ПРОЗА
ПАВЕЛ СУСЛОВ
КРЕСТОВОЗДВИЖЕНЬЕ
РАССКАЗ
Двадцать седьмого сентября две тысячи двадцатого года, на Крестовоздвиженье, когда в храме Царственных страстотерпцев отшумела ранняя служба, когда закончилась проповедь и тучный священник пробасил напоследок: “Сегодня — день строгого поста!” — когда прокатилась по храму чёрным шаром монахиня Августа, зажав в горсти пачку записок на водосвятный молебен, вдруг из толпы вышла к солее женщина с лиловатым, похмельным, длинным, как у лошади, лицом и, прикрыв глаза, затянула запойно-заупокойным голосом: “Царице моя преблагая...” — затянула так горестно, что никто не посмел оборвать её. Все, потупив взгляд, слушали. Она стояла, чуть раскачиваясь, как дерево на ветру, под образом святой Анны, державшей свиток со словами: “Сей Младенец сотворил небо и землю”. Кончив, женщина поклонилась на четыре стороны, при каждом поклоне как бы обрушиваясь всем корпусом, и объяснилась: “Вы простите меня, маме моей сороковой день сегодня, душа болит без мамы”. И вышла в бледный свет утра, в предоктябрьский холодок, в сплошь жёлтый церковный сад. Я запомнил кокетливую, неуместную шляпку на голове женщины, узкую спину в дверном проёме и серую шаль на худых плечах.
Погодя вышли и мы с женой. Сладковато пахла сброшенная дубами и липами листва. Вышагивали по гербарию вор’оны, шурша опалью. Немного знобило. Позавтракав в чайной лавке при храме, мы поехали во Владимир, тратить остатки подаренных на свадьбу денег.
— Сейчас в нас Тот, Кто больше мира, — говорит жена, когда трогается автобус. Голова её ложится мне на плечо. Всю дорогу жена спит.
“Хорошо, если так...” — думаю я.
Добравшись, гуляем по Богородице-Рождественскому монастырю. Там покупаю два тома церковной истории Тальберга, долго и с недоверием читаю этикетку возле мощей Афанасия Ковровского.
“Помоги моему неверию...” — прошу, приложившись лбом к раке.
Затем поднимаемся по узкой, страшной, винтом закрученной лестнице на колокольню Никитского храма — ветхого, скрипящего дощатыми пол’ами и словно собирающегося ос’ыпаться, как осенний тополь. Смотрим на город.
Вдалеке вострится шпиль католического костёла. Виднеется слева Дмитриевский собор. События древности — битвы, бунты, династические браки, о которых знаю с чужих слов, из фильмов и книг, — мелькают в уме, как иллюстрации школьного учебника.
Сидим в кофейне. Возбуждённо говорю о том, что измаялся от сомнений, что сердце верует, а ум перечит, что многовато в этой религии, особенно в церковной истории, чудн’ого.
— Ученые пишут, что не было никаких евреев в Египте. Нет, мол, доказательств. Как с этим быть? И жития наши многие с византийских списаны. Опять же: праздник сегодняшний. Как Елена нашла крест? Ну пусть, ну нашла, но как он сохранился в земле, до четвёртого-то века? А гвозди как? Да и какие плотники в Галилее? Сомнительно всё. Как будто дурят нас.
Жена откусывает кусочек пастилы. Запивает кофе, прикасается салфеткой к губам. Смотрит в окно. За стеклом, покрытом молочно-белым курсивом слоганов (“Счастливые люди пьют кофе”, “Заряди свой телефон здесь”), текут по Большой Московской пешеходы. Останавливается на светофоре троллейбус, беззвучно роняет сноп искр с токоприёмников. Светильник на моей стороне столика несколько секунд судорожно моргает. Тот, что возле жены, работает ровно.
— Да, вопросов много, — наконец, отвечает она, пожимая плечами.
Меня словно лихорадит:
— А кто-то говорит, что разделение на Православие и Католичество не из-за Filioque было, а из-за политики, принцип divide et impera. Что это не о вере, а об управлении ширнармассой. А кто-то — и очень убедительно! — доказывает, что Христос никак не мог быть на таком кресте распят, как нам рисуют. Дефицит древесины, мол. И что в Вифлееме нельзя было найти четырнадцать тысяч младенцев, чтобы их убить... И что на острове Патмос...
— Да, я помню, ты говорил, что надо по-другому: созерцай и властвуй... Я не была в Вифлееме, но мне бы хотелось побывать.
Безмятежность жены начинает нервировать. Я забываю, что же там, на острове Патмос... Сержусь из-за этого.
— И я больше скажу, больше! Написано: “...и гробы отверзлись, и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, явились многим”. “Многим”, слышишь? Так почему нигде, кроме Евангелия, мы о том не находим ни строчки? Это же экстраординарно, воскресшие явились — кому? Мно-гим! А записал лишь Матфей.
— Ты как будто хочешь, чтобы тебя в чём-то разубедили. Мы не опаздываем на автобус? — она смотрит на часы. — На какое время у нас билеты?
— Точно, — спохватываюсь я, прошу счёт.
Не дожидаясь сдачи, мы уходим. Спешим на вокзал.
Из-за лишнего веса быстрая ходьба даётся мне с трудом. Субтильной жене идти легко. От хорошего настроения она даже подпрыгивает на ходу, смешно вскидывая колено, как подросток.
Мучаясь одышкой, продолжаю развивать тему, с которой не могу никак соскочить.
— И не только история. Этика тоже... Вот Авраам с Исааком, например. Ладно, Бог, я не говорю о Боге, Он в своём роде внеморален, источник Закона, сам никакому закону не подчиняется. Абсолют на то и абсолют, что абсолютно свободен в волении и действии. А вот к морали Авраама у меня масса вопросов...
— Это да… Отношение к жене у него было не очень…
Она вдруг останавливается, схватив меня за локоть:
— Подожди! Глянь-ка, видишь?
Показывает на небо. Небо, несмотря на близящийся вечер, пока ещё ясное, лазурное. Виден в вышине радужный диск, отдалённо напоминающий гало, а пониже диска — вылепленные из облачных перьев два равносторонних креста, точь-в-точь знаки “плюс”: один — большой, жирно прочерченный, другой — поменьше, из тонких линий.
Я стараюсь не выдать удивления. Первое, пришедшее мне на ум объяснение, — о самолётах, вышивающих по? небу крестиком, — не выдерживает критики.
— Вот так сюрприз. К празднику... Интересно, кому большой достанется?.. — как бы самой себе говорит жена.
Делаю вид, что не услышал.
— Пошли, опоздаем ещё.
Всю обратную дорогу молчу, сидя в тёмном автобусе, машинально листаю новости, злясь на докучливую всплывающую рекламу. “Набор шкафов КРУ-600. Заказать по ссылке...”, “Amber Chamber — украшения недорого”. Погасив экран, задумываюсь и почему-то вспоминаю наше венчание.
В то утро я едва не зашёлся кашлем, когда священник подносил вино, — крепкое, терпкое. Боясь испачкать кагором рубашку, я пригубил лишь чуть-чуть, поэтому жене досталось больше. С беспокойством наблюдал, как держит иерей чашу возле её губ, как она пьёт, жмурясь, как напряжённо ходит какая-то мышца на её шее. Момент казался бесконечным, жена как будто страдала. Раздражая зрение, мигала то и дело вспышка фотоаппарата. Я испытывал смутную вину. Не верящий приметам, я всё же тогда ко всему приглядывался, каждую мелочь сохранял в сердце, и эта не поровну испитая чаша, а ещё воск, капнувший со свечи на рукав пиджака, венчание почему-то мне омрачили.
Приезжаем в родной город поздно, транспорт уже не ходит. Приходится брать такси. Отворив дверь в квартиру, вижу сероватую темноту, блики от окон, лежащие на полу кухни. Везде темно, только из комнаты жены, где хранятся бесчисленные иконки (она их не покупает, просто тащит домой из храма, когда кто-нибудь из прихожан умирает и родственники приносят бесхозные образа на специальный стол в притворе), где постоянно пахнет фимиамом (жена обожает жечь чёрные угольные палочки, задымляя церковным благовонием весь дом) и где, кроме Псалтири, “Бледного огня” (в оригинале, чтобы учить английский) и Homo ludens Хёйзенги, нет книг, льётся яркий жёлтый свет.
— Полюбуйтесь: янтарная комната, королевские покои, — язвлю я. — Целый день горел, мы на деньги попали, моя дорогая.
— Да, это я забыла. Ну хватит, скряга, не шуми. Там энергосберегающие.
Ночью сплю прерывисто, чутко. Часто просыпаюсь и разглядываю профиль жены: посеребрённую отсветом уличного фонаря щёку, маленькое, словно бы детское ухо. Засыпая вновь, вижу во сне раз за разом одно и то же: в центре пустого храма, под паникадилом, поёт о своём горе длиннолицая женщина, и шафранные, бурые, красные листья вметаются, вшвыриваются ветром через царские врата внутрь, летают под куполом, шуршат по мраморным плитам. Ветер набегает порывами, бросает листву на шляпку, на плечи, укрытые серой шалью, и кажется, что ещё немного — и листьями занесёт всё: солею, поминальный стол, поющую женщину, нашу кровать…
--
СУСЛОВ Павел родился в 1989 году в г. Иваново. Научный сотрудник музея промышленности и искусства имени Д. Г. Бурылина. Публиковался в журналах “Звезда”, “Аврора”, “Урал”, “Москва” и в “Литературной газете”. Стипендиат Министерства культуры РФ по результатам Форума молодых писателей (“Липки”), лауреат премии журнала “Звезда” за лучший дебют (роман “Деревянная ворона”, 2023, № 9, 10; в 2024-м вошёл в лонг-лист Национальной литературной премии “Большая книга”, в 2025-м — в лонг-лист премии “Гипертекст”. Живёт в Иванове.