья. Ненадолго дождь ослабел, заморосил крупными каплями, а потом яростно обрушился с новой силой.

Найдут! Я уже бежал по ручью, не обращая внимания на то, что в ботинках хлюпает вода. Главное — не провалиться в колодец вроде тех, которые вырыты вдоль широких троп. Они, наверное, уже наполнились и скрылись под водой. Я представил себя проваливающимся в глубину, медленно погружающимся на дно глубокого колодца. Кружок тёмного неба становился всё меньше, а надо мной дрыгали ногами скользкие жабы. Найдут! Не так уж далеко я ушёл от реки. Возможно, уже ищут, прочёсывая лес. Сколько я уже тут? Два часа, четыре?

Я бежал. Дважды мне казалось, что я слышу чьи-то крики, и кричал в ответ, но мне отвечали только раскаты грома. Одни тропинки сменяли другие, я продолжал бежать, пока не оказался на поляне. Нелепой башней в лесу возвышалась водонапорная вышка, старая, из красного кирпича, давно недействующая и заброшенная. Дождь хлестал по её стенам, а в глубине протяжно выл ветер. Её не должно было быть здесь, как и меня. Я должен сидеть в мягком зелёном кресле у окна и смотреть, как небо обрушивает на улицу стену воды, как она бежит вниз, размывая сделанные нами плотины, унося песок и тополиный пух в арыки, переполненные дождевой водой. Я должен читать в страшных книгах о заблудившихся в лесу, а не быть одним из них…

Башня гудела, пугала своей нелепостью и трубными звуками из недр. Я пятился от неё, спотыкаясь о торчащие из земли и размытые водой корни. Над башней ветер рвал стену дождя, и она неровными потоками хлестала её стены и полосу леса за ней.

Я вытирал лицо руками, тёр глаза, пытаясь рассмотреть дорогу в плотной стене воды. Главное — не разминуться. Если учителя меня ищут, они пойдут по старому мосту, там, где меня в последний раз видели одноклассники. Значит, надо найти футбольное поле.

Небо начинало светлеть. Ветер уносил тучи к далёким трубам ТЭЦ, и ливень сменился моросящим дождём. Промокший насквозь и падающий от усталости, я бежал к полю, которое хорошо виднелось сквозь деревья. Да, это было оно, но вышел я с какой-то странной стороны. Поле теперь не узнать, — скорее, это озеро, по глади которого стучали крупные капли. Никого.

Река всё это время была совсем рядом. Я бежал к мосту, который почти полностью скрылся под водой. Бежал мимо цехов, груд мокрых гниющих опилок. Одноклассники давно исчезли, оставив после себя размокшие окурки. Всё казалось знакомым и в то же время каким-то не таким. Я осмотрелся, поискал глазами людей, которые вышли меня искать. Сколько времени прошло? Казалось, что целый день. Главное — не разминуться!

В мокром здании школы уже никого не было. В пустом классе остался только мой портфель. Так и стоял, нанизанный ручкой на сломанную спинку стула. Уборщица недобро смотрела на лужу, которая натекла с моей одежды на уже успевший подсохнуть пол.

— А где все?

— Дома уже, наверное. На время посмотри.

Она достала из ведра плохо отжатую тряпку и отогнала меня.

— Шляются тут!.. Дома им не сидится…

Я спустился в мастерскую. Словно и не уходил никуда. Только окна тёмные, и вечный запах дешёвых сигарет сменился ароматом мокрого дерева и половой тряпки. Я присел на верстак. За окном сверкнула далёкая молния, а дождь лениво крапал по стеклам. А ещё там поле, размытая тропинка домой… И дом. Шагов пятьсот, не больше.

*   *   *

— Саша, — позвал я и тихонько постучал в дверь.

Саша лежала на диване, поджав ноги и отвернувшись к спинке. Я мог бы подумать, что она спит, но её плечи тихо вздрагивали. Подойти я не решился, так и стоял в дверях.

Ещё полчаса назад было время телефонных разговоров. Мама сидела в прихожей и разговаривала, как я понял, с тётей Ниной, привычно наматывая провод на палец и разматывая снова. Большой красный телефон с диском стоял у нас тут, на полочке в прихожей, среди тюбиков маминой помады, записных книжек и сломанных авторучек. Когда разговор затягивался, мама садилась на полку для обуви и упиралась ногами в стену. Иногда просила меня принести с кухни холодный чай.

— Нина, перестань. Будто сама такой не была…

На другом конце провода — я слышал в приоткрытую дверь комнаты — раздалось торопливое недовольное бурчание.

— Подожди. Ей сколько? Почти шестнадцать? Напомню тебе, что ты сама родила её двумя годами позже, и не надо говорить, что по большой любви.

Обиженный голос в трубке продолжал бубнить.

— Всё, ладно. Свожу её к своей врачихе, чтобы душа твоя была спокойна. Но ты знаешь, что, если что, без матери никак.

Я потихоньку вышел в коридор. Отражение мамы в зеркале сидело, упираясь пятками в стену и крутило провод. Видимо, всё серьёзно, и Саша чем-то заболела. Хотя совсем не выглядела больной. Я прислушался.

— Ладно, ты с ней сама-то говорила или только подозрения у тебя твои? И что с того, что мальчик Костя? Ты своих “мальчиков кость” помнишь всех? — мама засмеялась в трубку, заметила меня и поманила пальцем.

Я подошёл. Мама чмокнула меня в висок и вручила пустую кружку. Видимо, решила, что я иду на кухню.

В трубке хрипело и булькало. Как понимала мама, я не знал. Наверное, это привычка.

— Ладно, всё, угомонись. Нет у меня тут ни мальчиков, ни “кость”. Граница на замке. Завтра сходим к Петровне. Ты вообще скоро из своего подполья выберешься?

Мне показалось, что на том конце провода вздохнули.

— Да понимаю, не дура. Ладно, осторожнее там.

Я не заметил, как в коридоре появилась Саша и требовательно протянула руку.

— Нин, подожди. Тут Саша что-то хочет...

Мама прошла на кухню, прихватив меня с чашкой, и прикрыла дверь. Но неплотно. Из просвета слышались всхлипы, жёсткий, не похожий на Сашин голос. Потом крик:

— Ненавижу тебя! Вообще не приезжай!

Трубка стукнулась об аппарат, и тот жалобно звякнул.

Мама налила чай, разболтала в нём ложку сгущёнки. Погладила меня по голове.

— Читаешь там?

— Ага.

Она кивнула. Разговоры у нас не особо клеились.

— Завтра я дежурю в больнице. Ужинайте и спать ложитесь без меня. Если отключат свет, свечи и спички в столе, — она похлопала ладонью по ящику. — Хотя не должны. Сегодня ночью отключали.

Я кивнул.

— Ещё мы утром с Сашей отъедем ненадолго. Так что не скучай.

— В поликлинику? — спросил я.

Мама не ответила. За окном моросил дождь и было совсем темно, словно поздним вечером. Гроза полыхала над горизонтом, а ветер понемногу относил её на запад. Под нами, далеко внизу, водопадами извергались водосточные трубы, их шум доносился через приоткрытую форточку.

— Мам, а в лесу могут быть водонапорные башни?

— Нет, конечно. Зачем они там? Глупости, — задумчиво произнесла мама, разглядывая ветви за окном.

Я вернулся в комнату, достал из стола тонкую тетрадь и направился в зал.

Саша меня не заметила. Возможно, и стук мой не слышала.

— Саша, ты спишь?

— Нет, — она резко поднялась, вытерла ладонями лицо. — Чего тебе?

— Я принёс кое-что, — я виновато держал в руках тетрадку. — Может, я и неинтересную ерунду пишу, но этот хороший. “Башня” называется. Там немного про меня, про один случай...

Саша непонимающе смотрела на меня, на тетрадку, которую я положил ей на коленки.

— Что это?

— Мой рассказ. “Башня”.

— Рассказ... — она поджала губы, поменялась в лице.

Мне показалось, что сейчас она закричит на меня, разорвёт на части несчастную тетрадь. Глупо как-то. Зачем я вообще пришёл?

Саша поднялась и вдруг обняла меня. Так крепко, как не обнимала мама, когда приходила с работы. Я уткнулся носом в её волосы, и они щекотали моё лицо, но я не шевелился. Её руки слегка дрожали, как и подбородок, которым она упёрлась в моё плечо. Девочка. Меня обнимала девочка! Её тёплые плечи, маленькая грудь, острые коленки прижимались ко мне и не хотели отпускать, а я стоял, безвольно повесив руки, не решаясь даже шевельнуть ими, чтобы не испортить этот странный и нереальный момент.

— Дети, вот вы где… Я в магазин. Поищу что-нибудь на обед.

Мама словно ничего не заметила. Этот момент, разрезавший всё на “до” и “после”… Тот, который показывают в американских фильмах под нарастающую музыку, выдавливающую слёзы. Он был здесь и сейчас, в полутёмном зале между маленькой кухней и моей скучной комнатой. Ничего не заметила. И тихо вышла, прихватив плетёную сумку.

Саша отстранилась от меня, снова села на диван, вернув тетрадь, которую я уже ненавидел, на коленки.

— Расскажи что-нибудь.

Я пожал плечами.

— Мои старые журналы дать почитать? Я их почти все сохранил.

Саша улыбнулась, и в уголках её глаз снова заблестели слёзы. Какие-то другие слёзы.

— Да, почему нет…

Она сунула тетрадь под подушку.

— Пойдём.

Насчёт сохранившихся “почти всех” журналов я немного приукрасил. Слишком поздно обнаружил, что бабушка использует их для растопки бани. Мои журналы, которые я читал и перечитывал с тех пор, как мне оформили подписку в девять лет. Их регулярно засовывали в наш почтовый ящик вместе с письмами и газетами. А потом номера стали сдвоенными и приходилось ждать их по два месяца, а после и вовсе перестали приходить. Плотный “Костёр” с занимательными картами путешествий на последней обложке и тонкий яркий “Пионер” со странными стишками и совершенно абсурдными рассказами. Бабушка неодобрительно смотрела, когда я переносил остатки своего архива из дровяного сарая в дом, чтобы отправить их на новую квартиру.

— Мы всей улицей ждали нового номера, когда печатали про Красную Руку и Чёрную Простыню, — вспоминал я, развязывая бечёвку. С первой обложки на нас смотрели хмурые лица римских легионеров.

— Вам тоже нравилось? — спросила Саша. Она сидела на стуле, поджав под себя ноги.

— Ты что! Это лучшая история в мире. Было жутко, но всё равно читали и перечитывали.

— “Молоко скисло”, — вспомнила Саша и засмеялась.

— Да. Вот только концовки у меня нет, — вспомнил я. — С почты принесли журнал с уже аккуратно вырезанными страницами из середины. Кто-то забрал себе.

— Гады.

— У Светки с нашей улицы родители тоже выписывали. Читали её номер.

Саша открыла журнал на случайной странице. Оказалась та, где дети обсуждали перестройку, — не моя любимая рубрика. Вечные пересуды о том, нужен ли галстук и почему слабых обижают в школе. Я больше любил рассказы. Правда, фантастических там почти не было.

Саша взяла первый журнал и сунула подмышку

— Почитаю. Спасибо.

Про тетрадку я напоминать не стал.

Журналы лежали на моей кровати россыпью знакомых обложек.

— Слава, — Саша отложила журнал и подалась вперёд. — Я хочу убежать. Поможешь мне?

5. Дискотека

Июнь какой-то ненастоящий летний месяц. Да, жарко, но ни ягод тебе нормальных, ни арбузов. Всё ещё мелкое и кислое. Огромные потрескивающие арбузы с искристой мякотью и оранжевые полосатые дыни вызревают на бахчах к моему дню рождения. Без арбуза никогда не обходилось. Хотя я больше люблю дыни, но традиция есть традиция. В июне наслаждаешься только расплодившимися комарами и недозрелой клубникой в газетных кульках у тех же бабушек, которые снабжали весь город жареными семечками.

Тёплое июньское утро после недавнего дождя врывалось в окно свежестью и слепящим солнцем. На потолке — блики от приоткрытой форточки и жирные, напившиеся за ночь крови комары. Дома никого, я знал это точно. Сашин матрас застелен тонким покрывалом, обуви нет, на кухне в стекло раскрытого окна бьётся глупая муха. Я налил себе вчерашний чай, нашёл в холодильнике пачку куриных сосисок. Одну можно съесть, остальные на ужин.

Даже не хватало заспанного лица Саши. Она всегда заходила на кухню по пути из зала в ванную, приветствовала меня хмурым взглядом и мыла чашку. Сейчас её чистая чашка стояла на полотенце возле раковины.

Вспомнился вчерашний разговор. Я долго смотрел на Сашу, не понимая, шутит она или всерьёз просит моей помощи в таком неправедном деле.

— Зачем? — только и спросил я.

— Я хочу к папе.

Я представил её пьющего отца. Таким, каких видел раньше у пивного ларька за поворотом старой улицы, сидящих с жестяным бидоном или тёмной бутылкой портвейна на трубах теплотрассы. Кепки, просмоленные куртки и телогрейки, трико с вытянутыми коленками. Конечно, скорее всего, он выглядел не так, но фантазия — сильная штука.

— Он же бросил тебя, — сказал я и вдруг вспомнил, что всё было совсем не так.

— А мама нет?

Возражать я не стал. Что у них там творится в семье — не моё дело. Говорить маме я, конечно, не буду, но помогать...

— А если случится что?

— Он в Куйбышеве. Ну, в Самаре, то есть. Тут километров двести.

— Ты же говорила, что под Ленинградом.

Саша промолчала.

Я жевал губу, не зная, как поступить.

— Так ты поможешь или нет?

— А что нужно сделать?

Помогать я не собирался. Надеялся, что глупая мысль покинет её голову к утру.

— Нужно найти немного денег и узнать, как добраться туда. Автобусами. В поезд меня не пустят.

Немного денег! Она собиралась пересечь полстраны.

Саша вдруг улыбнулась и села рядом.

— Ну, чего ты? Я же не прямо с утра уезжаю. С утра у меня не такие приятные планы, — она скрипнула зубами. — Подожди, я сейчас.

Саша убежала и вернулась с плеером и двумя кассетами без наклеек.

— Я же обещала.

Один наушник она аккуратно вставила в моё ухо, подсела поближе, плечом к плечу, и нажала большую кнопку. Кассета зашуршала, а потом из хриплого наушника вырвались звуки гитары и глубокий напряжённый голос, поющий о месте для шага вперёд.

Саша закрыла глаза и откинулась, как и я, головой на прохладную стенку. Казалось, сквозь звуки песен я слышу её ровное дыхание. Она излучала странное спокойствие, несмотря на то, что внутри — и это тоже ощущалось — была взведённой пружиной. Как и песня, требующая перемен. Что-то неправильное и пошлое было в тех же песнях, когда их, хрипло подражая автору, бренчали на плохо настроенной гитаре Пашкины друзья на лавке. И в тех, вырезанных на вырванной из альбома бумаге портретах умершего кумира, которые старшеклассники продавали по сто рублей на переменках. Я не понимал всего этого до Саши. Казалось, что ничего общего со всем этим она не могла иметь. Разве что любопытство.

“Ну... Это сложно”, — кажется, так она сказала тогда на трубах, протягивая мне бутылку уже ставшего тёплым “Тархуна”. Ничего сложного. Наверное, мне ещё рано знать о бунтах, бушующих внутри, хотя их отголоски я уже начал слышать. А что творилась в её голове?

Я посмотрел на Сашу. Она лежала, закрыв глаза, и едва заметно кивала в такт музыке. Я дотронулся до её руки и тихонько сжал пальцы.

Всё, как в прошлой жизни, о которой пишут журналы с сенсациями и свидетельствами об НЛО. Только эту я помнил. Полумрак комнаты, гроза за окном, и один на двоих шуршащий плеер…

А сейчас — только закипающий чайник и подрагивающий, разукрашенный наклейками холодильник.

Заглянув в зал, я рассчитывал отыскать свою глупую тетрадку, которую так настойчиво предлагал Саше. Но её нигде не было. На стуле сохла Сашина футболка. По дивану были разбросаны какие-то документы.

— Это всё ненастоящее, — сказала она вчера, захлопнув толстую тетрадь на моём столе. После этого я уже жалел, что тот рассказ отдал ей двумя часами ранее.

— Почему? — спросил я, зная ответ. Наверное, как и моя мама, она считает это занятие недостойным, никак не позволяющим выжить в меняющемся мире. Но мама ненавидела не мои альбомы и тетради, а себя, такую же глубоко внутри. Я понял это не сразу, но поняв, перестал стыдиться своего любимого занятия. Саша же второй раз пыталась поставить на нём крест.

— Просто это не ты.

Конечно, это не я! Там под тёмно-зелёной обложкой, в рассказе речь идёт о космических пиратах, о пилотах, попавших в беду в других мирах, о межпланетных сыщиках. Нет, это никаким боком не я. Я сижу дома и смотрю в окно, боясь выйти на улицу выкинуть мусор.

Саша заметила, что я расстроился.

— Нет, постой. Просто... Я не знаю, как объяснить... В этом во всем нет ни капли тебя, — она поднялась и потрепала меня по голове. — Потом поймешь.

День прошёл, как и сотни других дней до этого. Но всё же немного не так. Я читал, постоянно отвлекаясь на мысли и шорохи в подъезде. Я писал корявыми буквами, а в голове звучало её “ни капли тебя”. Когда открылась входная дверь, я выбежал в коридор.

Саша прошла мимо меня, бросила в кресло куртку и закрыла дверь.

— Не приставай к ней, — мама потащила меня на кухню. — Давай чаю попьём. Ты обедал?

— Ещё нет, — я прислушивался к тишине в зале.

— А завтракал?

— В магазин не пойду, — насторожился я.

— Не надо. Я купила щавель. Сварю суп.

Мы пили чай. Я разглядывал слипшиеся цветные леденцы в вазочке.

— Сегодня на работу?

Мама кивнула.

— Поужинать не забудьте. Я смотрела программу — вечером какой-то фильм зарубежный.

— Если свет не отключат, — буркнул я.

Электричество отключали всё чаще. Говорили, что российский свет слишком дорогой, а своих мощностей не хватает. Так и отключали квартал за кварталом, иногда на два-три часа. Часто перед началом интересного фильма или, что ещё обиднее, в его середине. Тогда мы сидели со свечками на кухне и с завистью смотрели на горящие огни новостроек за полем. Я лепил фигурки из подтаявшего воска, а мама, нацепив очки, пыталась писать свои контрольные при тусклом свете.

— Спички и свечки знаешь где. Правда, сегодня отключали на всю ночь. Вряд ли вечером повторят.

Я пожал плечами.

Обедать Саша не вышла. Я взял тарелку к себе, слушал тихие разговоры за стенкой, хотя было не разобрать, и не спеша ел остывший суп.

Вечером мама помахала мне рукой, приоткрыв дверь, и убежала на дежурство. За окном раздавался гортанный смех, доносился запах сигаретного дыма, а вроде бы пятый этаж. Я радовался тому, что никуда выходить не нужно.

— Привет, — растрёпанная голова Саши просунулась в приоткрытую дверь.

— Привет.

— Кажется, я уснула.

Я отложил книжку, поднялся с кровати и так и стоял в центре комнаты.

— Душно, — Саша потёрла лицо ладонями и ушла.

Скрипнула балконная дверь. Я пошёл за ней, немного опасаясь того, что сейчас как раз тот момент, когда её лучше не трогать. Встал рядом, опершись на холодный железный карниз.

Балкон у нас незастеклённый — просто бетонный ящик, висящий над такими же ящиками внизу. В углу — шкаф с пыльными пустыми банками и поломанная раскладушка.

Саша смотрела поверх плоских крыш и крон деревьев. За домами лежало поле, изрытое глубокими ямами на тех местах, где недавно возвышались высокие стройные антенны. Туда неспешно плыли огромные высокие облака. Как летающий остров из книжки, которую я прочёл, но так и не понял много лет назад. Крест-накрест небо перечеркнули два самолётных следа.

— Что там? — она показала на огни, уже горящие, но ещё бледные на фоне неба. Авторынок менял свой дневной уклад на ночное безумие.

— Дискотека, — неохотно ответил я.

— Что, под открытым небом?

— Летом тепло. А зимой они перебираются в клуб за железной дорогой.

Наверное, дискотеку осаждали в основном подростки с новостроек, но Пашка с компанией вряд ли оставляли без внимания такое заведение.

— Давай сходим туда.

Я не поверил своим ушам. Ни в одной из самых смелых героических фантазий о себе я не приближался к подобному месту. Я затряс головой, наверное, сильнее, чем хотел. Саша посмотрела на меня, вздохнула.

— Слава, я не заставляю. Просто предложила.

— Там опасно, — тихо сказал я.

Она пожала плечами.

— Ты ходил отвязывать того голубя. Помнишь?

С балкона был виден угол школы, а за ним лесок с маленькой могилкой несчастной мертвой птицы.

Я промолчал.

Когда я вернулся в зал, Саша стояла у зеркала и красила тонкие губы маминой помадой. Я не узнал её сначала. Как-то по-новому заколотые волосы, новая майка и юбка вместо привычных футболки и шортов. Она улыбнулась мне в зеркало и подмигнула.

— Не бойся. Я ненадолго.

Нельзя было отпускать её. А если позвонит и спросит мама? Врать я не умел, хотя говорили, что это хорошее качество. Упрашивать, умолять? Закрыть дверь и спрятать ключ?

— Подожди, — еле слышно сказал я.

— Ты чего? — она удивлённо посмотрела на меня.

— Не ходи. Пожалуйста.

*   *   *

Непривычно тихо в доме. Бывает такая давящая тишина. Оглушающая. Я включил телевизор, но лучше не стало. Рекламные объявления о продаже гаражей бессовестно сдвигали время фильма, а на них не отвлечёшься, как ни старайся.

Саши не было уже больше часа. Дискотека за полем уже вспыхнула огнями, оттуда еле слышно доносилась музыка. Зря, зря она так. Не лучшее место для девочки... Кстати, а сколько ей? Немного старше меня. Четырнадцать? Пятнадцать? Интересно, на дискотеку её пустили бы? Или оступилась и лежит на дне ямы в поле?

Я тревожно смотрел с балкона на изрытое поле. Вроде бы всё как обычно, но отсюда толком не разглядишь.

Я пробовал почитать, но строчки расплывались перед глазами, не хотели лезть в голову.

Я вспомнил, как однажды таким же поздним вечером бежал от бетонного забора ТЭЦ в сторону дороги, по краям которой зеленели низкие корявые карагачи. Лёшка бежал со мной, сложив складкой майку на животе. Там побрякивала большая ценность — стеклянные голубые плитки, которыми обычно обклеивали панельные дома. Но ещё ими можно было играть в замысловатую игру во дворе. Главное — раздобыть побольше. А за оградой ТЭЦ — целые рулоны с меня ростом, на которые эти самые плитки наклеены. Ночь полежат в воде, а утром можно отклеивать бумагу и играть.

— Мало набрал, — укорял Лёшка, глядя на мои карманы.

— Так ведь охрана…

— Подумаешь, засвистели разок. Это так, чтобы спугнуть. Вот бы рулон утащить!

С таким количеством плиток на улице они потеряли бы всякую ценность, а игра уже перестала бы быть интересной. Но я не мешал Лёшке мечтать.

По дороге сновали машины, но до перехода ещё почти квартал. Лёшка поставил ногу на бордюр и готовился выбежать на трассу.

— Лёш, смотри. Потерялся кто-то.

Мальчик лет четырёх-пяти сидел на лавке с заплаканным лицом. Никого из взрослых вокруг, и жилые дома далеко, по ту сторону дороги. А здесь — только высокий забор и проходная.

— Чего?

Я показал на мальчика.

— Заблудился, наверное. Пошли!

Поток машин стал реже, и Лешка потянул меня за рукав. Бежать пришлось быстро: шесть полос, и не все пустые. Я никак не мог оторвать взгляд от лавки. Отсюда за низким кустарником видна была только макушка малыша, и почему-то она казалась смешной.

— Идём, чего встал? Темнеет.

— Может, помочь?

— Найдётся. Не с Луны же он свалился!..

Я неуверенно пошёл за Лёшкой.

Макушка за кустарником не двигалась. Но вот показался прохожий. Видимо, незнакомый. Он остановился у лавки, нагнулся, держа руки в карманах куртки, о чём-то спрашивал заблудившегося мальчика и осматривал нашу сторону дороги.

— Видишь? Сейчас ему помогут. Идём!

Стало немного спокойнее. Но что-то тревожное осталось маленьким комочком внутри. Он до сих пор там, и сейчас разрастается пульсирующей душной тревогой.

Я сунул ноги в сандалии, прихватил с полки ключи. Вроде бы больше ничего не нужно. Конечно, не помешал бы автомат с обоймой и пара осколочных гранат, но их, как назло, у меня не было.

Дорога через поле — каких-то минут двадцать, но она показалась бесконечно долгой. Я шёл по протоптанной тысячей ног тропинке между высокими насыпями, вывороченными из земли бетонными блоками, ямами с медленно осыпающимся песком. Пока её ещё хорошо было видно под светлым июньским вечерним небом, но как мы пойдём обратно ночью, я не представлял.

Музыка была всё громче. Я без труда узнал “Чао бамбино”. Лемоха ни с кем не спутаешь. На ожесточённые споры с Лёшкой о том, что “в Багдаде все спокойно” или “Прокатимся с тобою” поётся в другой его песне, у нас ушла не одна неделя. Только тут голос звучал совсем не так, иначе, чем когда сидишь в мягком кресле в тёплой квартире перед энергичным по вечерам телевизором. Как-то тревожно…

Испугав меня, пронеслась мимо стая собак. Яростно рыча, накинулись на собратьев за насыпным холмом. Я ускорил шаг.

Я стоял в стороне, почти прячась за мусорными баками и вездесущим кустарником. Вот она, калитка, где косматый парень в белой майке и джинсах-варёнке собирает в коробку из-под жвачки деньги за вход. Громкая музыка вырывалась из-за железного забора. Там мелькали вспышки света, раздавались смех и крики. Мне хотелось оказаться как можно дальше от этого места и в то же время оказаться там, среди них. Быть своим. Танцевать под Dr’а Албана и Титомира, вдыхая запахи пота и табачного дыма. Никогда мне там не побывать!

С танцплощадки вываливались толпы и заходили обратно. Не останавливаясь, курили и потягивали пиво из стеклянных бутылок. Некоторые отделялись от толпы и спешили к кустам. Я спешно выбрался из-за кустов и пошёл вдоль забора, выискивая Сашу.

На меня почти не обращали внимания. Только однажды девчонки, курившие за углом, показали на меня окурками и засмеялись. Мимо прошёл парень шириной вчетверо больше меня, я спешно отскочил в сторону. Думаю, меня он даже не видел, поскольку был слишком пьян и высок для этого. Он тоже кого-то искал. Нашёл внезапно. Схватил одну из девушек с сигаретой за руку и потащил за собой. Она вырывалась, но не кричала. Подбежавший парень из её компании толкнул его в плечо. Тот отпустил девушку и попытался ударить в ответ. Я спешно скрылся за углом.

Сердце стучало так, словно я наконец сдал стометровку на физкультуре. Тут было тихо. Какой-то склад и гаражи. Оттуда толпой шли девушки. Меня не замечали. Увязавшийся за ними парень в футболке слегка задел меня плечом и почему-то извинился. Дальше был тупик, нужно возвращаться. Но если Саша внутри, найти её шансов нет. Без денег меня никто не пропустит, как ни упрашивай. Подзатыльник только могу получить. Не привыкать, впрочем.

Дерущиеся исчезли. Тут уже стояла другая компания и обсуждала, кто кому дал сколько “кусков”, когда возвратят и какие проценты. Они собирались “рубить капусту” и кого-то там “мочить”. Но это вряд ли. Года на три старше меня.

Лысого я узнал сразу. Он сидел на корточках у входа и смотрел перед собой потухшим взглядом. Кто-то из приятелей тронул его за плечо и попросил отойти. На нём была всё та же гимнастёрка. Он спит в ней, что ли?

Я пошёл за ними, держась в сторонке. Не думаю, что кто-то из них меня узнает. Они просто не поверят себе, что увидели меня в таком месте.

— Слава?

Я резко обернулся. Саша сидела на камне, которым перегородили въезд. Она что-то щелчком отправила в темноту. Мне показалось, что красный огонёк.

— Зачем ты здесь?

— Я за тобой.

Не кричала и не ругалась. Я думал, что начнёт прогонять меня. Но она сидела и смотрела на меня огромными глазами, поджав губы.

— Пойдём, — вдруг сказала она. — Тебе тут не стоит быть.

“А тебе?” — хотел спросить я, но промолчал.

Саша поднялась, поправила юбку.

— Обними меня и не смотри по сторонам. Так будет проще уйти.

Я неловко прикоснулся к её талии. Совсем холодная. Замерзла.

— Да, вот так. Идём.

— Эй, мелкая!

Этот голос тоже не спутать ни с каким другим. Хоть и не Лемох.

Пашка отделился от толпы у входа и, ловко перемахнув через низкий шлагбаум, направился к нам.

— Привет, — улыбнулась Саша. Уголками губ. Я никогда не видел такой улыбки у неё, едва заметной, но так сильно меняющей лицо.

— Точно, мелкая. Поплясать пришла?

На меня Пашка не обращал никакого внимания.

— Ага.

— Так зайдёшь, погреешься?

— Мелким спать пора, — с холодной ноткой сказала она.

Пашка засмеялся и сунул сигарету в зубы.

— Понятно. Ну, проводи и возвращайся.

Он подмигнул ей и заспешил к своим, на ходу поднимая воротник джинсовой куртки.

— Не обращай внимания.

Саша обнимала меня тоже. Скорее, даже держалась за меня. В темноте я едва различал тропу. Впрочем, люди встречались и здесь. Кого-то тошнило в темноте. Тут и там, как светлячки, вспыхивали красные сигаретные огоньки. Дом уже близко! Дважды едва не оступился. Темнота на дне котлованов чернела бездонной пропастью.

Саша молчала. А я радовался, как ребёнок, что всё закончилось. Что с ней ничего не произошло.

В стороне темнели недостроенные пятиэтажки, а прямо перед нами горел окнами наш дом. Свет в зале я выключить забыл.

— Стой! — Саша резко схватила меня за руку.

Перед нашим подъездом стояла машина, перегораживая вход. В салоне горел свет, а у открытой дверки курили двое. Оба в куртках, хотя не такой уж прохладный вечер.

— Это за мной, Слава! Это за мной, — испуганно шептала Саша, и голос её захлёбывался. Я понял, что она беззвучно плачет.

Нельзя было стоять тут на самом виду. Я оттащил её за угол дома, хотя у самого ноги стали ватные. Бандиты, рэкетиры.

— Слава, что мне делать? Они знаешь, что со мной сделают? — Саша тихо всхлипывала. Ноги её не держали, и она медленно оседала на землю. Пальцы отрежут или уши… конечно, я знал. Слишком часто натыкался на выпуски новостей по телику в ожидании подходящего фильма.

— Идём!

Я вёл её по тропинке за домом, где не горели фонари. Между нами и бандитской машиной, красивым и изуродованным лицом Саши, жизнью и смертью сейчас было немного бетона и заполненных чужими жизнями квартир.

Я лихорадочно соображал. Ни о чём таком не писали в моих книгах. Это не благородные пираты и не полуслепые морлоки. Мамы дома нет и не будет до утра, да и вряд ли она чем поможет. Даже в милицию позвонить не успеет. Может, и правда в милицию? А что им сказать? Что какая-то машина стоит у дома? Глупо.

— Саша, я тебя спрячу.

Она кивнула. Я почти не видел её лица, знал лишь, что на нём застыли слёзы и ужас.

Стройка! Там никто нас не будет искать. По крайней мере, до утра можно отсидеться.

Мы пробирались знакомым путём, спотыкаясь о разбросанный мусор. Я всегда представлял, как должно быть страшно здесь ночью. Оказалось, что при свете фонарей у родного подъезда куда страшнее.

Не торопясь, мы поднялись на верхний этаж. Тут относительно чисто. Саша дрожала и жалась ко мне.

— Ты уверена, что это за тобой?

Глупый вопрос. Откуда она может знать? Но Саша кивнула.

Было тихо. Где-то далеко внизу шуршали кошки или мыши. На шаги совсем не похоже, и хорошо. Свет далёкого фонаря бил прямо в окно, бросая неровный прямоугольник на бетонный потолок. Внизу проехала машина, и снова стало тихо.

— Слава...

Я прижал палец к губам, осторожно выглянул. Никого. Пустая тёмная улица, наш дом напротив. У мусорных баков шипели и дрались кошки. Мы сидели обнявшись, Саша дрожала. Я не знал, сколько времени прошло, казалось, что половина ночи.

— Нужно посмотреть, там ли они ещё, — шепнул я.

— Нет, не надо.

— Ты замерзла совсем. Я что-нибудь принесу. Попробую.

Я боялся оставлять Сашу одну, боялся идти обратно. И всё же ноги шаг за шагом несли меня к подъезду.

Машина стоит в стороне, но всё ещё не уехала. Света в салоне нет.

Я глубоко вздохнул и зашагал к приоткрытой двери. Сейчас я бы обрадовался, наверное, даже Пашке. Но балконы пусты, даже в окнах никого. Пара шагов до двери.

Сзади хлопнула дверка машины.

— Эй, пацан.

Я замер.

Бандит потирал скулу тыльной стороной руки. Выглядел вполне дружелюбно. Свет фонаря отражался от его абсолютно лысой головы и заклёпок на тёмной кожаной куртке. Он сделал пару шагов ко мне.

— Пацан, тут живёшь?

Я кивнул.

— Один?

— С родителями.

Незачем говорить, что только с мамой.

— Заждались, наверное. Чего поздно?

Второй вышел из машины и закурил в темноте, не подходя ближе.

— С дискотеки.

— А-а-а… А без телки чего? У вас тут с девчонками, наверное, негусто в подъезде.

— Мелкие все, — каждое слово давалось с трудом, словно внутри всё сжали тисками. — Я пойду, папа с мамой ждут.

Бандит в нерешительности замялся, взглянул на второго.

— Пацан, — крикнул тот. — Кто новый живёт у вас в подъезде?

— Не знаю. Мы только переехали.

Я закрыл за собой дверь и начал подниматься по лестнице, ускоряя шаг. Внизу тихо скрипнула дверь. Потом еле слышные шаги последовали за мной. Страшно! Хотелось бежать, закрыться в доме на все замки, но нельзя. Нельзя домой. Баба Вера живёт этажом ниже нас и наверняка уже спит. Я достал ключи, пару раз специально уронил их и начал ковыряться в замке. Спиной я почти чувствовал, что позади кто-то вслушивается, не выдавая себя. Потом тихие шаги начали спускаться вниз, а я, стараясь не наступать на пятку, через две ступеньки поднялся на пятый этаж и прижался к двери. Внизу открылась дверь, поскрипела и закрылась снова. Видимо, баба Вера не спала.

Аккуратно открыв замок, я ввалился в прихожую и дважды провернул ручку замка, запирая дверь за собой. Дома! Свет зажёг везде. Вот телефон, моя комната… Как крепость, только надёжнее.

Я хотел позвонить маме, но не знал номера телефона больницы. А кому ещё? Соседям бабушки?

Там, в пустой квартире недостроенного дома, меня ждала замёрзшая и испуганная Саша. Нет, я не свинья, чтобы поступить так, как требовал маленький жалкий трус внутри меня.

Я надел свою куртку. Сашину нести в руках подозрительно. Как мог, запихнул её в рукав. Порылся на кухне, но не нашёл ничего подходящего, кроме бутылки кефира. Сунул её в карман, а в другой зачем-то положил перочинный нож. Я знал, что никогда не смогу ударить ножом человека. Но с ним всё равно было спокойнее.

Свет я оставил только в коридоре. Подозрительно, если он будет гореть во всех комнатах всю ночь. Осталось пройти мимо машины внизу и остаться незамеченным. Проще всего было взять с собой мусорное ведро, но, если я не вернусь с ним обратно через пару минут, я подставлю и себя, и Сашу. Просто выбежать одному почти ночью тоже было неправильно и очень подозрительно. Не был я похож на тех, кто гуляет по ночам.

Я медленно спускался вниз по лестнице пролёт за пролётом. В подъезде никого. Я шёл вдоль стенки, чтобы мою тень не было видно в окнах лестничных клеток. Вот первый этаж. Оставалось дождаться кого-нибудь, за кем можно будет увязаться, сделав вид, что я его родственник, и спокойно выйти на улицу. Но покидать дом никто не собирался. Во многих подъездах окна часто выходили на другую сторону, но не в нашем. Три обитые дерматином и вагонкой двери уныло пялились на меня глазками. Я аккуратно выглянул в окно, рискуя быть замеченным. Машина стояла на месте, но в салоне вроде бы никого. Впрочем, нельзя было быть уверенным — слишком темно.

А Саша ждёт!

Дверь подъезда была приоткрыта так, что машину не было видно за ней. Впереди — дорожка к мусорным бакам, справа — заросли розовых кустов. Можно нырнуть под балкон и быстро побежать. А куда я мог так поздно идти? Я лихорадочно соображал. Сигареты! Круглосуточный ларёк стоял в двух домах отсюда. В любом случае лучше не прятаться. Вести себя естественно.

Я вышел под свет фонаря. Никого! В машине никого. Не раздумывая, я юркнул под балкон и затаился. Через пару минут у дальнего леска за теплотрассой показались двое. Один курил, второй возился с ремнем на джинсах. Шли в мою сторону.

Я скользнул под балконом, потом под следующим, прикрываясь тенью кустов. Никто не окликнул. Не заметили. Ещё один балкон, и я уже на углу дома.

Хлопнули дверки машины, включился дальний свет. Только этого не хватало! Мотор завёлся, намекая на то, что машина сделает сейчас круг по двору, выхватит меня светом фар из темноты. Нет, нет! Только не сейчас.

Я побежал. Бежал быстро, спотыкаясь о вспученный корнями деревьев асфальт. Свет скользнул по стене соседнего дома — выезжали на дорогу. Я пустился со всех ног, спеша скрыться за спасительным углом дома, за которым останется только пересечь дорогу.

Успел. Свет скользнул по дороге, едва не задев мои пятки. До стройки не добежать, хотя вот она — в нескольких шагах от меня. Я притаился за мусорными баками, наблюдая за перекрёстком. Если свернут, объезжая вокруг дома, то меня заметят.

На перекрёстке машина замерла, будто обдумывая маршрут, затем поехала прямо. Я бросился вперёд, перебегая дорогу, пока они не передумали и не развернулись. На стройке никто искать не будет. Никто не пойдёт туда ночью, если он в своём уме. Кроме меня.

Всё так же темно и тихо. Я без труда нашёл пустой подъезд. На мгновение мне стало страшно. Я боялся, что не найду Сашу там, в той комнате, где оставил её. Что она исчезла.

Она ждала меня.

Куртка! Я достал её из рукава и набросил ей на плечи. Попытался застегнуть.

Саша смотрела на меня, её глаза становились всё больше и больше. И вдруг она подтянула меня к себе и прикоснулась прохладными губами к моим губам. И снова. Она целовала меня. Так, как показывают в фильмах. По-настоящему. Я стоял, безвольно опустив руки, не смея пошевелиться. Я крался за ней на дискотеку, шёл мимо бандитов и даже разговаривал с ними, сбегал из дома под балконами и убегал от машины, но ни разу в те моменты у меня не билось сердце так сильно, как сейчас.

Её сильно трясло. Я думал, что от холода, но, скорее всего, просто понемногу отпускал страх. Мы сели у стены, прижавшись друг к другу, молча смотрели, как кружатся мошки под потолком в свете уличного фонаря. Потом её дыхание стало ровным, и я понял, что Саша спит.

*   *   *

— Нет, не говори никому.

Я неуверенно кивнул, не считая, что скрывать от мамы ту машину с незнакомцами — хорошая идея.

— Не говори, пожалуйста.

— Не буду. А ты обещаешь быть осторожнее?

Она пообещала, но я не очень-то поверил. Про тот поцелуй мы не вспоминали ни в тот день, ни позже. Возможно, она и не помнила его вовсе. Или не хотела помнить. Я ожидал, что теперь она замкнётся, будет избегать меня, чувствуя такую же неловкость, которую чувствовал я. Но ничего подобного не произошло. Хотя в тот день нам так и не удалось поговорить. Мы вернулись домой за час до прихода мамы со смены. Я долго высматривал машину во дворе или подозрительных незнакомцев, но из подозрительных там были только мы с Сашей.

Вернувшись домой, мы упали в такие уютные тёплые кровати, разделенные бетонной стенкой, вымотанные таким странным и тревожным днём и не менее странной ночью. Но тот день остался позади. А за ним и ещё несколько дней. Мама удивлённо смотрела на нас, не покидавших дом, лишь изредка выглядывавших из окон, выходящих во двор.

Машина больше не появлялась ни в тот день, ни другие. Однажды мне показалось, что я заметил подозрительных типов у подъезда, но они, посмотрев на окна, спросили у меня номер дома и ушли. А номер-то у нас на углу и правда стёрт.

6. “Сега” или “Денди”?

Это был не совсем центр города, но называли его обычно именно так. Настоящий центр намного дальше, среди изрытых арыками улочек, в тени высоких ив, там, где старинные купеческие домики с резными балконами примеряют вывески аптек и продуктовых магазинов. Там раскинулся огромный рынок, куда, едва поднимется солнце, спешат сотни сонных людей, волоча огромные клетчатые сумки со жвачкой, турецким шоколадом, китайскими и польскими яркими футболками, которые мне даже не примерить. Там кассеты на стеллажах, и музыка звучит из хриплых динамиков. Но мы пришли в другое место. Тут, на неровной площади, возвышался универмаг, окружённый стоянками такси. Раньше его высокая буква “У” горела над городом зелёным неоном, потом красным. А после и вовсе погасла.

Саша подолгу о чём-то разговаривала с таксистами, пока я разглядывал заголовки газет в Союзпечати.

— На такси дороже, — сказала она, когда вернулась. — Зато не нужно покупать билет по паспорту.

Саша боялась, что на автовокзале давно лежит бумажка с их с мамой фамилией, чтобы в случае чего быстро сделать звонок серьёзным ребятам из незнакомой машины. Скорее всего, она была права.

— И что будешь делать?

— Завтра вот тот, — она кивнула на усатого водителя в тельняшке, — будет набирать челноков за товаром. Можно затереться с ними. Только осталось денег найти.

Саша присела на остов от лавки. Вокруг нас и дальше по улице бабушки торговали тюльпанами и вопросительно поглядывали на меня.

— Саша, пойдём. Мы на самом виду.

Сюда мы тоже пробирались почти украдкой. Я долго озирался, выйдя из подъезда, потом позвал Сашу за собой. Мы добрались до магазина купить лимонада. Поочередно поглядывали в окна. Автобусная остановка была метрах в двадцати, но на совершенно открытом месте. Лучше подойти, когда автобус уже подъезжает.

Продавщица долго возилась со сдачей, потом ушла в подсобку. Я улыбнулся Саше, хотя самому было тревожно. Мы вышли из дома первый раз за неделю.

Когда звякнула дверь магазина, мы обернулись, ожидая худшего. Но это был всего лишь “похититель тел” в своём неизменном свитере. Он пристроился за нами и принялся считать мелочь на ладони, разглядывая винные полки. Я представил, как Лёшка следит за ним с детским биноклем и записной книжкой от магазинов до теплотрасс, готовя сенсацию для местной газеты, и улыбнулся.

— Ты чего? — спросила Саша.

— Потом расскажу.

“Похититель тел” жадно смотрел на купюры в моих руках, облизывал губы, но молчал.

А потом был душный пыльный автобус, постанывающий на каждой кочке. Мы пили тёплый лимонад и молча смотрели в окна. Автобус долго плутал по широким улицам с остатками асфальта, под мостами, долго ехал по знакомой улице вдоль реки, по которой, промокший и испуганный, я бежал в прошлом году, спасаясь от грозы, и наконец выбрался на площадь к обклеенному ракушечником универмагу. Теперь нам предстоял обратный путь. В душную квартиру к надоевшему телевизору и неловким беседам на кухне. В присутствии мамы мы разговаривать почему-то стеснялись, а она проводила дома всё больше и больше времени.

— Саш, — тихо позвал я, — тут моя старая улица недалеко. Хочешь, покажу?

Она рассеянно кивнула, продолжая думать о своём.

Улица детства и правда была совсем близко. За странным магазином с вывеской “Ткани”, в котором давно уже продавали чёрствый хлеб. За колонкой с ледяной водой и углом школьного двора, за которым мрачным квадратным замком возвышалась школа.

Неровные дома тянулись справа и слева от широкой дороги, по краям которой росли клёны и тополя. Маленький глиняный дом на углу не в счёт. Мы никогда не знали, кто там живёт и живёт ли вообще, но со двора часто доносился запах копчёной рыбы. За ним побелённый дом с высоким обшарпанным синим забором. Там жила старушка, которую считали ведьмой. Напротив стоит кирпичный дом Лёшки, и лежит знаменитое бревно для страшных историй по ночам. Дальше поднятый корнем тополя асфальт, который лучше перепрыгивать, когда едешь на велосипеде, Валеркин дом с почерневшей крышей. Невысокий, обшитый голубыми досками дом бабушки, напротив которого насыпана вечная куча речного песка.

Всё это я рассказывал Саше, наполняя вид улицы историями и подробностями, которые хранились в памяти о каждом куске асфальта, каждой ветке дерева в моей голове.

— Сейчас Лёшку вытащим, — я забарабанил кулаками в железные ворота. Звонок для почтальонов. Хмурый Лёшка выполз на улицу и удивлённо уставился на нас.

— Привет. Привет.

— Что делаешь?

— Щас, — он скрылся за калиткой и из глубины двора послышалось: — Я только доем...

Ждать долго не пришлось. Через пару минут он уже шёл с нами в новой футболке и рассказывал про то, как лично ночью видел НЛО, мигающее красными и белыми огнями и летящее на восток в сторону Алма-Аты.

— А может, к Максиму? — наконец он сменил тему. — В “Сегу” поиграем.

— Позже давай.

— Мне тоже купят, — сообщил Лёшка. — Или сам куплю. Как денег подсоберу.

Деньги Лёшка копить умел, но плохо. Постоянно срывался на пломбир или апельсиновый рожок в вафельном стаканчике.

— Слушай, — сказал я как можно тише, когда Саша прошла вперёд, — могу тебе мою коллекцию монет продать. Всю разом. Хочешь?

Лёшка неуверенно жевал губу и недоверчиво поглядывал на меня.

— Все? И царские?

— Только ту, что на ключах, оставлю.

— Не. Не, я на “Сегу” собираю. Или “Денди”. На что хватит.

Я знал, что он будет думать всю ночь. Но столько времени у меня не было.

— Решай. А то Валерке предложу.

Валерке сейчас было не до монет, но угроза всё равно звучала зловеще.

Возле Светкиного дома мы остановились. Надпись на весь забор “Продаётся” была почти стёрта. У распахнутой калитки на узкой лавке, где мы часто обменивались вкладышами от жвачек, сидела женщина в толстом зелёном халате и платке. На её руках улыбался щекастый малыш. Радом сидел парнишка нашего возраста и прикрикивал на сестру, пытающуюся повыше залезть на кучу песка.

— Привет, — неуверенно сказал я. Женщина в халате кивнула нам и переложила малыша на другую руку. Парнишка обернулся, прищурился.

— Тебя как зовут?

— Ержан, — отозвался он и снова прикрикнул на малышку в платье. — Қайда? Артқа!

Девочка сползла с песка и уставилась на нас большими глазами.

— С нами гулять пойдёшь?

Он помотал головой.

— Не. Работать надо.

Из глубины двора раздавался стук и голоса.

— Тут Светка жила, — пояснил я.

Саша только улыбнулась в ответ. Мне очень хотелось взять её за руку, но почему-то казалось, что это неправильно. Не сейчас и не здесь.

— Лёшка, а мы сегодня того мужика в свитере видели, — вспомнил я.

— Говорю вам — это похититель мертвецов, — важно заметил он.

— И потому он сидит на детской площадке? На кладбище бы сидел.

Лёшка пожал плечами.

— Может, ночью там и сидит.

Саша засмеялась.

— А вот там мой старый дом, — сказал я, показав рукой через дорогу. — А вон то окно нам Лёшка разбил.

— Это давно было, — оправдался Лёшка. Он тоже осматривал с нами улицу, будто видел её впервые.

Проехала машина. По тротуару тащила тележку с канистрой воды баба Клава и что-то бормотала себе под нос.

— Пух подожжём? — предложил Лёшка. — Правда, я вчера почти весь спалил.

— Не, давай потом. Я сейчас Саше дом покажу и встретимся у Максима.

Бабушка всегда словно чувствовала, что я вернулся. Она стояла у калитки, уперев руки в бока, и смотрела на нас.

— Привет, ба! — я помахал рукой.

Давно не виделись. С тех пор, как начались каникулы, бабушка и её дом стали чем-то совершенно абстрактным, а мерзкий Пашка у подъезда, жара от крыши и хлебный магазин во дворе — наоборот.

— Здрасьте, здрасьте, — она хмуро поглядывала то на меня, то на Сашу. — А мать знает?

— Да. Отпустила. Я хотел Саше дом показать и двор.

Бабушка смотрела на нас прищуренно, потом нехотя отошла.

Вроде бы двор как двор, показывать особо нечего. Разве что выпиленные мной рожицы в кирпиче на углу сарая. Или площадку между грядками, на которой я раньше запускал жестяные ракеты, начинённые серой от спичек. Мне двор казался целой вселенной, не говоря уже об улице. Сейчас я смотрел на низкий сарай, бревенчатую баню, за которой стыдливо спрятался покосившийся туалет, ржавый бак уже без моих парусников, и пытался уцепиться за что-то взглядом, чтобы рассказать, как тут на самом деле было хорошо. Но двор казался маленьким и скучным.

Саша присела на старую табуретку, очень давно сколоченную дедом, и разглядывала заросли виноградника над головой. Сквозь них мелькало и слепило зелёное солнце.

— Слава, — бабушка звала из летней кухни.

— Я сейчас.

В доме было прохладно. Жаль, не сохранились мои старые поделки из сосновых иголок. Там целая армия была. Теперь на комоде тикали скучные часы.

Я присел на привычное место за столом.

— Чё за девица? — спросила бабушка. Её “чё” было таким же, как когда я показывал ей очередной прибор с тепловозной свалки, чтобы раскрутить его в гараже и посмотреть, что там внутри.

Она поставила передо мной тарелку с супом. В жирном бульоне плавала жёлтая вермишель.

— Это Саша, — сказал я. Хотел объяснить, но не стал. Вермишель в глубине тарелки скручивалась в причудливую спираль.

— Ну, я матери позвоню. Узнаю, чё за Саша такая.

— Ага. Спасибо.

Я поднялся.

Бабушка насторожённо смотрела на меня.

— Куда ещё собрался?

— Гулять.

— А суп?

— Не хочу.

Я вернулся в виноградник, взял Сашу за руку и повёл к калитке.

— Ты чего?

— Идём. К Максиму же обещали зайти. Лёшка заждался.

Максим тоже смотрел “Купол грома” у Валерки на видике и с тех пор просил звать его исключительно Максом. Но не прижилось. Он встретил нас хмурым лицом, кивнул, приглашая в дом. Лёшка влетел первым и плюхнулся на диван. Было душно, хотя через заклеенные газетой окна почти не просачивались ни свет, ни жара. По ковру ползал младший брат Максима и удивлённо смотрел на нас, засунув в рот кулачок.

— В ”Мортал” или гонки? — деловито спросил Максим.

Лёшка потонул в россыпи картриджей.

— Жарко, — тихо сказала Саша.

— Хочешь, выйдем?

Мы сели на лавку возле веранды. В метре от нас яростно грызла кость рыжая дворняжка на цепи. Из-за соседского забора доносились непонятные разговоры и жужжание пилы. Ержан с роднёй наводили порядок во дворе.

Мимо прошла мама Максима в халате, поздоровалась, вылила таз воды под ворота и замерла, вытирая лоб и вглядываясь в небо.

— Дождя не будет, — заключила она. — А чего не играете?

— Воздухом дышим, — сказал я.

— Это правильно.

Она исчезла в бане, из трубы которой валил густой дым.

— Уйдём? — предложил я. Настроения не было совсем, даже на новые игры Максима. Но Саша только покачала головой.

— Смотри, два следа от самолёта крест-накрест, — она показала рукой в высокое небо. — Как они не столкнулись?

— Один летел выше.

— А если бы столкнулись, обломки, наверное, упали бы на нас.

— Не. За город. Скорость слишком большая.

Саша промолчала. Я украдкой разглядывал её профиль. Тонкий нос, убранные за торчащее ухо волосы. С другой стороны они закрывали половину лица. И губы... Приоткрытые, словно она замерла на полуслове. Хотелось прикоснуться к ним.

— Саша, — я облизнул пересохшие губы. — Сколько нужно таксистам этим?

— Да неважно. У меня есть немного, должно хватить.

— А там? И ты же просила помочь тебе.

— Да. Не рассказывать маме. Придумать что-нибудь, куда я ушла, пока машина не уедет достаточно далеко.

Обманывать я всё ещё не умел.

— Уйдём отсюда?

Она покачала головой.

— Тут хорошо. Прохладно.

И правда, лучше, чем на душном балконе под раскалённой крышей.

Лёшка вышел на улицу, когда уже начало темнеть. Он сел на пороге надутый и обхватил поцарапанные колени.

— Проиграл, что ли? — спросил я.

— Выиграл. Всё ты! — он зло взглянул на меня.

Саша тихонько сжала мои пальцы.

— Да, ты всё! Мне бы уже давно ”Сегу” купили!

— А чего не купят?

Лешка часто срывался на ком-нибудь под настроение, но почти никогда на меня.

— А вот как мамка твоя моей деньги отдаст, так и купят!

Я непонимающе смотрел на его злое лицо.

— Деньги?

— Которые занимала уже давно! А ещё ты со своими монетами… На фиг они мне нужны сейчас?

Он со злостью пнул крыльцо.

Максим стоял в дверях и наблюдал за этой сценой, обкусывая корку посахаренного хлеба.

— Идём, — я взял Сашу за руку, и мы вышли на улицу.

Малышня бегала вокруг нас с палками и крышками от кастрюль вместо щитов. Через дорогу оживлённо разговаривала с соседкой бабушка, всё время показывая рукой в сторону железной дороги.

Лёшка что-то ещё кричал нам вслед, но мы торопливо шли в конец улицы, где за поворотом спряталась автобусная остановка.

— Жених с невестой, блин! — разнеслось на всю улицу.

Я шёл и ненавидел асфальт под ногами, высокие заборы, табличку на углу с названием улицы.

— Слава, — тихо позвала Саша.

Я едва не крикнул, зло сверкнув глазами. Но Саша смотрела на меня, слегка наклонив голову, и о чём-то думала.

— Слава, а полностью как?

— Станислав, — буркнул я.

— Тогда, наверное, Стас, а не Слава.

Я кивнул.

— Да, но с детства зовут Славой.

— Забавно. А я Александра.

Я открыл было рот, чтобы сказать, что знаю, но увидел, что она смеётся. Я улыбнулся в ответ. Потом тоже засмеялся, не понимая, по какой причине.

— Ты весёлый, — она погладила меня по щеке. — Помнишь, я поцеловала тебя?

— Да, — осторожно ответил я.

— Хоть мы и друзья, но это было по-настоящему. И целуешься ты хорошо. Идём, мы на автобус опоздаем.

Я ехал молча, не замечая, как подпрыгивает на кочках ржавый автобус. Высокое небо с редкими облаками казалось мне прекрасным. И грязные окна автобуса тоже. И в пробитых билетах была какая-то внутренняя красота.

Я летел вверх по ступеням, не замечая, как ноги касаются грязного бетона. На меня изумлённо смотрели книги с полок и толстые тетрадки на столе.

Мама дважды предлагала чай, не понимая, что происходит. Прикладывала руку ко лбу и, в конце концов, решив, что я просто перегрелся, ушла писать контрольные на кухню.

А потом вернулись воспоминания странного дня. Злое лицо Лёшки, Ержан на Светкиной скамейке, закручивающаяся спиралью лапша в одинокой тарелке на столе. Я смотрел в её глубину, пока лапша не превратилась в стремительный водоворот, утягивающий на самое дно.

— Ненавижу тебя! Не-на-ви-жу!

Удар трубки о телефон разбудил меня. Потом послышался успокаивающий голос мамы.

— Ну-ну, пом’иритесь ещё.

Было темно. Я смотрел в потолок, на котором застыли в ожидании ночи комары. Свет уличного фонаря ровным тусклым прямоугольником ложился на потолок.

Снова разговаривали по телефону. На этот раз мама, заметно повышая голос. Пофиг! Я отвернулся к стене.

Когда дверь приоткрылась, вопреки моим ожиданиям, в проёме показалась голова мамы.

— Привет, герой. Ты чего бабушку расстроил?

— Я не специально.

Разговаривать не хотелось.

— Она тебя любит.

Я глубоко вдохнул, чтобы рассказать многое, но потом встал и просто закрыл дверь, оставив растерянную маму в коридоре.

За окном проехала машина.

7. “Похититель тел”

Её можно было просто открыть, но хотелось особого эффекта. Правда, копилка не разлетелась на тысячу мелких осколков, обнажив сокровища, а раскололась ровно на две половины. Оттуда выпали мятые синие и красные купюры. Одна совсем старая — не уверен, что такие в ходу сейчас вообще. Я сложил их в стопку и перетянул маминой резинкой для волос.

Саша пила чай на кухне, подперев голову рукой.

— Держи.

Я положил перед ней цветастую пачку рублей.

Саша подавилась чаем и закашляла. Я ожидал совсем другой реакции и стоял, как дурак, рядом.

— Слава, зачем?

— Бери, я решил. В дороге деньги не лишние, в чужом городе тоже. Пожалуйста.

“Пожалуйста” я сказал как-то жалобно, и Саша посмотрела на меня с едва заметной благодарной улыбкой.

— Спасибо.

— Пиши мне, хорошо? Часто пиши, но обратный адрес не ставь.

— Я звонить тебе буду.

Далёкий Сашин голос в трубке... Я уже слышал его.

— Если нужно ехать, то лучше сейчас. Мама вечером на дежурство, а сейчас в институт свой пошла контрольные относить. Тебя до утра никто не хватится.

Саша смотрела на меня серьёзными большими глазами, потом поднялась, схватила куртку, побросала вещи в сумку и проверила документы. Я уже стоял на пороге одетый.

— Я тебя провожу!

Обычно на Саратов машины отправлялись в ночь, а на Самару утром, чтобы к вечеру уже вернуться домой с усталыми челноками и их гружеными, трещащими по швам сумками. Да и опасно на трассе ночью.

Таксисты стояли в ряд. Кто-то уже отправлялся, кто-то ждал попутчиков или только набирал. Саша договорилась с долговязым водителем “москвича”, соврав, что в городе на автовокзале её будет ждать мама. Впрочем, его это не слишком интересовало.

— Ещё двоих ждёт, — сказала Саша и села рядом со мной на низкую железную ограду.

Поднялся ветер, понёс по площади и улицам обрывки газет и прошлогодние сухие листья с неухоженных клумб. Саша всё время убирала волосы с лица, смеялась и фыркала, но они всё равно лезли и лезли. Я взял её за руку.

К такси подошёл парень в бейсболке с надписью USA, оглянулся по сторонам, запихал в багажник пустые сумки.

— Скоро.

Как быстро всё происходит. Вроде бы только что пили чай, а не сидели под июньским солнцем на площади у универмага. А до этого было утро, я слушал, как закипает чайник на кухне, уткнувшись носом в подушку, и вдруг почувствовал что-то шуршащее под ней. Моя тетрадка. Неровные строчки о водонапорной башне в лесу, а ниже — красивые аккуратные буквы Сашиной рукой: “Это настоящее”. И сердечко внизу, маленькое, едва заметное.

Саша ещё спала. Мама мешала ложечкой чай в старом стакане с трещиной и улыбалась мне.

— Не буди. Пусть поспит. На нервах вся.

— Мам...

— Чаю хочешь? Умывайся, я сделаю.

Я включил воду, долго смотрел на своё отражение в зеркале. Какой-то хмурый я стал. На старые фотографии деда похож. Он тоже был хмурый, но глаза всегда горели, словно смеялись только они. Вот так копни хмурого человека, а что там? Может, человек только через глаза и виден настоящий, а лицо — это так, маска. Я вспомнил мёртвые рыбьи глаза “гимнастёрки” — в них была пустота. Нет, у меня не так. И правда, на деда похож. Только у него волосы прямые и редкие, а у меня...

Я потрогал свою волнистую шапку на голове. Какая разница! Это же просто волосы.

Мама пододвинула мне чашку и наспех приготовленный бутерброд с маслом.

— С мамой поругалась? — спросил я как можно тише.

— Сашка? Нет, не с мамой.

— С папой?

Она погладила меня по голове и убрала масло в холодильник.

— Папы у неё и не было никогда. Завтракай, я в магазин схожу.

*   *   *

Саша щурилась от солнца. Я представил её лицо в окне жёлтой машины, удаляющейся от меня, покидающей навсегда мой город, мою жизнь. Не смогу. Я не смогу стоять и смотреть.

— Саша, ты подождёшь последнего? Мне домой нужно.

Я поднялся с ограды. В лицо мне светило солнце, и глаза слезились. От яркого света, конечно.

— Слава...

Я нагнулся и крепко обнял её.

— Пока.

— Пока.

Я бежал, зная, что она смотрит мне вслед. Или не смотрит, сидит, прикрыв глаза, и ждёт отправления. Автобус, пожалуйста! Любой, я с пересадками поеду.

За окном автобуса всё те же улицы, для кого-то родные, кем-то давно забытые. Однажды я ехал так же и смотрел на проплывающие мимо дома. Позади — кладбище, слова и слёзы на могилке деда. Я должен был плакать, но не плакал. Мне было стыдно от того, что я радуюсь тому, что всё закончилось. Можно снять покрывала с зеркал, съесть самое вкусное, что останется на столах, убежать уже играть. Только вечером, заглянув в промасленный гараж, я понял, как там стало пусто и тихо. Как на душе сейчас. Пусто и тихо.

Всего несколько недель. Разве можно было так привязаться?

“Ещё сто таких будет”, — слышал заранее в голове я успокаивающие ненавистные голоса мамы и бабушки.

Хотелось закопаться в глубину одеяла в самом углу комнаты и просидеть там вечность.

— Привет.

Лёшка сидел на лавке у подъезда, виновато поглядывал на меня.

— Ты чего здесь?

— Извини, ладно? Я как дурак вчера. При Сашке ещё... А где Сашка?

Я промолчал. Сел рядом.

— Ты это, — он пошарил в карманах и достал пачку мятых купюр и монет. — Если тебе деньги нужны, я так дам. Не продавай ничего.

— Не надо уже. Спасибо.

Лёшка вернул деньги в карман.

— А я велик сломал. Цепь порвал, прикинь? Так же ещё ухитриться надо.

Я усмехнулся.

— Ну, ты можешь.

— Да нечаянно. Максим с Егоркой с Нижней улицы махался, а я ездил посмотреть. Оттуда Максима вёз, а он ногой цепь задел.

— Победил?

— Ну дык.

— Ништяк.

Лёшка сорвал с куста лист и теперь рвал его на мелкие кусочки, бросая их под ноги.

— Валерку вчера побили. Сильно. На школьном дворе.

— Да ты что? Кто?

Валерка не был самым слабым из нашей компании.

— Старшеклассники, наверное. Они там часто гуляют вечером.

— Фингал?

— Сотрясение. В больницу увезли. Забыл тебе рассказать вчера.

И школьный двор, зашатавшись, откололся от уютного безопасного мирка, в центре которого стоял я.

— Я это, отпросился к тебе на ночь. Только родители звонить будут. Ты как?

Я пожал плечами. Почему нет?

Пашка подошёл незаметно, остановился в паре шагов от нас, посмотрел на лавку, на которой он сидел обычно, а теперь, согнувшись, покачивался Лёшка. Я устало взглянул на него. Пашка достал сигареты и, поставив одну ногу на ограду палисадника, принялся разглядывать рукава своей джинсовки.

— О, Слава!

Баба Вера с сумкой на локте вышла из подъезда, тяжело ступая на больную ногу.

— Ну, нашла она тебя?

— Кто? — не понял я.

— Ну, девочка эта. Постой, а сказали, что ты ногу сломал. Она и побежала.

Я похолодел.

— Кто сломал, кто побежал?

— Мать, объясни доходчиво, — вставил слово Пашка.

— Она на такси приехала. Девчонка ещё, а уже на такси! А он ей говорит, что ты ногу сломал там на стройке, — баба Вера махнула рукой в сторону безглазых пятиэтажек. — Мужик такой в свитере, думала, знакомый. Она и побежала.

Баба Вера смотрела то на меня, то на Лёшку.

— Так нашла?

Страх — он бывает разный. Иногда стоишь как вкопанный, а иногда кишки твои скручиваются, как заводная пружина. Я хлопнул Лёшку по спине и сунул ему в руки ключи.

— Беги ко мне и на телефон. Жди!

— Я не понял, — Пашка отправил окурок в палисадник. — С мелкой что ли чего?

— Отстань!

Я летел по улице, забывая дышать. Угол, мусорные баки, дорога. Едва не сбив меня, пролетела “Лада”, протяжно сигналя. Передо мной — дома, и сегодня в них слишком много квартир!

Позади меня кто-то метнулся к ближайшему подъезду. Пашка, наверное. Я бежал вверх по лестницам без перил, пролёт за пролётом.

— Саша!

Тишина. Только голуби выпорхнули из окон верхних этажей. Ещё одна квартира без дверей, и снова никого. Под ногами стекло от битых бутылок и рваные газеты.

Я побежал этажом выше. Слишком тихо. Может быть, вообще не здесь?

Из окон виднелся двор, всё такой же безмятежный и замусоренный. Пусто.

Вот комната, в которой мы, прижавшись друг к другу, ждали рассвета. А от неё проход через несостоявшийся коридор в другую комнату. Или кухню — кто же поймёт.

Резкий удар сбил меня с ног. Я думал, что налетел на трубу, торчащую из стены, но это была рука. Серый колючий свитер мелькнул у меня перед глазами, потом его сменил потолок. Затылок взорвался тупой болью.

Я заставил себя перекатиться прежде, чем ладонь опустилась на то место, где было моё лицо. Даже вскочил на ноги. Саша лежала у стены, пыталась пошевелиться. Её висок и половину лица заливала кровь. Руками она зажимала край разорванной футболки.

Я бросился на незнакомца, не ожидая, пока он поднимет с пола кусок арматуры. Наверное, это было глупо. Я отлетал от него, как мячик для тенниса от стены, пытался вбить, всверлить в жёсткое, словно гранитное, тело под тканью свитера свои кулачки. Он схватил меня за плечо, отшвырнул к стене, наотмашь ударил ладонью.

Он что-то говорил, но я не слышал. Только видел его лицо. Скуластое, плохо выбритое. И волосы с сединой. Под густыми бровями — глубокие глаза. Глаза! В этих глазах было что-то животное, бешеное, но не как у хищника. Не благородная ярость, а что-то мерзкое и липкое.

Я снова бросился вперёд, старясь дотянуться до лица, до глаз, до чего-нибудь, что поддастся моим усилиям нанести хоть какой-то вред. И я впился в лицо, ломая ногти, зная, что следующий удар, возможно, станет последним.

Он завопил, схватился за глаз, но занести руку не успел. По лестнице покатилась от удара ногой и разбилась далеко внизу пустая бутылка.

— Ты падла! — Пашка ворвался в комнату, держа в руке железный прут. Он бросил взгляд на Сашку, пытающуюся подняться по стене, согнулся и шагнул вперёд, держа перед собой руки.

— Уведи мелкую, чего стоишь!

Нападавший больше не был ни хищником, ни героем, он пытался забиться в угол и прикрыть лицо руками. Но Пашка бил жёстко, отрывисто сопя носом. Протяжный скулящий звук наполнил пустую квартиру.

Я вёл Сашу вниз, сам едва держась на ногах. Там внизу нет ни милиции, ни скорой. Ни обеспокоенной мамы и бабушки. Ни взволнованной толпы.

— Подожди.

Говорить было тяжело — нестерпимо болела скула. Я снял с себя футболку.

— Подними руки.

Как мог надел футболку поверх ее изодранной, и мы пошли, держась друг за друга.

Проезжали машины, проходили люди, оплывая нас задумчивым безразличным потоком. Позади одинокой башней возвышался пустой заброшенный дом.

8. Время

А на крыше и правда красиво. Тёмное небо с редкими звёздами, и весь район как на ладони. Далёкие новостройки скоплением Плеяд светились за полем, расчерченные светом фонарей на клеточки, всплывали кварталы города. Тёмные пятна степей вдалеке сливались с небом. Дул прохладный ветер, а крыша отдавала нам накопленное за день тепло.

Я сидел на забытом рулоне рубероида. Рядом Саша в моей кофте с ещё мокрыми волосами. Лоб и висок мы, как могли, заклеили пластырем. Лёшка, всё ещё ошарашенный, сидел прямо на смоляной крыше, поджав под себя ноги и восхищённо разглядывал моё разбитое лицо. Завтра будет много вопросов, криков, звонков. Сегодня — тишина и безмятежность ночного города. Он совсем другой отсюда, сверху. Чистый, светлый. Как пятачок света и уюта среди темноты и неизвестности.

Я посмотрел на Сашу. Так много нужно ей сказать и спросить. Больше, чем может вместить целая ночь на крыше.

— Тебе не холодно? — спросил я.

Она помотала головой и скривилась, держась за висок.

— Лёша, моя сумка далеко?

Он пошарил в темноте рукой.

— Тут.

— Покопайся там. Слава, прости. На твои деньги я купила нам картофельные чипсы и “Кока-Колу”. Надеюсь, что-то осталось.

Это была самая вкусная вещь на свете. Отправляли в рот один за другим прозрачные жирные кусочки картофеля из промасленного пакета, запивали большими глотками “Колы”. Фыркали и шипели, когда пузыри газа попадали в нос. Саша смеялась, смеялся и я. И даже ошарашенный Лёшка.

— Вот они где.

Пашка влез на крышу и закрыл за собой люк. В руке он держал трехлитровую банку, пахнущую чем-то горько-кислым. Он сел на кирпич, поставил банку между ног и подмигнул.

— Не предлагаю.

В темноте загорелся огонёк его сигареты.

— Как ты, мелкая? Вовремя мы?

Саша кивнула, поджав губы.

— Спасибо.

— О, спасибо! — он отхлебнул из банки и поморщился. — В ментовку завтра сходи, показания дай. А то будет мне спасибо потом.

— Схожу.

Он криво улыбнулся, склонив голову набок, и затянулся дымом.

— Будешь меня из армии ждать?

— Нужен ты мне, — улыбнулась Саша и обняла свои коленки.

Пашка кивнул и отправил окурок вниз.

— Понимаю, — он потянулся вперёд и легонько потрепал меня по волосам. — Нормальный пацан. Сам-то как?

Я кивнул.

— Нормально.

Мы сидели и смотрели в небо, на огни города, на тёмное пятно недостроенных домов. Однажды их достроят, поставят окна, уберут мусор. В новые квартиры въедут люди. И никто не будет знать о том, что связывает нас с этими стенами. Мёртвый голубь и дрожащие коленки, ночь в тишине пустых квартир, бьющие в колючий свитер кулаки... Это будет просто район, кому-то — родной, кому-то — далёкий, мерцающий огнями, которые видно с какой-нибудь другой крыши.

И вдруг всё померкло. Меня окружила полная темнота. На мгновение мне показалось, что я один на этой крыше. Что прошло много лет, и уже никого нет рядом. Исчез в вечных столичных заработках Лёшка, так и не купив злополучную “Сегу”, остался в армии Пашка, сначала на время, потом насовсем. Потерялась на бескрайних просторах бывшей страны Саша со своей мамой, то ли в вечных бегах, то ли в вечном покое. И только я, как та башня в лесу, ненужный, нелепый в этом странном мире, но не сдающийся ни грозе, ни ливню, ни порывам ветра, живу, вопреки всему. Потому что я настоящий. Вокруг пустота и очень темно, но я незримо ощущаю их — руки, разорвавшие душный кокон. Оболтус Лёшка, паршивец Пашка и Саша. И Саша...

— Снова свет отключили.

В темноте загорелся красный огонёк. Свет звёзд потихоньку забирал у темноты наши лица.

Саша смотрела на меня, а я слегка касался её пальцев своими.

— Привет…

______________________________________

ШУШКАНОВ Павел родился в 1980 г. в г. Уральске (Казахстан). Доцент кафедры гражданского права Брянского госуниверситета. Победитель конкурса “Прогород: раскрученная серия” (2024). Произведения опубликованы в журналах “Наш современник”, “Нева”, “Дальний Восток”, “Полдень, XXI век” и др. Автор книг “Карантинная зона”, “Ложная память”, “Белый шум”, “Магритт”. Живёт в Брянске.