ПРОЗА
ПЁТР РОДИН
НИКОЛАЙ УГОДНИК
РАССКАЗЫ
“ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ”
У Вити Губина из нашей залесной деревушки Поречье была собака. Ну, а дальше, как в той песенке про попа: “Он её любил”.
И это уж точно. Не разлей вода парочка была. Ну, а вот следующая строчка: “Она съела кусок мяса”, — тут, пожалуй, не в тему. Тут явный облом получается. Шарику, как незатейливо называл хозяин чёрного кобелька, шматок мяса, должно быть, лишь грезился в предутренних снах. Если кто из деревенских, бывало, и бросит ему что-то из мясного, то лишь косточку куриную обсосанную, не больше.
Правая передняя лапа у пёсика была малость покалечена, и он, неотступно следуя за хозяином, заметно на неё припадал. Странная у него была морда: с коротким носом и выпученными глазищами. А сам Витя был деревенским дурачком. Поговаривали сердобольные старухи, что прибился он к деревне ещё в свои молодые годы. Будто бросили его родители, отработав положенный срок в посёлке лесозаготовителей Северном. Ну, бросили и бросили. Мало ли сейчас и нормальных детей бросают? А тут — дурак-дурачком. А с другой стороны, не таким уж неадекватным идиотом он был. Худо-бедно, а сам себя обихаживал. Зимой печку в халупе топил, дровишек из сухостоя к ветхому крылечку приволакивал. Не работал нигде? Так сейчас в деревнях и тем, кто в силе да в разуме, работы не найти. Простоватым Витя Губин был — вот это правда.
Улыбка до мочек ушей была у него приготовлена для всех и всегда. Да ещё грабли рук с неподдельным радушием распахивал он при встрече, будто для объятий. Летом обычной в нашей деревне была такая картина. Сидит Витя Губин на чурбаке при входе в свою хижину. У правой ноги, заглядывая в его мутноватые глаза, притулился Шарик. Всё подачки ждёт. А хозяину на этот раз и дать дружку нечего. Но от настоящей голодухи деревня Поречье эти живые души всё же спасала и летом, и зимой. Поговаривали, что кто-то где-то пенсию по инвалидности за бомжеватого Витеньку получает. Как записной нищий, милостыни он никогда не просил и не собирал, Бога ради не вымаливал. Делал он свои вылазки за съестным, можно сказать, с творческим подходом.
Кроме дружка Шарика, была у Вити Губина и подружка — старая облезлая гармошка, с которой он мало когда расставался. Кто-то из соседей, чтобы не выбрасывать малость осипшую хромку на свалку, подал её убогому. Вот и брал он её в свои рученьки-грабельки, когда песняк в животе затевался. Вставал у крылечка Ершовых, или Громовых, или Сусловых, и так по всему порядку поочерёдно и выводил всегда одну и ту же мелодию. Одну её каким-то образом Витюня наловчился исполнять, всего одну. И был это российский символ — марш “Прощание славянки”.
В дождь, в мороз или в жару июльскую одна была у его гармошки и его тронутой немочью души песня — вот эта песня дорог войны. Ворчали, ругались старухи деревенские. Пост ли Великий, давление ли под погоду гнетёт — ну, никак уж тут не до песен и басен. А под окошком Витя-дурачок бравурный марш исполняет. Да ещё, малость скособочившись, всепогодными кирзачами такт старательно отбивает. А гармошка сипит, будто и её душа задета. Кряхтя, немочь свою преодолевая, выходит, бывало, бабулька к игрочишке. Перекрестит его коротенько и подаст горбушку хлебца.
Одет был Витя Губин всегда в чёрный шерстяной жилет с синтепоновым наполнителем и с множеством накладных карманов. А из-под него выглядывала давным-давно уже несвежая фланелевая рубаха. Во вместительные карманы — прорехи жилетки — и складывал он куски милостыни. А поверх прикрывал всё ярко-синей болоньевой курткой. Была она застёгнутой или расхристанной, в зависимости от погоды. Кроме десятка старух, был в Поречье и дедок один, которого называли все “дед Алёшка”. При встрече с Витей всегда задавал он ему один и тот же вопрос:
— Витёк, ну, и когда же мы с тобой жениться-то будем?
А дурачок со своей неизменной лучезарной улыбкой каждый раз отвечал шепеляво:
— Ты-то — не знай, коли, дед Алёска, а я так на Воздвиженьев день. Вот гляди, уж и гармоску нарядил.
На поцарапанных плечиках его инструмента и места уже не оставалось от многочисленных ярких наклеек.
Как-то ближе к осени заехал в Поречье земляк наш, Костя Ершов. Жил он давно уже в Нижнем и давно уже был Константином Фёдоровичем — крупным и удачливым коммерсантом-торгашом. Попьянствовал с недельку. Карасиков золотистых в пруду всё ловил да на сметане жарил. А уезжая, по доброте душевной оставил он Вите Губину и снасти рыболовные, и две картонные коробки всякой городской еды. Да в разноцветных баночках и слюдяных мешочках с яркими картинками. И, как после оказалось, лучше бы местный благотворитель этого не делал. Отследили ведь ушлые проезжие молодцы Витино богатство. Проезжали с треском и грохотом мимо Поречья на мотоциклах пацаны залётные. Ну, и позавидовали на удочки да консервы. Покуражились, разбросали всё. И это бы ладно. Да попала кому-то из них под берцы с подковами гармошка, пнули баловства ради. А она пискнула жалобно и рассыпалась на планки да кнопочки.
Недолго жил после этого и Витя Губин. Нашли его в перелеске. В кустах таловых. И не болел ничем, а умер в одночасье, Господь прибрал. Шарик после похорон куда-то запропастился. А ведь и горевали в Поречье, поминая незадачливого гармониста Витю Губина. И марш “Прощание славянки” в его исполнении.
НИКОЛАЙ УГОДНИК
В деревне Пустынь через два дня на третий звонили спол’ох.
Этот тревожный железный трезвон, созывавший, бывало, народ по какому-то срочному делу (чаще на пожар), правильнее надо было бы, наверное, называть “набат”. А вот пустынцы издавна, как завидят где вдруг зарево, так и вопят, поспешая сломя голову к звонку: “Спол’ох звонить надо, пожар, никак!” Привыкли с годами, а церковного набата большинство из жителей округи и не слыхивали никогда.
Да и водитель райповской газели мог бы пару раз побибикать — просигналить, что автолавка в Пустынь заехала.
Нет, привыкли пустынцы так, вот её и встречали.
Две дубовые суковатые столбушки с поперечиной, похожие на покосившуюся букву “П”, сохранились так долго оттого, что основания их заботливо вставили в обрезки железной трубы. Сейчас они, часто посещаемые собаками для отправления известных нужд, яркой ржавчиной были похожи на две грибницы лисичек на выжженном злым июльским солнце пригорке.
Пальцем отслужившего свой век тракторного трака часто-часто стучали в подвешенный на толстой проволоке так же давно негодный лемех плуга. Далеко по оврагам и ручеинам, за все ближние и дальние деревни бывшего колхоза “Завет Ильича” разносился в испуганной деревенской тишине и сеял среди людей панику железный спол’ох.
При колхозах главным предназначением этого немудрёного сооружения было собрать многолюдные тогда бригады мужиков и баб на работы с утра и после обеда. Тогда это были не заполошные и лихорадочные треньканья-перезвоны, а мелодичные и размеренные и в то же время требовательные сигналы к тому, чтобы колхознички поторапливались каждый по своим рабочим местам.
Сейчас же через два дня на третий автолавка завозила в Пустынь свежий хлеб. Изрядно поржавевшая квадратная фура “газели” останавливалась как раз у звонка, рядом с покосившемся крылечком Марии Кононковой. Вот она, полноватая, крепенькая ещё и голосистая бывшая артельная активистка восьмидесяти двух лет от роду и была теперь главным звонарём.
С явным удовольствием и усердием колотила она железякой в лемех. Знатный получался спол’ох, но, слава богу, бежать кому с ведром, а кому — с багром на пожар нужды не было. И хорошо знали это все остальные шестеро жителей: пять старух да хроменький дед Мирон, матерщинник и когда-то лучший пастух округи. Со старинной кирзовой хозяйственной сумкой первым, не считая Марии, к автолавке подошёл как раз он:
— Ну ты, Марьюшка, ёшь твою медь, и выдаёшь! Как есть спол’ох настоящий!
— Так ведь с вами, старпёрами, как же по другому-то? Прошлый раз шабрёнка твоя, Таисья Пекосина уткнулась в грядку, да так и проспала весь вольный свет: и хлебец свежий, и рыбку мойвочку. А я ещё и подумала, что в церковь Троицкую она подалась, в аккурат Ильин день был. Вот я и набрякиваю для вас так, чтобы мёртвый услыхал.
— Ну мёртвый-то вряд ли, а наши-то вон, все наперечёт показались. Значит, живёхоньки ещё! — дед Мирон уселся на крылечке и задымил самокруткой.
Деревня Пустынь, как и многие в заволжской стороне, была деревней старух. Так случилось по жизни, что в годы ельцинских реформ нестарые ещё в большинстве своём мужики покинули эту не родимую, но роднущую и грешную по их жизни землицу, не дожив до пенсионного возраста.
И главной причиной тому была водка, а точнее — её ядовитые подделки и разноцветное да пахучее содержимое аптечных фанфуриков. Надо признать, что и при колхозе-то не ахти как на полях да на фермах все усердствовали. Но каждое страдное утречко без всякого звонка к комбайнам да к тракторам кирзачами в траве торили мужики росные межи. Было дело, и председателя, и порядки артельные костерили почём зря. А на парткомах и профкомах уж в дело или без дела, но стружку с выпивох тоже исправно снимали. На общих собраниях да на районных совещаниях передовиков подарками да грамотами оделяли. Трое орденоносцев только в пустынской бригаде было. К самому-то колхозному погрому и дороги к деревням асфальтовые провели, и квартир для молодых понастроили.
И вот как-то разом не стало колхозов, и будто бы хватились их мужички. Приезжие деляги в кожаных плащах да в шёлковых галстуках постучали молоточком по столу в новом доме культуры — паи земельные делили. Аукционом эта процедура называется. Занятно и смешно на всё это дело глядеть было.
Бряк киянкой по деревяшке! “Продано!” Бумага с российским орлом выдаётся владельцу.
А он (тракторист, к примеру) — хозяин пая земельного, в новый костюм для такого случая приодетый — идёт к президиуму и бумагу гербовую в пропахшие мазутом и вспотевшие от волнения пригоршни прилюдно принимает. Это уж попозднее, выпив по такому случаю да опохмелившись, поняли большинство новых землевладельцев, какое счастье им привалило.
По делянке землицы болотно-подзолистой в тех же колхозных полях заполучили, столбиками обозначили и задумались, что с ними делать. Из всех новоявленных вольных землепашцев лишь двое братьев Сусловых года три, пока кредиты за пустяшные проценты от государства получали, в фермерах походили. Горбатились не то что в колхозе: дня не хватало, так и ночи прихватывали! А по осеням похлопают по карманам (даже папку на молнии для бухгалтерии завели), бумажки все перешерстят, а дебет с кредитом ни в какую не сходится. Едва до братской драки дело не дошло.
Продали мужики по дешёвке свидетельства на паи бывшему председателю да тем же шустрым аукционерам и стали потихоньку разбредаться, кто куда.
Кто на частную лесопилку устроился “бананы катать”, кто калымил на стареньком тракторе. Кто в Москве разнорабочим вахтовым методом копейку добывать приловчился.
Но частенько по привычке бывшие механизаторы по утрам и вечерам к колхозному гаражу сходились.
Красной тряпицы — “флага трудовой славы” на длинном шесте — у диспетчерской уже не было.
Пластиковое окошечко, в которое показатели передовиков вставляли, кто-то поджёг и расплавил.
Вместо прежней крикливой и матерщинной разнарядки эти посиделки сами собой частенько вызревали в пьянку.
Разливанное море разнокалиберных и цветастых бутылёчков из вмиг образовавшихся ларьков, шинков и надомных кафушек хлынуло тогда в деревню. Поговаривали, что и наклейки приманчивые на них в чьих-то предбанниках лепили.
Нашлись пара семей из той же деревни Пустынь, которые в этот моровой запой капиталец немалый сколотили на той же самогонке. Да и в неё для дешевизны и крепости чего только не добавляли, вплоть до куриного помёта и дуста.
Хлебный спол’ох в считаные минуты собрал у кононковского крылечка всех жителей на выгреб.
Самой молодой старухе было без году восемьдесят лет. Привоз хлеба в деревню с предварительным громким оповещением стал одним из самых значимых событий недели.
Райповский шофёр Михалыч был не очень-то разговорчив, но самые главные районные новости докладывал исправно. На этот раз и их было негусто. Всего одна. Зато какая!
Оказывается, на днях в райцентре вечерком у квартиры местного начальника полиции можно было наблюдать “маски-шоу” покруче телевизионных. Так прозвали местные остряки арест местного начальника полиции за взятки. И будто бы, когда скрутили и заковали рученьки главного блюстителя законности и порядка, да перевернули его вверх тормашками, из штанов его денег бумажных высыпалось немеряно. Будто две порядочные лужи сплошь покрыло. Михалыч, выгрузив два лотка обдирного хлебушка да два — батонов, заторопился по своему маршруту — по деревням, где в последние годы по малочисленности жителей пришлось закрыть и сельмаги, и медпункты.
...В деревне Пустынь били спол’ох. Старики с беспокойством, как могли быстро, выходили на проулки, оглядывали единственную улицу. Дымов-пожаров не видать. День был не хлебный, автолавку никто не ждал. Сбежались к звонку.
Мария Кононкова, как по покойнику, с причитаниями, неестественно выставив локти на прясле соседского крыльца, безутешно рыдала (по-деревенски — “рявкала”):
— Миронушка, Богом прошу, чай дойди. Мужик ты, всё ж таки, какой-никакой. Они и далеко-то не уехали, вон за плотиной музыка бухает. Гуляют, знать ироды, совесть совсем потеряли! Один, который за рулём, нашенский, вроде Николая Гулялова сынок. В городе ларьки держит!
Оказалось, что у Мироновой, многолетней соседки, заезжие вольные торгаши-налётчики, пока она на огород выходила, прямо из божницы образ Николая Угодника в медном старинном окладе выхватили.
— И как-то руки не отсохнут у паразитов!
— Ладно, фляги с погребушек да самовары в прошлом годе утащили. До святых образов очередь дошла...
Старухи сокрушались и пытались поддержать бабушку Марию.
Дед Мирон, не торопясь, раскурил свою фирменную козью ножку и пробурчал что-то невнятное. Получилось это у него так, что и Господа Бога помянул, и кого-то куда-то послал далече. Потом встал со ступеньки, приказал замолчать старушечьему отделению, прихватил свой любимый сучковатый подожок и направился к плотине. Старухи, как курицы, сбились в кучку и испуганно о чём-то шептались между собой.
Дед Мирон прошёл несуществующим уже полудённым порядком, на котором места бывших усадеб обозначали лишь бурные заросли кипрея и малинника.
Вспомнился бывшему пастуху его утренний призыв после оглушительного щелчка плетью утром-ранником: “А ну-ка, та-та-та, доёна-не доёна, выгоняй!”
Это он раньше петухов таким призывом поторапливал хозяек, чтобы те коров в хлевах не задерживали.
На душе было муторно. Сам никогда усердно Богу не молился. Так, исподтишка иногда, будучи при том же стаде, приходилось перекреститься в момент уж больно трескучей молнии. Но сейчас старик чувствовал себя лично и униженным, и оскорблённым. Это же надо, до чего дожили! Средь бела дня в божницу лезут! И никакой управы.
У каждого человека, наверное, есть своя речка детства. Дед Мирон, как по стенке пологого и не очень глубокого котла, в предвечерние сумерки по узкой тропке спустился к плотине на родной речке Курач.
От плотины осталось одно название. Две побуревшие доски-сороковки, буйные заросли осоки и камыша. Немного, где и был за свою долгую жизнь Мирон. Но хоть бы и весь мир объехал, а попади он на свой Курач, с завязанными глазами определился бы, что вот теперь-то он дома. Эти запахи ив, болотистого тумана, лягушачьих кочек и грачиных гнёзд такими были только здесь и нигде более.
Облокотившись на подожок, он послушал тихое, умиротворяющее журчание воды. Сердце вдруг зачастило и будто покатило под горло. Рядом с табачным кисетом в кармане были и таблетки. Но Мирон, преодолевая круженье в голове, закурил, полегоньку раздышался и поднялся в перелесок, откуда гремела музыка и слышались пьяные крики.
— Глянь, блин, снежный человек, знать, к нам пожаловал! — один из шашлычников повернулся в сторону старика. — Подходи, дедон, вздани на каменку коньячку небодяжного!
Мирону трудно было стоять, но он не стал садиться на кочку, а, кроме подожка, уцепился ещё и за сучок сосенки:
—Икону отдайте!
—Чего-чего?.. — молодой голопузый толстяк с удивлением и интересом, не выпуская из рук шампура, подошёл поближе к старику.
—Ты что, пень трухлявый, не предъяву ли нам сочинил? А ну, сгинь, чума болотная!
У Мирона сил оставалось только на коротенькие слова с одышкой:
—Отдайте, суки!
Самый молодой из компании подскочил к блестящему чёрному лимузину в ошмётках грязи и истошно заорал:
—Чтобы мешать отдыхать нам! Гош, посторонись, я эту чуду в колею закатаю...
Но закатывать деда Мирона никуда, кроме домовины, уже не надо было. Он стал серым, как его поношенная рубаха, и съехал под сосенку, откинув руку с подожком в сторону...
Старухи и дачник из соседней деревни нашли его под той же сосёнкой. Образ Николая Чудотворца лежал на нём. Лицом к лицу.
--
РОДИН Пётр родился в 1950 году в деревне Фатьянково Перевозского района Горьковской области. Окончил Горьковский педагогический институт. Работал директором школы, председателем правления колхозов имени Большакова и “Родина”, директором муниципального центра социальной помощи населению. Член Союза писателей России. Автор книг стихов и прозы. Живёт в р. п. Воскресенское.