РОМАН СЕНЧИН НАШ СОВРЕМЕННИК № 1 2026

ПРОЗА

РОМАН СЕНЧИН

МИМОЛЁТНЫЙ

ПОВЕСТЬ

Жить в одном посёлке с бывшим мужем тяжело. Особенно если бывший муж формально — не бывший. Добрые чувства прошли, а обида накатывает каждый раз, когда его видишь. Порой начинает тянуть к нему, нелюбимому, обидевшему, плохо с ней поступившему; хочется, чтобы кто-нибудь приласкал, так почему бы не тот, кто ласкал раньше.

Алина приехала сюда десять лет назад. При ней была двухлетняя дочь Иришка и чемодан на колёсиках. Местность, где они жили, стала небезопасной, и Алина решила её покинуть. Выбрала юг.

И прежняя была не севером, но хотелось настоящего юга. Юга с большой буквы, юга, где снег — удивительная неожиданность.

Искала недолго — за окнами бухало и рвалось. Увидела на карте: посёлок Знойный. Погуглила: статус — внутригородское муниципальное образование, то есть формально — часть полумиллионного города, от центра которого Знойный в трёх десятках километров. А до моря километров семь-восемь...

Принято считать, что почти у каждого человека множество родственников. Так называемая родня. Иногда, конечно, бывают крайности — круглые сироты, детдомовцы. У Алины же было нечто среднее. У неё была мама, которая умерла от рака, дотянув Алину до совершеннолетия и окончания медучилища. Был и папа. Где-то. Папой его Алина помнила смутно, в раннем детстве. Потом он исчез, потом, когда она уже училась в школе, появлялся несколько раз, сидел на кухне с виноватым видом. Называть его папой у Алины не получалось.

В общем, мама родила её от женатого, пыталась сделать своим. Не вышло. Алиментов не требовала — забеременела сознательно, по уговору. Папа чувствовал свою вину, навещал (а может, тянула к Алининой маме понятная мужская потребность), и однажды снова исчез. Уже навсегда.

Так же, будто по примеру матери или какому-то заклятию, родила и Алина. От немолодого, семейного. Он походил к ним с дочкой, а потом перестал.

Были — со стороны мамы — бабушки и дедушки, родные и двоюродные, тёти и дяди. Правда, связи с ними как бы мерцали поздравлениями с праздниками, а после смерти мамы стали рваться. И совсем оборвались, когда их местность стала небезопасной. Большинство жили друг от друга неподалёку, но каждая семья решила выбираться по отдельности. Так, наверное, легче.

Выбрались в разные стороны. Дядя, мамин старший брат — единственный, кто довольно часто у них бывал, дарил Алине конфеты и дешёвых (из киосков, как она потом поняла) кукол Барби, а потом иногда помогал ей продуктами и не претендовал на квартиру после смерти мамы, — уехал со своими вообще на другой континент.

Мама умерла давно, когда было хорошо и спокойно. По крайней мере, таким сейчас то время казалось. Алина поработала медсестрой в поликлинике, потом перешла в салон красоты недалеко от дома. И зарплата выше, и не надо ездить семь остановок на автобусе.

Обитала в квартире, полученной дедом и бабушкой от государства, радовалась крошечным коммунальным платежам. А когда началось, когда из их городка побежали жители, выяснилось, что квартира не приватизирована. Продать нельзя, а приватизировать времени не было. Да и перестали у них там покупать квартиры — кому нужно жильё в таком регионе...

Алина отключила воду, вырубила свет, заперла дверь и с самым необходимым отправилась в Знойный. Оправдывалась перед собой тем, что спасает Иришку.

Сняла дом из двух комнат и кухни. Тогда со съёмом на долгий срок было ещё неплохо. Хозяйка жила в городе, ездила сюда, на родину, как на дачу, ухаживала за плодовыми деревьями, розами, виноградом, продолжая дело родителей, а потом заболела, муж и дети тяги к земле не имели, и вот решила сдавать. Выставила объявление на “Авито”, на которое наткнулась Алина.

Единственным строгим условием было поливать и подкармливать посадки.

Знойный был посёлком немаленьким — полторы тысячи жителей. Благоустроенные двухэтажные дома, даже две пятиэтажки. Но странно — школа находилась в соседнем селе Михайловке, в нескольких километрах от Знойного. Там же была и администрация. А акушерско-фельдшерский пункт был, наоборот, в Знойном. Впрочем, детей в школу исправно возил специальный автобус, а заболевшие или нуждавшиеся в какой-нибудь справке добирались из Михайловки до Знойного и наоборот на рейсовом, который курсировал между городом, посёлком и селом каждые сорок минут.

Так как и Знойный, и Михайловка считались частями города, билеты стоили, в общем, копейки. Постепенно дорожали, но так… с ценами на межрайонные не сравнить.

Лежал Знойный в степи. Но степь была не скучная, однообразная, от горизонта до горизонта. Если чуть приподняться — на второй буквально этаж — можно увидеть море.

Алина до переезда часто бывала на море. И в детстве мама возила, и потом сама ездила. Одна и с подругами. И была уверена — море опускается туда, где Земля закругляется. Но если смотреть издали, то возникает ощущение, что оно поднимается к небу. Странно и красиво.

Море было в северо-западной стороне. А в юго-восточной — горы. Их видно хорошо, и подниматься никуда не надо. Горный хребет... Говорят, в Женеве швейцарской так: в городе розы цветут, а на горах, которые над ним нависают, снег. И в Знойном нечто подобное. Алина не могла удержаться, чтобы не фотографировать розы и поля маков на фоне снежных вершин.

К середине июня снег тает, а в середине октября некоторые вершины снова белеют.

На горы тянуло смотреть и смотреть. И в первое время Алина буквально зависала — делала что-нибудь во дворе и неожиданно, не желая того, ловила их взглядом и обмирала. Вернее сказать, созерцала.

Для неё, выросшей на равнине, где и десятиметровые бугры — поросшие травой терриконы — называют холмами, а с недавних пор — высотами, горы были чудом. Не меньшим, чем море...

На юго-запад от Знойного тянулись овраги и балки, по склонам которых рос виноград. На северо-восток же уходила настоящая степь. Правда, недалеко: проедешь километров двадцать, и тоже начнутся овраги, спуски-подъёмы, русла высохших рек, а вдоль них — сёла, деревеньки, теплицы, поля клубники, персиковые, сливовые рощи... Нет однообразия, нет бесконечности. И хорошо.

В Знойном Алина занялась тем же, чем занималась дома, — маникюром, педикюром, эпиляцией, стрижкой. Открыла собственный салон.

Ну, “салон” — это громко сказано: принимала клиентов у себя. Для этого оборудовала одну из комнат.

Пришлось побегать, чтобы получить лицензию. Спасибо медобразованию и опыту работы. Оформилась индивидуальным предпринимателем на упрощёнке, и понеслось...

Да, на её удивление — понеслось. Оказалось, до неё никто в округе этого не делал. Даже парикмахерской в Знойном не было, женщины и мужчины ездили в город. А тут специалист появился под боком.

Сначала — местные, потом поехали жители Михайловки, за ними — из более отдалённых сёл. В итоге график сложился такой плотный, что руки немели. Хорошо хоть Иришка росла спокойной — сидела в соседней комнате, играла с игрушками или смотрела мультики. А в три года Алина отдала её в садик.

Впрочем, пыталась не зарабатываться. На первых порах часто бывали на море. Подстраивались под автобус, который заходил к ним, а потом ехал в Михайловку. А от остановки в Михайловке буквально несколько минут медленным шагом — и пляж.

Путь к морю через парк, живописный, с кипарисами, туями, платанами. Даже в жару в парке сохранялись тень и прохлада.

Возле пляжа в сезон работали ресторанчики, закусочные. Потом, в ковид, закрылись, а когда он пошёл на спад, произошли другие события, из-за которых отдыхающие, готовые сорить деньгами, сюда не ехали. Отдыхающие были, но или пенсионеры по программам долголетия, или школьники-юнармейцы. В общем, ресторанчики, будочки “Вода, янтык, чебуреки” стояли брошенные и жалкие...

Да, в то время бывали на море раз в неделю, а иногда и чаще. Алина расстилала на песке пляжный коврик, дочка училась бросать в воду камешки, копала совком песок. Море накатывалось на берег мелкими и ленивыми волнами. Правда, раза два попадали в шторм: в их Знойном — тишина и спокойствие, в парке Михайловки — тоже, а спускаешься на пляж и видишь: море буквально бесится. И ветер там, и зябко, и даже солнце куда-то делось. Но и шторм был прекрасен.

Море Алина любила. Вернее, была уверена, что любит, когда жила от него в нескольких сотнях километров. А теперь... Считала его чудом, не меньшим, чем горы; каждый раз, видя его даже издали, испытывала удивление, восторг, но когда стала часто бывать возле него и в нём, хотя бы и у самого берега, сказать: “Люблю море”, — вряд ли смогла бы. По-честному, искренне. Любят его наверняка только те, кто вырос рядом с ним. Да и то...

Это чудо, чудо, конечно. Как-то раз в марте Алина увидела вдали дельфинов и завизжала, как девчонка, подхватила дочку, тыкала пальцем в ту сторону, где выпрыгивали из воды чёрные дуги их спин. Но это не аттракцион, не место развлечений и сюрпризов — море, это другой мир, иногда откровенно, а часто скрытно враждебный. Во всяком случае, мир, не предназначенный для человека. Человеку дана суша, и то не вся, а плоская или с пологими горами. Море же — царство другой цивилизации. Сухопутные существа для него чужаки, оно их может заманить, а потом обязательно постарается погубить. И словно говорит другим: “Не лезьте ко мне”.

Раньше мало кто селился на побережье — слишком часто вода приходила валом, смывала поселения. Если уж строили причалы, дома, то в укромных бухтах, заливах, где стихия особенно не разгуляется. А купание в море — это вообще, как она где-то вычитала, недавняя мода. До того или огораживали часть мелководья, или везли морскую воду в бочках в бассейны и ванны. С моряками, рыбаками прощались, как с отправляющимися на верную гибель.

Да не только стихия пугает. Море вытягивает из человека силы. Посидел, полежал на берегу, покупался, а потом хочется спать, всё из рук валится... Отдых на море — это сомнительный отдых. Отдых, — скорее, воспоминание о днях, проведённых на море, а не сами дни.

И если поначалу Алина узнавала, сдаётся ли в Михайловке подходящее ей жилье на долгий срок, то вскоре оставила идею нового переезда. Хорошо знать, что море неподалёку, раз двадцать за лето и в сентябре съездить к нему на несколько часов, но жить вблизи не стоит.

А на третьем году произошли события, крепко привязавшие Алину с дочкой к степному Знойному.

Комнаты в доме, который снимали, были обставлены старой, в основном самодельной мебелью. Алина договорилась с хозяйкой, что привезёт свою, а эту уберёт в сарай. Наняла машину, грузчиков и, смотавшись на два дня на родину, привезла диван, шкаф, стулья, посуду... В общем, полфургона “Газели” вещей.

Когда собирала, когда грузили, везли, мучила совесть — вот, разоряет родное гнездо, — а буквально через две недели пятиэтажка, где она выросла, перестала существовать. Превратилась в груду кирпичных осколков, стекла, обрывков обоев… И совесть успокоилась. Наоборот, появилась радость, такая жутковатая радость: хоть что-то спасла…

А ещё месяц спустя за Алиной стал ухаживать Асим, тракторист местного хозяйства, которое до сих пор называлось совхозом. Непьющий, аккуратный, какой-то степенный, несмотря на свои тридцать с лишним.

Сочетание имён — Асим и Алина — ей понравилось.

Он был одним из первых её клиентов. Пришёл постричься, остался доволен и с тех пор приходил раз в два месяца. И вот через год с небольшим решил — или решился — завязать более тесные отношения.

И Алина ответила.

Потом, спустя время, то винила себя, то оправдывала... Если судить по книгам или по фильмам, то надо, конечно, влюбиться, потом долго испытывать и доказывать любовь, а в жизни... Всё сплелось в тот момент ответа: и желание быть с мужчиной, и неустроенность, и потеря квартиры, которую она до сих пор считала настоящим своим домом. И одиночество, и усталость от одиночества...

Она жила здесь почти в полном одиночестве: три-четыре клиента бывало у неё за день, а поговорить было не с кем. Даже с дочкой не поговоришь — она говорить только учится, да и не скажешь ей всего… Ещё какую-нибудь психотравму нанесёшь…

Асим жил в маленьком доме, как почти все местные. Приземистом, традиционно из двух комнат и кухни. Жил с матерью. Как обмолвился в одно из первых свиданий, чуть не женился, но невеста в последний момент уехала на поиски лучшей жизни. С тех пор ни слуху, ни духу. “Пропала”, — подытожил он с жестинкой в голосе.

Сам он эти поиски явно не одобрял, был трудягой. Немногословный и, как казалось Алине, надёжный. Пахал, боронил их каменистую рыжеватую землю, таскал прицепы с удобрениями, сеном, урожаем. И большего не хотел.

Может, оно и правильно...

На пятом или шестом свидании Алина не удержалась и перешла грань. Сама, первая. Погладила, потянулась... Потом ей это аукнулось.

Ещё через два месяца сыграли свадьбу. Скромную, почти стыдливую. Гостей мало, самые близкие, да и то только со стороны Асима. Её родные и подруги юности находились далеко, а здесь подруг она не нажила.

Боялась, что предстоят какие-то национальные обряды, а может, эти глупые и несмешные конкурсы под руководством пошляка-ведущего, но ничего такого не было. Съездили в город, расписались, выпили шампанского на крыльце загса, вернулись в Знойный.

Сидели за столом во дворе под старой корявой вишней, на которой висели последние поздние ягоды... Алина, против воли отключаясь от того, что происходит вокруг, наблюдала за этими ягодами. И две за время застолья сорвались, упали, слабо разбрызгав на посуду и скатерть багровый сок. “Отстирается со скатерти?” — подумалось зачем-то.

Были тосты, короткие, нечастые. Остро пахло тушёной бараниной, которую Алина не любила: у нее дома ели говядину или свинину, а в основном курятину; пили скупо, как бы ради приличия, лишь потому, что на свадьбах принято выпивать. Прикладывались, а не пили. И никаких поговорок и анекдотов, неизбежных на свадьбах драк и скандалов… Всё тихо, мирно, при этом безрадостно.

Раза три-четыре негромко кричали: “Горько!” Асим и Алина поднимались, целовались. Опять же скупо, сомкнутыми губами. У Асима были пухлые, яркие губы, и захмелевшую немного Алину — она прикладываться не умела, пила честно — тянуло целоваться по-настоящему. Но впиться в его губы было неудобно, неловко.

Ждала, когда закончится застолье. Чтобы Иришка, которой занималась, вернее, прятала в доме сестра Асима, уснула, и они с мужем — да, теперь уже с мужем — оказались одни в постели. И в то же время (а может, это потом наслоилось) она чувствовала: совершила ошибку. Не надо было ей выходить за этого человека. Счастья не будет.

Но если и возникало тогда это чувство, то слабое, похожее на сомнение взрослой, уже обжегшейся не раз женщины в том, что судьба дарит ту самую вторую половину. Тут впору усомниться, есть ли они вообще, вторые половины, существуют ли, возможны ли в принципе. Или это просто сказочка, в которую верят из поколения в поколение: вот найду вторую половинку, и заживём...

И ещё одно обстоятельство, привязывавшее её не только к посёлку, а теперь конкретно к Асиму, к этому двору с остеклённой беседкой, которую Асим уже пообещал отдать ей под маникюр-педикюр: хозяйка дома, который Алина снимала, резко повысила цену: людей из ставших небезопасными мест (уже нескольких) выезжало всё больше и больше.

Через несколько дней после свадьбы Алина с дочкой окончательно — точнее, на пять лет, — перебралась к Асиму и его матери.

Поначалу... Да, опять “поначалу”. Но таких “начал” оказалось в её жизни не одно и не два. Поначалу всё шло неплохо. Иришке отвели отдельную комнату, а мать Асима спала на кровати в углу большой, просторной кухни. Она рано вставала, поздно ложилась, обходилась без множества тех вещей, которые необходимы большинству женщин. Даже своей тумбочки или комода у неё не было. Она была уже почти старухой — Асима родила в сорок с чем-то лет, — молчаливой, сухой, суровой.

Она-то и стала причиной развала их только-только складывавшейся семьи. Словно бы выждав тот месяц, что принято называть медовым, она стала нагружать Алину работой, а потом и придираться по мелочам.

Чуть ли не каждый день ей надо было, чтоб невестка мыла полы во всём доме, её раздражали раскиданные игрушки даже в комнате дочери. Ну, а у какого ребёнка в четыре-пять лет они в полном порядке?

Невымытая сразу после еды тарелка вызывала ворчание, пустой бак для воды, сорняки на грядках, невзрыхлённая земля вокруг роз...

Да, всё больше дел по хозяйству становились делами Алины. Её работа воспринималась свекровью как забава, что ли. Хотя денег приносила — Алина вскоре заметила это — куда больше, чем зарплата мужа и пенсия его матери.

Календарной поздней осенью — но здесь было тепло и зелено — она забеременела. Сначала испугалась, а потом обрадовалась: теперь свекровь от неё отвяжется. И тут же испугалась снова: что за жизнь такая, если радуешься вот этому...

Асим, узнав, поднял её на руки и покружил. Поставил обратно на пол.

На следующий день они съездили в женскую консультацию, беременность подтвердили. На обратном пути Алина смотрела в окно на поля винограда, на колки — руслица высохших рек, — пирамидальные тополя вдоль обочины, на поднимающуюся к небу полосу моря, на висящее невысоко, не слепящее глаза солнце. И поверх всего — полупрозрачное отражение своего лица, узкого, скуластенького, с правильным носом и большими распахнутыми глазами. Короткие чёрные волосы — стрижка пикси. Длинная шея. И там, ниже, поджарое тело, размер груди А, размер обуви тридцать шесть. Она из тех, кто из девчонок превращается в старушек, минуя женщин, тётенек, тёток. Хотелось бы превратиться в старушку как можно позже.

Смотрела, думала, и не то чтобы хорошо ей было, а происходило какое-то отъединение от жизни. Вернее, не от жизни как таковой, а от этой, земной, нет — приземлённой, с массой лишних, глупых, пустых дел и забот, с раздражением, спорами — всем тем, что называют негативом.

Вспомнилось то ли со школьных уроков, то ли просто где-то услышанное: “Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда...”

Да знает, знает. Все знают если не труд, то заботу. И птицы, и зайцы, и волки. А человек без забот и этих вроде бы лишних, глупых и пустых дел, которые и составляют основную часть жизни, просто замёрзнет или умрёт с голоду... Вот сейчас хорошо — тепло, на деревьях и в земле ещё остались плоды, а завтра — холод, ветер, пустые ветки. Здесь и в плюс пять можно окоченеть. И как ты без запасов, без крыши над головой или с крышей, но без печки, без тёплой батареи...

Надежды Алины на беременность не оправдались — свекровь продолжала придираться и ворчать, причём тон ужесточился, а частота придирок увеличилась. Они изводили, не давали душе отдыха, ощущения уюта и защищенности. Свекровь обитала в центре дома, на кухне, и её нельзя было миновать, выходя из комнаты, проходя на улицу, в беседку. Беременность ещё крепче привязала (да что там — пришила) Алину к этому дому, но не в роли хозяйки, а в роли работницы. Наверное, какая-то давняя традиция, жестокий закон управлял поведением свекрови по отношению к ней. Дескать: ну, и куда ты теперь, брюхатая, кому ты нужна...

Состояние не позволяло ей быстро и относительно легко мыть полы, следить за огородом, в общем, выполнять дела по хозяйству. И зарабатывать становилось непросто — приходилось отменять или переносить приёмы из-за токсикоза, упадка сил, апатии. Алина ложилась и лежала. Свекровь заглядывала, производила горлом звук, похожий на презрительное хмыканье.

Дочка, если это были выходные, оставалась предоставленной самой себе. Смотрела и смотрела мультики в комнате. Воспитательницы в садике говорили, что она слишком спокойная — никакой инициативы, никакой фантазии. Скажут — делает зарядку, сидит за столом и слушает чтение вслух с постным лицом, играет вяло и скучно.

Приходилось преодолевать слабость, дурноту, подниматься. Пыталась расшевелить Иришку, но получалось слабо в таком состоянии. Да и вообще, — Алина давно это поняла — материнский инстинкт у неё слабый. Покормить, уложить спать, поднять, одеть — это она может, а играть, читать, разговаривать — не выходит.

Чтобы не слышать хмыки свекрови, она уходила в беседку, делала вид, что разбирается с инструментами. Алина купила туда масляный обогреватель, рассчитывая принимать там клиентов и зимой. Правда, близкое присутствие недовольной свекрови ощущалось и там.

Находиться в таком напряжении долго было невозможно, и она стала осторожно говорить Асиму, что неплохо бы им жить отдельно от его матери.

— Так мы никогда настоящей семьёй не станем, — говорила она.

Асим вроде как соглашался, кивал, вздыхал сочувственно. Потом, после пятой или какой-то ещё по счёту попытки обсудить это, она поняла: он просто уходит от разговора.

Её терпение лопнуло, и она потребовала решения.

— У нас так не принято — матерей бросать, — неожиданно твёрдо, прекратив кивания и вздохи, ответил Асим.

— Да кто же её бросает? Просто мы отдельно будем...

— Как — отдельно? В родном селе дом снимать? Меня люди засмеют.

Алина не сразу нашлась, что ответить. Да, действительно... Но идея пришла быстро:

— Свой дом построим. Или лучше второй этаж. С него море видно будет.

Асим согласился на второй этаж. Неохотно и с оговоркой: его зарплаты на жизнь хватает, но не на стройку.

— Постараюсь одна справиться, — сказала Алина как можно мягче, хотя внутри всё клокотало. — Маму предупреди.

У неё кое-что было подкоплено. Сама нашла фирму; приехали прораб и ещё какой-то человек, кажется, инженер, осмотрели дом, вынесли заключение: надстраивать невозможно, фундамент и стены слабые. Или сносить и строить с нуля, или делать пристройку, можно и щитовую с утеплителем — нынешние зимние температуры вполне выдержит. Остановились на втором варианте, прораб пообещал в течение недели прислать примерную смету.

Пока ходили, пока обсуждали, Алина натыкалась на взгляд свекрови. Свекровь смотрела так, словно это не строители, а покупатели, которые сейчас вручат Алине деньги и выгонят её, хозяйку, со двора.

Когда прораб с инженером уехали, Алина собралась с духом и подошла к ней:

— А вам Асим не говорил?

Свекровь взмахнула руками и со стоном или рыданием убежала в сад. Асим в это время был на работе.

Вечером, когда он вернулся, разыгралась сцена. Не скандал ещё.

Свекровь стонала и что-то говорила на своём языке, Асим её успокаивал. Тоже на своём.

— Нельзя так, — сказал потом Алине. — Нельзя чужих вот так пускать.

— Но ведь мы договорились! Я начинаю строить, а ты предупреждаешь мать.

— Маму, — поправил муж. — Маму.

Затем спорили о доме. Он говорил, что согласился на второй этаж, а пристройка — это неправильно, это как отделение от мамы, от семейного очага. Алина убеждала: дом старый, рано или поздно придётся строить другой. Что, если уж он так боится мнения соседей, можно сделать общую крышу. Его это, кажется, немного успокоило, но выяснилось, что придётся срубить два абрикоса, и он тоже застонал, как мать.

— Ну, а что делать?! — не выдержала и повысила голос Алина. — Ребёнок родится, как мы впятером в двух комнатах и кухне будем? Объясни, пожалуйста.

— Да, будет тесно... Да. — Асим обернулся к матери: — Ана, можно? — Наверно, специально сказал слово “мама” на своём языке, чтоб было душевней.

Свекровь дёрнула плечами. Неопределённо, как часто делал он: вроде и согласна, а вроде и нет.

Так или иначе, начали строиться. Казалось, и мужа увлекла идея хоть и относительного отъединения, а может, хотел, чтоб скорее всё закончилось, — иногда с зарплаты или аванса переводил ей десяток тысяч. (Потом ей это припомнилось.) Сама же стоимость пристроя по смете составила почти семьсот тысяч, не считая сантехники.

До самых родов Алина стригла, красила, ламинировала, эпилировала по десять часов в сутки. Схватки застигли её в беседке. Так и не успела докрасить ногти на ногах женщине из села Каменистое; больше та женщина к ней не приезжала.

Родился мальчик.

Это не стало сюрпризом — узнали за четыре месяца до этого на УЗИ. Здоровенький, рост и вес в норме. Асим радовался и первый раз перепил. Алину это даже обрадовало — таким душевным, хорошим стал, мягким. Поплакал немного. И всё повторял:

— Сын, наследник. — И на своём языке говорил, наверное, то же самое.

Назвали его нейтрально — Русланом. С одной стороны, как героя сказки Пушкина и известного шахматиста из родного Алине края, с другой — как местного деятеля, уважаемого в том числе и мужем, Руслана-аги.

Дали Алине отлежаться, прийти в себя, и продолжилось молчаливое, вернее, ворчливое давление: дом, огород, хозяйство.

И она взбунтовалась. На ней и так грудной ребёнок, дочка, стройка, на которую нужны деньги и деньги. Не может она через день да каждый день полы во всём доме намывать, рыхлить, рвать сорняки, мести двор, подсыпать крупу курам, следить, есть у них вода или нет.

Асим пытался убедить, что так принято, что жена сына обязана.

— Да в каком мы веке живём? — перебивала Алина; не кричала, а старалась убедить, что традиции не всегда бывают во всём разумными, что время изменилось. — Я ведь тоже работаю и, извини, получаю больше тебя.

Муж по своему обыкновению неопределённо шевелил головой и бормотал-гудел:

— Да, так. Но это нехорошо.

— Почему?

— Это нас отдаляет. Ты не совсем жена получаешься. Отдаляешься.

— О Господи...

Но действительно, переселившись в пристройку — две комнаты, крошечная кухня и душевая, — они стали явно отдаляться друг от друга. Асим всё чаще ночевал в их бывшей спальне. Сначала этому находилось нормальное объяснение: ребёнок часто просыпается, плачет, а мужу к восьми на работу. Здесь, на юге, рабочий день хоть в организациях, хоть у себя на участке начинался рано. Летом — так и вообще с пяти-шести утра люди выходили на поля, в сады, ехали на рынок... Потом же, когда сын подрос и его можно было укладывать в отдельной комнате (Иришка осталась в старой части дома), Асим по-настоящему в пристройку так и не переселился. С Русланом играл редко и недолго. И вообще, выглядел раздражённым, почти не разговаривал с ней.

Алина не вызывала его на выяснение отношений. К тому времени убедилась: мужа не любит, но и не ненавидит. Что ж, многие так живут, и она постарается. По крайней мере, от этой душащей тесноты избавились, у каждого есть свой закуток, у неё — своя плита, где хозяйка только она.

Да, в тот момент она была готова жить с Асимом почти раздельно. Пусть его недовольное лицо, пусть почти механический, как справленье нужды, секс раза три в неделю, разрывание между работой и детьми, готовкой еды. Терпимо. Но от этого “терпимо” часто хотелось плакать...

Наверное, есть счастливое однообразие. Одинаково хорошие, спокойные, тёплые дни. Без встрясок и неожиданностей. Да, наверное, существуют люди, тихо радующиеся такому однообразию. Хотя куда чаще однообразие плодит несчастных людей. Их однообразие делало Алину несчастной.

Эти осуждающие глаза свекрови при каждой встрече, напоминающий робота Асим... Её поражала его жизнь. В свободное от работы время он даже телевизор не смотрел, ничем не увлекался. Не пил, не курил. Хоть бы уж верующим был, ездил в мечеть по пятницам... Чаще всего он сидел во дворе под вишней и смотрел... Да непонятно было, куда он смотрел. В забор, что ли, на бродящих за сеткой-рабицей кур? Алина ловила в такие часы его взгляд: когда он не видел её, когда словно бы забывался, взгляд его был абсолютно пустым, как у неживого. Алине становилось не по себе, и она понимала: нет, долго это не терпеть не удастся.

Так продолжалось четыре года после рождения Руслана.

...Может быть, она решилась бы раньше, но не было сил и попросту времени. А в три годика сына взяли в садик, появилось время хотя бы подумать, выстроить план, начать готовиться.

Сначала хотела переехать в другое место. Были дальше от моря сёла и деревни, где сдавали жильё пусть и не дёшево, но посильно для неё. Листала объявления, прикидывала. Но тут (будто кто-то потусторонний услышал её мысли) увидела там же, в интернете: “Продаётся участок, 4 сотки, посёлок Знойный”. И номер телефона. Позвонила, дозвонилась, узнала: продают всего-то за полтора миллиона; участок на самом дальнем от центра и трассы краю посёлка. Владельцы давно там не бывали. Купили когда-то, живя за пять тысяч километров отсюда, думали строиться, но так и не надумали.

— Материалы золотые, без самолёта нам и не добраться — почти неделю на поезде, — говорила женщина в трубке с каким-то привычным сожалением. — Мы уж и забыли про землю. Наверное, она там теперь дороже стоит...

— Цены подросли, да, — осторожно подтвердила Алина.

— Ну, не жили богато, нечего и начинать, как говорится. Только — оформление всё за ваш счёт, если решите.

— Да, я понимаю.

И начался сбор бумаг. Межевой план, выписки, справки. Владелица земли, которую приходилось Алине беспокоить, раздражалась, вздыхала.

— Ох, когда это было... Постараюсь найти... Мы уж и забыли совсем...

“А земельный налог вам не приходил?” — хотелось спросить Алине. Но, может, не приходил. Тут особый регион, со сложной историей последних десятилетий. Да и покопаться если — а она пробовала копаться в прошлом, — сложным он стал ещё в древнегреческие времена.

Полутора миллионов у Алины, конечно, не было. Не было даже трехсот тысяч. Жалела денег, потраченных на пристройку — жила здесь теперь, как в опостылевшем съёмном углу... Можно, наверное, вложить в землю материнский капитал (но она решила его приберечь на строительство дома), взять кредит, правда, полтора-то миллиона ей нигде не дадут. Обратилась в один банк, в другой… В итоге одобрили восемьсот тысяч под шестнадцать процентов на семь лет. Без согласия супруга.

Документы готовились, а ещё полмиллиона нужно было где-то найти. Буквально найти. Заработать она не успевала, просить в долг не у кого... Взяла и спросила у одной из клиенток во время сеанса. Как раз сидели и ждали, когда корни волос у клиентки, прокрасятся.

Нет, не то чтобы спросила, а заговорила даже без мысли о долге:

— Замучилась я здесь, Светлана Павловна.

Светлана Павловна, немолодая, но моложавая, всегда хорошо одетая, приезжавшая на огромном “Лендровере” (жила в большом селе Бурлюк километрах в сорока отсюда), огляделась:

— Да, не ваш уровень. Вам бы на центральной улице настоящий салон. И учениц.

Алина грустно усмехнулась:

— Я не об этом. Верней, и об этом. Но... Замучилась со свекровью, с мужем, который у неё на поводке буквально.

— Пилят?

— Скорее, точат. Как жуки эти...

— Да-а, — Светлана Павловна вздохнула; по ней не видно было, что её кто-то может точить. А может, и точили.

— Хочу с детьми переехать. Нашла участок здесь же, возле оврага, но... но денег не хватает. Вот не знаю даже...

— А дорогой участок?

Алина замялась. Вот скажет, и Светлана Павловна купит его. Не себе, а для того, чтоб перепродать в полтора или два раза дороже. Не исключено, что этим она и живёт, и живёт неплохо... Да, могла бы спросить, сколько не хватает, а она — сколько стоит.

Но собралась с духом, назвала цену.

— А не хватает сколько?

— Пятьсот. — Голос Алины вдруг сел, получился какой-то сип.

— Пустяки. Могу одолжить. Обычно я против, но тебе — готова. Надо тебе действительно выбираться. Будешь строиться?

— Да. Собираюсь... — Алина была поражена таким разрешением непреодолимой, казалось, проблемы. — С земли надо начать, а потом и домик.

— Ты сможешь. Завтра привезу.

— Спасибо... Я верну...

— Надеюсь, что вернёшь. — И Светлана Павловна посмотрела ей в глаза и добро, и в то же время жутковато. И захотелось вернуть уже сейчас, чтобы больше с этим взглядом не встречаться.

Тайком от мужа купила участок, тайком арендовала жилой вагончик. Привезли, установили, подключили к водопроводу, который кончался шагов за двадцать до участка. Для этого пришлось купить бухту поливного шланга — на первое время и шланг сгодится.

Рабочие выкопали яму в углу будущего участка, сколотили из занозистых досок сортир...

Покупала, договаривалась, наблюдала, как устанавливают и колотят и всё ожидала, что муж заметит. Заметит и спросит: “А что происходит?” И она ему всё выскажет. Но он не замечал. Или не хотел замечать. И его мать тоже. И неужели никто им не сообщил, что делается на окраине их посёлка, в нескольких сотнях метров?

И вот приготовления закончились. Самое удобное время для переезда — май месяц. Осталось главное: сказать.

На работе у Асима была страда. Что-то сеяли, боронили ряды меж виноградом, персиками. Уходил он рано утром, возвращался поздно вечером. В такие периоды времени и сил у него не оставалось даже на любимое сидение во дворе. Приходил, здоровался с Алиной, трепал волосы сына, ел что-то у матери и валился спать в их бывшей комнате в старом доме.

Алина потерпела несколько дней и заказала “Газельку”. За эти дни накачалась и раздражением на равнодушие мужа, и жалостью к нему, в прямом смысле слова упахивающемуся так, что и душ принять не может. Как тут встревать с разговором, объявлять, что съезжает, забирает свои вещи, детей. Решила без разговоров и объявлений.

“Газелька” подъехала часа через два после того, как он ушёл на работу. Грузчики стали выносить стулья, стол, тумбочки. Свекровь застонала.

— Я своё забираю. С чем приехала, с тем и уезжаю.

— Почему? Зачем уезжаешь? — Сверковь очень редко с ней говорила, о чём-то спрашивала; Алина и забывала, какой у неё голос… Грудной, оказывается, красивый…

— А как в такой обстановке жить? Я не девчонка вам. Я тоже хозяйка.

Снова стон, свекровь убежала на кухню, и раздался её же, но совсем другой, повизгивающе-хрипловатый, голос: на своём языке она что-то рассказывала по телефону сыну. Повторялось “Асим”, “Руслан”.

Загрузились быстро. Какие-то мелочи, косметические инструменты Алина перенесла в вагончик в предыдущие дни сама... Свекровь спряталась где-то, попрощаться не получилось, да и не хотелось. С дочкой и с сыном за ручку Алина пошла вслед за “Газелькой”.

Муж пришёл вечером. Она ожидала скандала, готовилась дать и физический отпор, если потащит насильно обратно, станет отбирать Руслана. Но Асим был по-прежнему сдержан и малословен. Просил вернуться, натужно говорил, что всё ведь у них было по-людски, извинялся, вернее, объяснял: мало внимания им уделяет потому, что работа тяжёлая, устает. Кончатся дни посадки, вспашки, будут чаще на море ездить, в город, “куда скажешь”.

— Невыносимо мне там, Асим, — ответила она. — И тебя я не люблю. Не могу с тобой. Извини. Давай разойдёмся.

Он досадливо закряхтел, потёр тёмной, грубой рукой лицо. Постоял и пошёл в сторону своего дома. С тех пор или раза два в неделю, или раз в месяц, раз в два месяца приходил и просил. Получал одинаковый ответ и уходил.

Как только Алина съехала от мужа и подала на развод, у неё появились жалельщицы. До того все годы стригла, пилила, выщипывала почти в молчании и при молчании (нет, радио с позволения клиентов, бывало, работало — музыка, новости, снова музыка), а тут потоки утешительных и сочувственных слов.

Оказалось, что семью Асима недолюбливают, особенно его мать. Ну, и отец был крутой, вообще жили как бирюки. Дочери повыходили замуж и родителей почти не навещали, лишь одна из четырёх осталась в посёлке; у Асима была невеста, окунулась в атмосферу их дома и убежала.

— Представляем, представляем, сколько ты там натерпелась, — говорили жалельщицы. — Да что там — видели, ты сама не своя была в этой беседке...

“Ну, а что же не предупредили, когда замуж собиралась? Видели же!..” — хотелось закричать Алине.

Но она терпела — на работе нельзя.

— И как ты теперь? Бедная... Дом отсуживать будешь?

Она отвечала уклончиво. Не потому, что не хотела откровенничать, а сама не знала, будет или нет, и куда оно всё теперь повернёт… Вот и участок, если что, делить придётся — совместно нажитое в браке. Как его делить?

Да, ужасно — выброшенный на ветер почти миллион (теперь радовалась, что не успела обшить, вместо паркетной доски купила ламинат, не заказала кухонный гарнитур со встроенной техникой). Ужасно оказаться в вагончике, разделённом надвое: в одной половине — дети и её топчанчик, в другой — мастерская и кухня. Но земля под вагончиком уже её. Построит новый дом. Что ж...

Работала. С утра до ночи. Слава богу, дети росли, требовали меньше заботы. Покормила, одну отправила в школу на автобусе, другого отвела в садик. После школы дочка шла в Дом культуры, где сидела в библиотеке или занималась в кружке рукоделия.

Наведывался муж. Сначала однообразно просил вернуться, не позорить их с матерью, а потом перешёл к угрозам забрать сына.

— С какого хрена ты его заберёшь? — фыркнула как-то Алина; она огрубела за последние годы, сама кололась об иглы, наросшие в душе.

— С такого, — забурчал Асим. — С такого: живёте, как свиньи в сарае. Ни воды, ни туалета. Антисанитария, — выговорил это сложное слово с трудом.

— Вода на участке, сортир за времянкой. Не волнуйся, это ненадолго. Один дом построила, и второй построю.

Асим угрюмо настаивал:

— Пусть Руслан у нас живёт. Поживёт. Он мой сын.

— Нет. Не знаю, как ты, а мать... мама твоя его настраивает против меня. Приходи, играй, а туда не пущу. Нет.

— Где тут играть? Шагу не сделаешь. Кровати одни...

— Что ж, тесновато. Пока.

— Взял тебя... с ребёнком, поселил. Думал, жить будем. Прописал.

— Я отдала паспорт на выписку. Не беспокойся.

Примерно такие были их разговоры. Десятки разговоров. Коротких, без крика, но жёстких, холодных, будто эти люди не жили вместе пять лет, не целовали друг друга, не говорили друг другу ласковых слов.

А за пределами их разъединения и тлеющего конфликта разрастался конфликт большой и по-настоящему страшный. И то, от чего когда-то убежала Алина сюда, приближалось вновь. Будто искало её и её детей.

Сначала о его разрастании было известно лишь из новостей и сводок Минобороны, потом появились беженцы со своими жуткими рассказами, потом, иногда, по ночам, грохотало где-то вдали, как в грозу. А однажды завыло у них в Знойном, и мужской голос в громкоговорителях стал повторять: “Внимание, воздушная тревога!”

Выскочила из вагончика. Стояла в ночи, смотрела на небо, на посёлок с тёмными окнами спящих домов, судорожно пытаясь сообразить, что делать. Что делают при воздушной тревоге? Вспомнилось из фильмов про войну — надо в укрытие, бомбоубежище, подвал. Но нет у них здесь ничего такого. Некуда бежать, негде спрятаться.

Там, откуда Алина была родом, она сирен не дождалась — уехала раньше...

Сирена умолкла, голос прекратил повторять про тревогу. Наутро всё было как обычно. Алина сунулась с рассказами про свой испуг, смятение, но люди реагировали на это так, словно она говорит что-то неприличное. Лишь один из соседей объяснил коротко:

— Тут ведь аэродром недалеко. Туда летели. Сбили их ещё в море.

Были новые тревоги, и их она пугалась всё меньше и меньше. Гул и грохот, неизменно далёкие, тоже почти перестали тревожить. Действительно, что им тут надо, в маленьком безобидном посёлке? Дорогие дроны тратить на них...

Настоящий ужас она испытала тогда, когда, казалось, уже привыкла к тревогам, к ощущению, что небезопасно пусть где-то относительно близко, но их не тронут.

Ковыряла киркой глинистую, с камнями, землю под грядку, услышала жужжание, почти как у насекомых, а вернее, как у мотовеликов из её детства.

Многие пацаны из небогатых семей, где не могли купить мопед или скутер, сами или с помощью старших цепляли на свои “Туристы”, “Мински”, “Прогрессы” и даже “Орлёнки” моторчики, баки для бензина и гоняли по дворам. Потом на таких стали ездить старенькие мужчины.

Окунувшись в воспоминания, тёплые и мирные, немного смешные, Алина не сразу поняла, что звук идёт сверху.

Выпрямилась, щурясь, взглянула наверх — небо было белым от солнечного света — и стала искать источник звука. И увидела маленький серебристый самолётик. Он летел медленно, как авиамоделька из детства (в Доме детского творчества у них был кружок, где дети клеили самолётики, а потом запускали на тросиках над футбольным полем), без сбоев жужжал и жужжал. Но теперь жужжание было зловещим, оно несло смерть, разрушение. Алина инстинктивно присела.

А самолётик, будто заметив её, сделал дугу и стал приближаться.

“Меня? За что? Я ничего...” — замелькали вскрики в голове, а в горле стало горько и едко.

Отбежала подальше от дома-вагончика, где был сын, присела, накрыла голову руками. Ждала с ужасом и любопытством, как это будет... Как что-то там оторвётся, полетит к ней, ударит…

И одновременно прошлое проносилось в памяти. И так жалко было всего, так не хотелось черноты, конца. Не хотелось обрывать свою невесёлую, нелёгкую жизнь. Детей бы ещё раз увидеть, запомнить, ведь не запомнила навсегда...

Жужжание стало тише, и Алина удивилась, что её не убили. Зачем повернул тогда? Приподняла лицо — самолётик удалялся в сторону холмиков, за которыми был аэродром.

Встала. Ноги были тяжёлыми и дрожали, пальцы рук колол страх, в груди ещё билось и сосало, а мозг уже радовался, ликовал, что не случилось... Что вот стоит она и может смотреть, может кирку поднять, может побежать и обнять Руслана.

Но стояла и смотрела в ту сторону, куда улетел серебристый самолётик. Вот сейчас, сейчас полыхнет, загремит. И завоет сирена, и этот строгий голос начнёт повторять: “Внимание, воздушная тревога!”

Взрыва не было. Ни через минуту, ни через пять, ни через семь минут. Кудахтала несушка двора за три отсюда, противно кричала сидящая на проводе горлица. И Алине подумалось: “Зачем такой красивой птице природа дала такой голос?”

Опомнилась, побежала в вагончик.

Вечером выяснилось: это наши учатся управлять дронами. Алина возмутилась было — надо предупреждать! Зачем летать над жилыми домами! — но заметила, что все вокруг спокойны или делают вид, что спокойны, и замолчала.

Да, люди сохраняли, может быть, и большим усилием воли, спокойное течение жизни. Вернее, не спокойное, а... Но ведь есть такой призыв: “Соблюдайте спокойствие!” Вот люди его соблюдали. Но в каждом чувствовалась натянутая струна. Южная открытость, шутливость если и не исчезли совсем, то приглушились, заслонились этим самым наряженным спокойствием. Нет, точнее — напряжённой спокойностью.

Но хотелось снять её. Порыдать или повеселиться. И когда одна из клиенток, вдобавок и односельчанка, Валя Коваленко предложила поехать завтра ближе к вечеру в город, Алина сразу согласилась. И поняла — ждала от кого-нибудь этого самого приглашения-толчка.

— Только детей с кем оставить? — спохватилась. — Руслана боюсь со старшей оставлять. Вдруг что, она тоже ещё ребёнок...

— Давай я свою пришлю, — сказала Валя: у неё была племянница лет пятнадцати. — Она любит с детьми возиться.

И вот они поехали с Валей и ещё одной Алининой клиенткой, Ольгой, в город. Всем немного за тридцать, все безмужние, хотя Алина со своим ещё не развелась. Но уже и не жила с ним больше года. И так ей стало хорошо и легко в этом неказистом “Богданчике”, будто она в лимузине, нет (люки в потолке были приоткрыты, и надувал свежий воздух), — в кабриолете мчится к морю. И она молодая, и всё хорошо.

В городе она бывала часто, но всё по делам, а тут ехала отдохнуть. Племянница Вали останется ночевать у них, если что. Обратно вернутся — договорились — на такси. Так что можно отдыхать до поздней ночи.

Конечной остановкой автобуса была площадь Захарова. Наверное, какого-то адмирала. Здесь, в городе и его окрестностях, всё было связано с флотом, сражениями, войнами. И в бухте всегда стояли окрашенные в цвет штормового моря военные корабли.

Площадь Захарова — это окраина. Или, скорее, центр окраинного района. Своего рода выселки, что ли, отделённые от настоящего города широкой бухтой... Вокруг площади магазины, парикмахерская, отделения банков, рынок, а в центре — автостанция.

Для обитателей ближайших панелек и коттеджиков на склонах горок, мысов, балок это, наверное, сердце их местожительства. Большинство же выходящих из автобусов вроде бы и не замечают магазины, рынок, сами дома, торопясь на катер, который увезёт их на другую сторону бухты, в настоящий город.

До переезда сюда Алина была уверена, что катер — это большая моторная лодка, которая летает по волнам, задрав нос. А здесь катерами называли вместительные, неспешные теплоходики, которым больше подходило определение “речной трамвай”.

Ходит по расписанию одним и тем же маршрутом, внутри — сотня пассажиров. Примерно пятнадцать минут, и ты на другом берегу бухты. Катер-трамвай принимает другую сотню пассажиров и уходит обратно.

Алине досталось место у окна, и на протяжении этих пятнадцати минут она наблюдала, как вдалеке, на выходе из бухты в открытое море, ведётся строительство. Краны, баржи... Не сразу поняла, что, видимо, продлевают молы. Защищают бухту. Наверняка не запечатают совсем. Но ощущение возникло: запечатывают, отделяют от простора, от большого мира.

Осторожно посмотрела на людей рядом. Многие тоже смотрели в сторону стройки. И у всех лица были строгие, серьёзные. Ни удивления, ни сожаления...

Та поездка в город с Валей и Ольгой случилась в апреле. Туристов и вообще людей было мало, да и погода не очень-то располагала к прогулкам, сидению на скамейках и террасах ресторанчиков. Налетали порывы холодного ветра, солнце, уже жаркое, надолго заслоняли тучи. Алина боялась, что разыграется шторм, и катера отменят. Или — как называют это здесь — закроют рейд. Придётся на такси огибать бухту, а это и долго, и дорого.

Катер стал причаливать; мужчина в свитере ловко соскочил на бетон и накрутил канат на железный столбик. Как он правильно называется, Алина ещё не выучила. Знала: надо выучить. Всё в этом городе связано с морем, кораблями, матросской жизнью, у которой свой язык.

Вот есть здесь, чуть дальше, Артбухта. Ресторанчики вдоль набережной, иногда художники с мольбертами стоят, музыка звучит. Вообще — романтическое настроение в этом месте. И поначалу Алина была уверена, что если перевести на русский, то это Бухта Искусств. Потом узнала: да нет, не искусств. Артиллерийская бухта. Были здесь когда-то склады снарядов (или ядер), мастерские, где их делали... И все центральные улицы носили названия адмиралов, военачальников или просто моря — Нахимова, Суворова, Капитанская, Большая Морская...

В потоке людей Алина вышла из катера, прошла по причалу, стала подниматься по крутой, с высокими ступенями лестнице. Слева был деревянный настил, на котором сидели рыбаки. Они всегда здесь сидели... Пытаясь лучше узнать места, вблизи которых живёт, Алина прочитала в интернете, что именно отсюда уезжали в Константинополь белые в ноябре 1920 года. Сбегали по ступеням, всходили по трапам, оглядывались, наверно... Сто три года назад.

А теперь вот рыбаки. Что они здесь ловят? Вряд ли что-то серьёзное. Вон кошки возле них дежурят… Наверное, им улов и уходит.

Сам город Алина знала плохо. Только центр. Пыталась гулять, но быстро запутывалась в изгибающихся улицах. Свернул не туда и оказался как бы в другом измерении, на другом каком-то уровне. И вот перед тобой или крутая лестница вверх, или обрыв, на дне которого словно другой город, другое время... И она торопливо возвращалась, ходила по относительно прямым и широким улицам: Большой Морской, Ленина, площади Нахимова. А потом по ним же обратно, к катеру.

Но то, что видела она на этих улицах, в переулках, ей нравилось. Белые, словно сахарные головки, дома, какие, наверное, и должны быть на юге, у моря. Многие с узорами и лепниной, ажурными балконами, эркерами, полукруглыми окнами и прочими украшениями. Казалось, их строили давно, до всех революций, но, приглядываясь, на многих она замечала “1949”, “1952”, “1954”...

Да, было прохладно, и всё же весна чувствовалась. На Приморском бульваре цвели магнолии, распускались тюльпаны, сотни тюльпанов. Стоило ветру ослабить тягу, и сразу начинало припекать.

Прогулялись до парка с памятником маленькому Ленину. Сюда несколько раз Алина возила детей — катались на каруселях, прыгали на батуте, ловили пластмассовых рыбок на удочки-магниты, катались на пони. Сейчас аттракционы только оборудовали — готовились к сезону... Надо будет недели через две съездить с ними. Давно не выбирались.

Посидели на скамейке, покурили. Валя и Ольга всё поглядывали по сторонам, и были они чересчур наряженные, накрашенные. Сначала Алина не придавала этому значения — сама хоть и привела себя в порядок, но, конечно, без фанатизма, — а теперь догадывалась: ищут, с кем бы познакомиться.

Посидели, видимо, ничего не высидели, и Ольга резко поднялась.

— Пойдёмте обратно. На бульваре хоть жизнь какая-то.

Завернули на рынок. Алина собралась было накупить фруктов — у них в Знойном были в продаже, но не такие, — подруги остановили:

— Ну, и как ты с сумкой гулять будешь? Мы же гуляем.

Не стала спорить. “Если что, на Захарова успею. Там рыночек тоже приличный”. Да, подруги стали скисать — никто не подходил, не знакомился, праздника жизни не чувствовалось, — так что, самое позднее, вернутся на последнем автобусе. До него — Алина глянула на часы в мобильнике — ещё почти три часа.

Спустились к морю, но здесь ветер был сильнее и холоднее. Снова поднялись на бульвар и медленно пошли в сторону причала.

— Ну, давайте хоть поужинаем как люди, — предложила Ольга.

Прилично за тридцать, но такая, как говорится, кровь с молоком; Алина ей искренне сочувствовала: при всей её свежести, ей не везло на мужчин. И детей не было...

А Валентина хоть и моложе, но уже заматерела, на затылке — вдовий холмик. Она не вдова, но мужа нет. Два раза была замужем, оба раза неудачно. Дочке лет четырнадцать.

Решили идти в кафе “Момо”. Недёшево, зато чисто, просторно, всегда есть морепродукты, и главное — с высоты примерно третьего этажа роскошный вид на бухту, на открытое море. Ну, и от причала недалеко: пройти бульваром до площадки с фонтаном, выйти к площади Нахимова — и вот он, спуск к катеру.

Поднялись по короткой лестнице. С этой стороны, со стороны бульвара, “Момо” находилось чуть выше уровня улицы, а с той, что обращена к морю, действительно словно оказываешься этаже на третьем.

Внутри было людно. Будний вечер, несезон, но не только их троица решила здесь отдохнуть. А отдых без ресторана или кафешки — не вполне полноценный.

— Есть свободные столики? — спросила Валентина у девушки-администратора.

Та улыбнулась приветливо, почти радостно, но ответила отказом. Вернее, начала, было, отвечать:

— К сожалению...

— Барышни, может быть, к нам? — раздалось за их спинами. — Мы с товарищем вдвоём, а стол на четверых. Уверен, что ещё один стул нам организуют.

Это был молодой мужчина в военной форме. В камуфляже, но чистом, украшенном шевроном со стрелками и надписью “Войска связи”, российским флажком и нашивкой с фамилией: “Головин А.П.”

Алина заметила, как у Вали загорелись глаза:

— С удовольствием. Спасибо.

И они пошли вслед за Головиным А.П.По пути он журчал приятным тенорком:

— Я покурить вышел, смотрю — такие барышни. Жалко, думаю, если их завернут. Тут вон битком всё, а на террасу не выпускают. С первого мая, говорят... Вот, пожалуйста.

Из-за стола поднялся высокий, худощавый, с совсем не военным, каким-то инженерским лицом человек. На груди нашивка: “Хвощинский И.О.” Улыбнулся всем разом и остановил взгляд на Алине...

Знала она, читала, видела, как произносят в фильмах эти слова актёры: “Любовь с первого взгляда”, — и часто хмыкала в ответ. Не верила, считала дурным тоном, что ли, тех, кто их вписал в книги, в сценарии. А сейчас... Да и не любовь это, наверно, была, а другое... Ей показалось, что она уже видела этого человека, разговаривала с ним или перебрасывалась взглядами. И сейчас, оцепенев, пыталась вспомнить. И видела, что и он пытается вспомнить.

— Иван, ты, надеюсь, не против, — не спросил, а сказал утвердительно Головин А.П. — Кстати, позвольте представиться. Иван, старший сержант...

— Иван? — метнула вверх брови Ольга. — Староваты вы для Ивана.

— В смысле?

— Иванам теперь обычно лет по десять...

— А, да, да... В честь деда назвали. Он из прошлой моды на Иванов...

— Позвольте продолжить? — воспользовался паузой Головин А.П. — Я Андрей, вот так вот прозаично, тоже старший сержант. Мы связисты. Более точные сведения — военная тайна. А ваши имена, надеюсь, не тайна.

Ольга, решившая, видимо, не уступать Андрею в бойкости, хихикнула и перечислила:

— Валентина, Алина, Ольга. Не будем возражать, если проскочит уменьшительно-ласкательная форма.

Расселись, официант принёс стул, и Андрей воспользовался моментом:

— Не уходите. Барышни, вино, шампанское, что покрепче?

Без особых споров сошлись на бутылке красного сухого местного. У мужчин уже была водка в графине.

— Не боясь показаться нескромным, — сказал до того молчавший Иван (приветственные “Добрый вечер” и “Очень приятно” не в счёт), — предлагаю выпить за наш с товарищем отпуск. К сожалению, краткий. Но чтобы эти дни прошли... хорошо, в общем.

— С удовольствием!.. Больше радости вам, мужчины!..

Приятно провели два часа — Андрей острил, Ольга с Валентиной не отставали. Разговоры ни о чём, но с намёками на так называемую клубничку. Со стороны это наверняка могло показаться пошлым и смешным — не очень-то молодые люди друг к другу подкатывают, — но как иначе завязать отношения в компании?..

Иван и Алина тоже не сидели молча, хотя куда больше говорили их глаза. Их отношения завязывались в тишине.

Мужчины рассчитались, запретив “барышням” (словцо Андрея Алину царапало, но приятно) принять в этом участие, все вместе вышли на улицу. Ветер, как часто здесь бывало, с заходом солнца прекратился, стало не то чтобы тепло, а уютно, хорошо.

Иван и Андрей закурили; женщины, не сговариваясь, не стали доставать свои сигареты. Стеснялись, что ли. Алина, по крайней мере, стеснялась. Не хотела, чтобы Иван видел её курящей.

— Погуляем? — предложил Иван и посмотрел на Алину.

— Почему бы и нет! — хохотнула Ольга.

Она явно нравилась Андрею и отвечала ему взаимностью, Алина и Иван очевидно для остальных залипли друг на друге, а Валентина оказалась лишней. Нет, оба мужчины обращали на неё внимание, но так, ради приличия.

Валентина мрачнела.

Алину все эти два часа тянуло позвонить дочке, узнать, как дела, но сдерживала себя, с какой-то эгоистической жёсткостью себя убеждала: всё нормально у них, не пропадут, дайте мне провести вечер в своё удовольствие.

А удовольствие было болезненным. Очарованность Иваном, это чувство, что они где-то когда-то виделись, узнали друг друга, пугала. Успела понять: не виделись и не знали, просто вот встретился тот, кто может стать её второй половинкой. Вернее, это и есть половинка, которая вдруг отыскалась. Да, это смешно, это пошло, как и любовь с первого взгляда, но это так.

Пошли в сторону причала, но по дуге. Вдоль набережной. Впереди Андрей с Ольгой и чуть в стороне, на сейчас огромный метр, Валентина. За ними, дружно отставая, Иван и Алина.

— А ты здесь живёшь? — спросил Иван.

Ещё за столом они все договорились обращаться друг к другу на “ты”, и так же, но уже негласно, избегали разговоров о личном. И вот он спросил.

— Здесь... Но не в городе. Посёлок... километрах в тридцати...

— А что за посёлок?

— Знойный. Ты, наверно, не знаешь. А ты откуда?

— Ты тоже вряд ли знаешь. — И он назвал какой-то населённый пункт; это было короткое и нерусское слово.

— Это где такое?

— Там, в Сибири... Скучное место. Интернет устанавливал, кабели тянул, всё хотел свалить куда-нибудь. И вот... Никогда не думал, что таким образом море увижу. Сейчас... только не распространяйся, пожалуйста... на локаторе сидим. Месяцами. Из одной тоски в другую.

— А знаете, как этот мост называется? — громко спросила Ольга. — Мост Влюблённых. Войну пережил. С ним много примет связано.

— Да? — наигранно, как-то чересчур удивился Андрей. — Каких?

— Если под ним пройти, держась за руки, — никогда не расстанешься.

— А ещё? — спросила Валентина нехорошим тоном.

— Друзья, давайте сфотографируемся, — предложил Иван. — На память.

Идею шумно поддержали, спустились под мост, где переливались разноцветные огни — зеленый, синий, красный... Выстроились полукругом, так, чтобы сверху был виден герб города; Иван сделал несколько снимков на телефон. Потом вспомнили, что сам Иван не увековечен, оглянулись на Валентину. Она всё откровеннее становилась лишней в их разбившейся на пары компании.

Валентина вспыхнула, потом взяла себя в руки и сняла подруг и их ухажёров.

— Теперь на мой! — попросила Ольга.

— И на мой, пожалуйста, — Иван.

Алина предложила:

— Лучше выслать. “ВКонтакте”, например.

Сказала это и почувствовала, что краснеет. Прозвучало явным намёком на продолжение отношений.

Но, кажется, никто так не воспринял. Или восприняли как само собой разумеющееся. Оживлённо стали искать друг друга в сети.

Потом мужчины проводили женщин на пристань. Стояли возле турникета — до катера оставалось минут десять — и неловко молчали. Даже Андрей не балагурил и не острил.

В детстве Алину отдавали летом на месяц в лагерь. Недалеко от города. Первые недели две уходили на знакомство с ребятами. Не формальное, а настоящее, когда с одними возникает дружба, а с другими — скрытая или открытая вражда. И когда эта маленькая лагерная вселенная приходит в порядок, оказывается, что уже нужно разъезжаться. И происходят эти тяжёлые прощания со слезами, клятвами не забыть, писать, встретиться будущим летом... Нет, нет, раньше! Потребовать у родителей привезти, отдать на следующий месяц... А через неделю, две, три и имя друга или подружки забылось. Другие люди, новые впечатления…

Сейчас же она понимала: никакие другие люди и впечатления не дадут забыться этому вечеру, не сотрут из памяти немного неуклюжего, какого-то не совсем от мира сего Ивана, высокого и худого, в камуфляже и с невоенным лицом. Прощались сдержанно, дежурными фразами: “Приятно было познакомиться”, — “Спасибо за приятно проведенное время”, — “Удачи!” — а внутри рвалось и требовало сказать живое, настоящее. Или просто обнять, прижаться.

Пискнули турникеты, пропуская женщин на причал. Оглянулись, махнули рукой. Катер замычал сиреной, и побежали.

Дома всё было благополучно. Дети спали, племянница Вали тоже, на Алининой кровати. Алина разулась, осторожно разложила в кабинетике-кухне кресло (порадовалась, что купила когда-то не простое, а с откидной спинкой), легла.

Ноги гудели, голова была от похмелья тяжёлой, спина ныла. Да, это не в двадцать лет с гулянки уставшей, но свеженькой приходить. Юркать под одеяло и мгновенно засыпать...

Нащупала на этажерке — старой, бабушкиной, из родной квартиры — телефон, поставила будильник на пятнадцать минут восьмого. Утром дочку надо в школу отправлять, сына — в садик. И первый клиент в десять утра.

Лежала и чувствовала, как вместо отдохновения её опутывает колючей проволокой тоска. Изнутри лезет, растёт, корябает когтями. И посёлок Знойный стал казаться ей сейчас не благодатным южным местом, почти курортным, а кучкой домов в степи, скорое лето — испепеляюще жарким, отупляющим, сеющим головную боль и постоянное чувство жажды. Угрожающее тепловым ударом, солнечным ударом, инсультом, инфарктом…

Хотелось убедить себя, что хорошо здесь, климат отличный, и по сравнению со многими посёлками, сёлами, городами Знойный намного безопасней и удобней, комфортней для жизни, но — не получалось. И слёзы копились в глубине глаз, и рыдание закипало.

Вот здесь, на краю посёлка, она и скиснет, состарится. А что ждет её детей? Как они будут учиться в колледже или институте? Вот так ездить каждый день по сорок минут в город и обратно? Общежитие им не положено будет — формально-то городские.

Сама она... Ну, ещё десять, пятнадцать лет проработает маникюршей, парикмахером, а потом? Кто видел пожилых маникюрш? Кому к ним интересно идти, ехать?.. А если её действительно инсульт хватанет — давление, чувствует, скачет. Надо бы измеритель купить, но денег жалко — каждый рубль старается на погашение долгов и на строительство дома откладывать.

После бурного начала — вложила в строительство материнский капитал — дальше дело шло медленно. Скапливались пятьдесят-семьдесят тысяч — покупала материалы, вызывала бригаду. Ещё и приезжали не сразу, после уговоров — мелкие заказы. Кочевряжились, переносили сроки... Сколько дом ещё строиться будет… До холодов вряд ли успеют въехать. Вряд ли. Но, может... может получится...

Уснула, но и во сне думала про то же: подсчитывала, какую сумму можно зарабатывать, если напрячься по-настоящему; расстраивалась, что вот купила не так давно гель-лак, тот же самый, каким пользовалась много лет, но в этот раз другого производителя (прежний ушёл с нашего рынка), и этот гель-лак стал сползать с ногтей через три дня. Пришлось выбросить, а женщинам делать маникюр бесплатно: её ведь косяк.

Утром продолжились будни. Умыть, накормить и отправить детей в школу и в садик, самой помыться с помощью двух тазиков нагретой на плитке водой, позавтракать, прибраться в домике-вагончике, подготовиться к рабочему дню...

Без пяти десять подъехала знакомая машина — вишнёвая “Лада”. Это была Серафима из Михайловки. Маникюр, педикюр, мелирование. Жаловалась по телефону, что волосы выцветают на солнце. Сама она то ли из Петербурга, то ли из Екатеринбурга, немного старше Алины, но моложавая, миловидная, мелирование, наверно, ей пойдёт... Бывает у неё примерно раз в полтора месяца, но периодами: подолгу живёт здесь с мужем и дочкой у родителей. Недавно дом построили. Говорит, просторный, будет родовое гнездо. Хотя, конечно, тревожится... Все тревожатся, хотя многие не подают вида.

Поулыбались друг другу, Серафима рассказала, какие хочет ногти на руках, на ногах. Приступили. Постепенно как-то, но как всегда с усилием, стали обмениваться новостями. Алина рассказала, что вчера ездила с подругами в город, хорошо погуляли; Серафима — что муж сдал в издательство новую книгу (он у неё литератор), что вчера на собаке клеща обнаружили и долго вытаскивали...

Алина не обратила внимания на звук ещё одной машины, который оборвался рядом с её участком; вздрогнула от громкого вопроса за дверью:

— Хозяева, можно? — И стук костяшками пальцев.

— Да, входите, — ответила Алина с досадой. Сейчас начнётся: срочно постричься или ногти в порядок привести; когда сможете? Нет, не по записи, говорю же, срочно, на свадьбу еду, на день рождения… или у меня день рождения...

Вошёл Иван. И ещё не видя Алины, пригнув голову в невысоком дверном проёме, заговорил:

— Мне этот адрес дали. Салон красоты вроде должен быть... — Поднял лицо, замолчал, улыбнулся широко. Удивлённо и радостно. — Привет!

— Привет! — ответила Алина и тоже заулыбалась, но тут же спрятала улыбку.

Вернулась исчезнувшая на мгновение досада, к ней присоединилось замешательство: и что теперь делать?.. Была бы одна здесь… Да, была бы одна... Но в кресле сидела клиентка, и как при ней вести себя с ним? Он ведь не стричься пришёл...

— Привет, — сказала уже ровно, без радости, но и без неприязни. — Какими судьбами?.. Серафима, извините...

— Да ничего, ничего, — с излишней готовностью отозвалась та. Или Алине сейчас казалось, что и Серафима, и вообще весь мир следит за ней и за Иваном…

— Вчера в разговоре мелькнуло про салон красоты. Вот — нашёл.

Правда, взгляд его выражал растерянность. Видимо, не такой салон ожидал увидеть.

— Стрижка, бритьё? — спросила Алина.

Тон её стал недобрым, и Иван виновато качнул головой: да, плохо, что не предупредил.

— К сожалению, — продолжала Алина, пытаясь остановить себя, — сегодня весь день занят. У меня по записи.

— Ну да, понимаю. Что-то вот сорвался...

— Серафима, я на одну минуту, — попросила Алина.

— Конечно-конечно!

Вышла с Иваном на улицу.

— Алина, прости, — тут же заговорил он извиняющимся голосом, но и так как-то душевно, страстно, что ли. — Ничего не смог поделать. Если сейчас не приеду, то... Не умею я по телефону.

— Как это? — неожиданно для себя хохотнула Алина.

— Ну, то есть... Плохо получается. Привык короткими фразами, по делу. Давай я вечером или ты, может, в город...

— Я не смогу. У меня дети, двое. Вчера вот выбралась в кои веки. — Посмотрела на Ивана, стоявшего немного внаклон к ней, ловящего каждое движение на её лице, каждое не только слово, а звук, который бывает важнее и выразительнее слов. И так ей стало его такого жалко, и себя жалко, что она сказала: — Приезжай. Там в семнадцать двадцать отходит от Захарова. А последний от нас — в десять минут десятого... В общем, — вернула голосу строгость, — приглашаю на чай. Пока.

И не уточняя, куда он сейчас направится в их Знойном, что будет делать, вошла обратно в вагончик.

Не пропадёт. Сюда, кажется, на такси приехал...

День оказался долгим. Хоть и заставляла себя забыть о госте, но всё время вертелось в голове — да что вертелось… покусывало, — как познакомить с ним детей, как тут разместиться, чтобы напоминало нормальную комнату. О чём говорить? Как не перейти грань? Не повалиться в одну или другую сторону, руша или только-только складывающуюся жизнь на новом месте, по новым, теперь уже только её правилам, или это вспыхнувшее чувство к новому, но сразу ставшему таким важным человеку...

Сейчас казалось, что если бы он больше не объявился, то вчерашний вечер, их встреча остались бы приятным, пусть и с привкусом горечи воспоминанием. Встретились, провели хорошие часы и потерялись в окружающих тысячах, десятках, сотнях тысяч людей, в пространстве, времени, которое летит и засыпает прошлое днями, как песком… Но вот он вдруг приехал, неожиданно, утром, и теперь без него она не могла. И чем сильнее убеждала себя, что это не так, что просто устала, что хочет быть с кем-то... хм, с кем-то, кроме мужа... уверенность в этом только росла.

“Сучка ты, Алинка, ох, сучка”, — сердито усмехалась она про себя.

Ну, а что делать, когда не даёт покоя... Как назвать? Плоть?.. Хм, наверно. Но лучше — жажда любви. И такой, душевной, и телесной, конечно.

Где-то вычитала. Не в книге, скорее всего, — книги она открывала редко, а в последние годы так и вовсе времени и сил на них не было, — наверняка в интернете встретила, на какой-нибудь страничке, где собирают цитаты-афоризмы... Такое вычитала, такую мысль: человечество считает пристойными подробные описания битв, убийств, войн, но издавна запрещает описания того, как мужчины и женщины любят друг друга. Что-то такое.

Очень правильно. Убийство воспевается, а то, что ведёт к рождению новой жизни... Как оно?.. Табу.

Алина сердилась на себя и за то, что так тяжело формулирует свои мысли, так туго размышляет. А если понадобится говорить... Опять же... Ох, как её пришибало это “последние годы”... Да, в последние годы она очень редко давала себе волю размышлять. Спать, встать, кормить, есть, работать. На небо боишься посмотреть... Нет, не из-за железных птичек, а... Боишься, что засмотришься, и жизнь сорвётся с петель. Или на горы посмотришь... На ближайшее смотришь, заставляя себя не поднимать глаз.

В четыре, после уроков и кружка рукоделия, пришла дочка. Алина с порога отправила её в магазин — хлеб, картошка, зелень, курица, мороженое, торт на её выбор, хотя и так в доме почти всё было. Воспользовавшись получасом между приходом дочки и последним на сегодня клиентом — мужская простая стрижка и удаление натоптышей — привела себя в порядок.

Последний клиент — новый, незнакомый — оказался покладистым и нетребовательным. Стрижка устроила, при удалении натоптышей не вскрикивал. Остался сдержанно доволен.

Прибрала пятачок, служивший ей кабинетом.

— Я за Русланом, — сказала дочке.

Она никогда не употребляла это модное “Русик”.

— Приберись, к нам гость приедет.

Иришка взглянула на неё как-то необычно ярко... Да, этот двенадцатилетний человечек, сопровождавший её почти всю сознательную жизнь, — да, с её рождением и началась у Алины сознательная, действительно взрослая жизнь, — только сейчас, именно сейчас увиделся ей чем-то отдельным. Опять же... Субъектным, да?..

Во взгляде этом понимание, что придёт не Валя, не ещё кто-то из женщин, не тот, кого Алина несколько лет просила называть папой, а другой человек. Какой-то важный мамин гость.

Вернулась, покормила детей вчерашними макаронами с фаршем. И сама закинула в себя несколько ложек. Что там будет — на чай ведь пригласила. Откажется от серьёзного — не при нём же есть...

В начале седьмого увидела в окошко: идёт. В руке большая и явно нелёгкая холщовая сумка. Идёт не по-военному, а так, как-то слегка разболтанно. Можно решить, что выпивший, но она уже заметила, это у него из-за роста. Слышала, таких мужчин называют “жерди”. Вот вспомнилось и захотелось засмеяться тихонько, как в школе, когда видела смешное у одноклассников.

Дёрнулась было открыть дверь… Остановила себя — не надо. Дождалась стука.

— Да, войдите! — И услышала в своём голосе радость.

Чаепитие прошло благополучно. Дети не косились на гостя, вежливо и обстоятельно отвечали на его вопросы: в какой класс ходит дочка, в какую группу сын, нравится в садике или нет. Руслан ответил, что не нравится, но это для него как работа. Повторил слова Алины — несколько раз она говорила ему, когда капризничал: “У меня здесь работа, а у тебя там, а у Иришки в школе...”

— Я тоже в садик ходить не любил, — сказал Иван. — А теперь так иногда хочется... Кормят тебя, спать укладывают в определённое время, приглядывают… Теперь вот, — голос его как-то изменился, — попал почти в то же самое.

— Вы на войне служите? — спросил Руслан.

— Нет. На радиостанции. Хотя, конечно, участвую. Да...

— Торт кому-нибудь подложить? — Алине не хотелось слушать об этом. — Давайте ешьте. И мы купили, и дядя Иван принёс. Извини, как тебя по отчеству?..

— Да ладно... — Но почему-то спохватился, ответил: — Сергеевич.

— Как Тургенев, — вставила Иришка.

Иван одобрительно-оценивающе покривил губы:

— Знаешь, молодец. Читала его?

Она кивнула и добавила:

— Не нравится.

— Да? А что читала?

— Ну, рассказы эти, про охотника, который не стреляет. “Муму”... Скучно. И не всё понятно.

— Ничего, дорастёшь.

— Нет, она читает, — вдруг непонятно чего испугалась Алина. — Своё у них, в телефоне, — кивнула на лежавший на столе дочкин “Самсунг”, потёртый, с треснувшим стеклом. — Я смотрела, вроде ничего там такого… Пускай.

— У нас тоже своё было. По программе в школе не хотели, зато какие-то там “Болотные пираты”, “Мыс сокровищ” — запоем просто... А у тебя, — посмотрел на Алину, — какие любимые книги были лет в тринадцать?

— Да так... — пожала плечами, вернее, втянула в них шею и как-то так растерянно-смущённо застыла; пришло на ум назвать “Гарри Поттера”, но книги о нём она не читала, смотрела фильмы. — А! — спасительно вспомнила, — “Юшка”!

— Это чьё?

— Не помню писателя. Но я прочитала и потом два часа рыдала. Там про старика, которого все обижают.

Сказала это и добавила про себя: “Чего врать-то — учительница на уроке прочитала”.

Потом вышли вдвоём на воздух. Солнце клонилось к морю. Иван закурил, и Алина решилась достать сигареты. Он воспринял это нормально. Муж, помнится, постоянно кривился, видя её курящей. Старалась делать это реже и в стороне от него. Ныкалась, словно школьница.

— Слушай, — начал Иван неловко, — может быть, выпьем немножко? У меня вино с собой... и коньяк есть.

Она усмехнулась. Кажется, вслух, потому что он испуганно-удивлённо на неё глянул. Ругнула себя за усмешку, но тут же и оправдала: эти подкаты с помощью алкоголя её всегда злили. Тем более что из-за них попадала в истории...

— Завтра на точку возвращаюсь, — объяснил Иван. — Не знаю, на сколько. А там действительно, как в детском саду — каша и распорядок дня. Если вдруг случается что, личный состав в первую очередь на это, — молниеносно поднёс руку к горлу и щёлкнул, — проверяют.

Выпить хотелось. Но завтра тяжёлый день... Алина глянула на кое-где обшитый ДСП скелет дома. Кивнула:

— Хочешь, покажу? Строю вот. Может, к ноябрю удастся перебраться. Хотя бы детям комнату...

— Хочу, — оборвал Иван.

Затушили окурки в банке из-под кукурузы, Алина повела его между деревянных поддонов, груды обрезков досок и штабелей утеплителя.

Утром было муторно и тошно. Лучше бы просто посидели и выпили. А так... будто чистое измарали.

Больше года не была с мужчиной, и до этого долгое время не испытывала от близости с мужем почти ничего. Никакого удовольствия.

Вчерашнее на стройке, в том помещении с окном под потолком, которое должно в будущем стать душевой, тоже удовольствия не доставило. Торопливо, нагнувшись, держась за шершавую доску. Боялась, что дети пойдут её искать, что кто-нибудь заглянет, увидит.

За её спиной слышалось сопение, тяжёлое дыхание. И она тоже задышала, но не от удовольствия, а чтобы не показаться совсем уж бесчувственной. А когда уловила примешавшиеся к его сопению и дыханию ноты стона, зашептала:

— Только не в меня, пожалуйста. Не в меня.

Через несколько секунд Иван отпрянул. Между ног сразу стало прохладно; она выпрямилась и оправила платье. Оглянулась.

Он стоял спиной к ней и застёгивал свои камуфляжные штаны. Потом пошоркал ногой по полу. “Что он делает?” — подумалось ей, но тут же поняла, и стало противно.

Спустилась с недостроя по скрипящей доске, подошла к вагончику, закурила. Вскоре подошёл и Иван. Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой.

Улица была пуста. Окна в соседних домах темны. То ли никого нет, то ли не включают, чтобы удобней было подглядывать.

— Езжай, наверно, а то на автобус опоздаешь, — сказала Алина, хотя не знала, сколько сейчас.

— Да...

Это “да” как-то издалека прозвучало. Будто не стоявший рядом мужчина произнёс, а из степи долетело. С гор принесло. Как эхо — обрывок чьей-то фразы или сл’ова... В тёмно-синем небе уже светила яркая точка звезды. Она всегда там была, даже в пасмурные ночи. Сколько раз Алина хотела узнать, что это за звезда, но всё время забывала... И вот как кто-то сказал на неё посмотреть. И это, казалось, оттуда донеслось: “Да…” Бесцветное, бессильное, неживое: “Да…”

— Я за сумкой зайду? — спросил Иван. — Вино оставлю. Может, пригодится. Или... — Посмотрел на неё тепло, хорошо так: — Или вместе когда-нибудь… Может, представится случай.

Теперь ей пришлось сказать:

— Да.

Вернулись в вагончик; Иван сказал детям, что классный дом они строят. Вынул из сумки две бутылки вина. Белое и красное сухое, с грузинскими буквами на этикетках... Попрощался и ушёл.

А потом — мытьё посуды, умывание детей. Укладывание. “Тихо! Всё! Спать!” И сама повалилась, даже не умывшись. Сунула руку между ляжек, сдавила. Прикусила подушку...

И вот утро. Муторно, тошно. Стыдно, словно натворила вчера во хмелю — не так, чтобы кто-нибудь пришёл разбираться, но наверняка станут коситься. В первую очередь, сама на себя будет коситься…

Особенно жёстко, не терпя даже намёка на сопротивления, собрала и отправила детей в школу и садик. Как-то остервенело подготовила кабинетик. Со стороны наверняка нормально всё устанавливала, дезинфицировала, раскладывала, а внутри дёргалась.

Присела, прикрыла глаза, стараясь настроиться, успокоиться. И тут стук. И без её разрешения дверь распахнулась. На пороге — Иван.

— Зачем ты опять? — вскрикнула зло и с болью; реальность посыпалась, как эти квадратики в компьютерных играх.

— Извини, я на минуту. — И не входя, он поставил на порог пакет. — Детям подарки. Передай, а? Всё, машина ждёт.

И побежал, нескладный и неловкий, как-то в стороны подбрасывая ноги.

А к вагончику уже подъезжала легковушка неизвестной Алине модели. Первая из четырёх клиенток на сегодня.

До обеда продолжала злиться, понимая: злится неискренне. Вернее, не на Ивана злится, а на обстоятельства. На занятость свою работой, на то, что его увезли. Только вот встретились, только случилось и могло бы пойти дальше, развиться, завязаться, а вместо этого — пакетик с чем-то. Детям подарки... Не хотела заглядывать. Как подачка за вчерашнее... Но ведь детям, он сказал. Детям подарки.

Появился и исчез. Надолго? Может быть, и навсегда. И не по своей воле. Хоть и сравнивал с детским садом, но... Везде теперь опасно. Эти железные птицы до Москвы долетают, до Урала...

Приехала дочка. Алина ничего не сказала про пакет. В начале седьмого забрала сына из садика. И тогда уже, после ужина подняла пакет из-за кресла, поставила на стол.

— Вчерашний, — начала и споткнулась, — Иван Сергеевич, который вчера был, привёз вот. Подарки. Он на службу уехал. Посмотрим?

— Да! — оглушительно вскрикнул Руслан.

Захотелось осадить его, но ведь сама же спросила, предложила. Обрадовался ребёнок. Обрадовался ожиданию.

Достали сначала большую коробку с надписью “Руслану”. Внутри оказалась машина на радиоуправлении. Батарейки вставлены, и сын тут же стал гонять её по вагончику. Машинка жужжала, стукалась о ножки стульев, стола, кресла, о стены, шкаф...

— Иди, пока не стемнело, в новом доме гоняй, — велела Алина; вспомнила о вчерашнем, передёрнула плечами. — Только никуда оттуда. Понял?

— Ага!

В другой коробке, с надписью “Ирине”, был смартфон “Самсунг”.

— Ничего себе, — Алина кашлянула; взяла свой, быстро нашла в интернете модель подаренного. Почти сорок тысяч. — Ну и подарочки.

Увидела испуганный взгляд дочки. Сказала:

— Да бери, бери. Что я, побегу возвращать... И где его найдёшь...

Но решила написать ему в соцсеть. Поблагодарить, но и... Не такие они бедные.

В пакете был ещё сверток. Подарочная упаковка, розовая ленточка. “Как приданое новорождённым”.

Развязала, достала фотографию в деревянной рамке и под стеклом. Их компания на фоне моста. Вся — даже Валентина оказалась. Фотошоп, что ли?

Смотрела и смотрела. Позавчера всего-то случилось, а казалось... Да ничего не казалось, просто много за эти неполные двое суток произошло. В основном, внутри неё — мысли, фантазии, слёзы, которые приходилось не лить, а глотать.

Только загнала сына обратно, отняла до завтра машинку, пришёл Асим. Наверное, специально так поздно, чтобы никого из клиентов уже не было. Взял Руслана на руки, потискал, опустил. Вынул из кармана ветровки две большие конфеты “Джек”:

— Держи. И сестру угости.

Руслан убежал. Асим посмотрел на Алину:

— Выйдем, поговорить надо.

— Давай здесь.

— Не могу при них о таком, — Асим кивнул в сторону детской.

— Хм, ну давай выйдем.

“Часто я усмехаюсь, — отметила про себя. — Людям наверняка неприятно”. Но сейчас хотелось, чтобы этому человеку, пока ещё официальному мужу, было неприятно. Хотелось, чтобы он куда-нибудь делся из её жизни. Взял и исчез.

“Но ведь сама с ним тогда... Сама его приручила”. И снова это “хм”, правда, кажется, уже беззвучное.

Темно. И холодно. И ветер. Не сильный, но дует и дует, мешает думать. Недаром раньше люди селились в ущельях. Там тихо.

— И что ты хотел сказать?

Муж смотрел тяжело и в то же время жалобно. Может, взглядом хотел всё сказать. Но нужны были слова.

— У тебя другой теперь?

Она ответила сразу, наглым голосом:

— Да. И что?

Пусть возьмёт и ударит. И будет настоящая причина развода. Не это “охлаждение отношений”, вызывающее у судьи лишь улыбочку.

— Как — что? У нас сын. И он видит? — Асим говорил через паузы, бросал в неё эти короткие фразы-камни. — Так нельзя. Если другой — отдай сына.

— Нет. Я его родила.

— Я пойду в соцзащиту. Они заберут.

Она не то чтобы испугалась угрозе. Не верила, что даже если приедут проверять, решат забрать. Тем более у неё есть аргумент — муж ничего не даёт на содержание сына. Но поняла: лучше изменить тактику. Смягчиться.

— Асим, послушай, я не могу с тобой жить. Говорила и повторяю... Не люблю. Извини. И с твоей мамой уж точно — она меня гнобит просто. Вообще прошлого не вернёшь. Давай разведёмся, пожалуйста. И будем жить как соседи. И Руслана буду отпускать чаще.

— Кто этот... новый? — спросил Асим, будто не было её просьб, признаний, предложений.

— Солдат. Воюет. За нас, и за тебя тоже.

Асим отвёл взгляд, помялся.

— Пожалуйста, давай разведёмся, — продолжила Алина. — Дай согласие. Видишь, я тебе неверна. Никаких претензий у меня нет ни к пристройке, ни к чему. Сама пошлину оплачу. Давай?

Он повернулся и пошёл по улице. Как-то слишком прямо шёл, как во сне или как ослепший. Она хотела его окликнуть, но испугалась. Услышит, очнётся, придёт обратно и схватит за горло. Раздавит.

Завтра был новый день, потом ещё и ещё... Каждый был длинным, вроде бы много в себя вмещающим, но оглянешься и увидишь: все они сливаются в безликое одноцветье.

Конечное, кое-что происходило. И дом постепенно строился, и дочка приезжала из школы не сказать, чтобы весёлая (весёлой она почти не бывала), а в хорошем настроении, а то и грустная или вовсе заплаканная. То двойка, то шутка какого-нибудь одноклассника… Сын иногда капризничал, не хотел идти в садик, а потом не хотел уходить: “Я ещё поиграю”. Клиенты и клиентки что-нибудь рассказывали, казалось, интересное и важное, которое через полчаса забывалось.

Самой ей рассказывать было, в общем-то, нечего. Первые недели упоминала об Иване, что вот познакомилась с хорошим человеком, а он через день уехал на службу. За подарки она его, конечно, поблагодарила; заглядывала в мессенджер и видела, что её сообщение он не прочитал. В сети не появлялся. Исчез. И она стала мысленно называть его ”Мимолётный”.

Ветер прекращался, бывало, на сутки и больше, и тогда становилось в природе совсем хорошо. Ещё не пекло, солнце было милосердно, воздух будто замер. Такая тишина, что, кажется, лечит собой нервы, душу, даёт силы, желание жить дальше. И как раньше, как в первое время здесь смотришь на горы, как на сказочную страну, хочется забраться повыше и море увидеть... Вот достроят дом, и будет видеть его каждый день. Специально выбрала проект с балкончиком и комнаткой под кровлей, где будет спать, когда позволит погода. Не слишком холодно будет и не очень жарко. А потом, даст Бог, сможет позволить себе для этой комнатки кондиционер.

А пока что купила бак на двести литров, шланги, и рабочие сколотили кабинку, водрузили на крышу бак. Получилась душевая. Вода закачивалась в бак из водопровода, согревалась, и можно было ополаскиваться. Слишком размываться не стоило — ямы под душевой не было, вода просто впитывалась в землю или стояла под деревянным поддоном...

В свободное от работы и домашних дел время копалась на участке. Заказала машину перегноя, сделала четыре грядки и посеяла редиску, морковку, свёклу, лук-батун, посадила клубнику, огурцы, арбузы. Купила на рынке в городе тридцать корней разных помидоров, посадила в то место, которое летом будет в самую жару часа два-три в тени от дома. Потом нужно будет купить укрывной материал, натянуть на колья, чтобы прятать посадки от солнца.

Мечтала, что вот достроят дом, вывезут мусор, и на оставшейся территории посадит она плодовые деревца. И появятся у них свои персики, свои вишни, черешни, гранаты...

Но мечтания очень часто омрачались воем сирен и голосом: “Внимание, воздушная тревога”. Следом булькал сообщением мобильник: “Угроза атаки БПЛА!” Паники и даже острого беспокойства уже не возникало — привыкла, но сон — а сирена обычно начинала выть поздно вечером или ночью — отбивало. И поневоле начинала думать о неприятном, тяжёлом. О чём же ещё думать под сирену?

Почти всегда тревога оканчивалась ничем. По крайней мере, в их районе. Иногда слышалось отдалённое грохотание, и было непонятно, взрывы ли это или где-то гроза. Убеждала себя: гроза, совпало с тревогой... А однажды случилось.

Завыло часа в два ночи. Алина находилась в так называемой фазе глубокого сна, долго не могла из неё выбраться: сначала казалось, что сирена ей снится, даже какой-то сюжет сновидения, с ней связанный, стал возникать. Потом поняла: наяву, но ещё какое-то время цеплял её сон, не сновидение уже, а именно сон, такой приятный, такой сладкий, ласковый. Подушка, одеяло, тепло...

Застучало, перекрывая сирену. Нестрашно, негромко, но как-то мощно, с оттяжкой; сразу пришло на ум: распарывая воздух. И громыхнуло. Громыхнуло намного сильнее, ближе, чем обычно. Но и не так, чтобы вскочить с постели.

Лежала с открытыми глазами, слушала. За шторой поблёскивало размытым светом, словно размахивали где-то в степи громадным бенгальским огнём. Глаза устали, прикрыла. Стала задрёмывать под сирену и стук, как она поняла, зенитных очередей. И тут громыхнуло снова. Оглушительно, резко: стекла задрожали. И потом — шипение. И уже почти беспрерывный стук зениток.

Сын заплакал, дочка звала:

— Мама!

Алина оказалась в их комнате — не осознала, как вскочила, как побежала.

Обняла Руслана на его кровати, потом обхватила правой рукой Иришку. Как защиту, пыталась натянуть на них троих одеяло.

Выло, стучало; пищали, ухали, верещали сигнализации машин.

Грохнуло ослепительно, оглушительно, казалось, над самой крышей вагончика. Иришка завизжала.

Что делать? Куда деться?.. Мелькали в голове инструкции: укрыться в том месте, где нет окон, сесть под несущей стеной... Нет у них несущих стен: стены и потолок из тонкого железа. Сейчас горячий кусок пробьёт его и вонзится сюда, в них — в комочек тел под одеялом...

И ещё грохнуло, но уже дальше. И сигнализации стали умолкать одна за другой. И стук сделался короче и реже. А потом и сирена с этим строгим голосом: “Внимание, воздушная тревога!” — прекратились.

Так они и уснули на одной кровати.

В конце мая у дочки закончился учебный год. Много троек оказалось. Плохо, конечно, но ругать её или читать нотации Алина не стала. Во-первых, сама училась не очень, а во-вторых, условия не вполне — мягко говоря — подходящие для выполнения домашних заданий, чтения, да и нормального отдыха. Тесно, часто посторонние люди, резвящийся после садика брат.

Что ж, переедут в новый дом, будет у неё отдельная комнатка, тогда можно и требовать.

Наутро после того налёта Алина всерьёз решила уезжать. Подальше, куда не долетают эти железные птицы, ракеты. Стала гуглить, где безопасно, и натолкнулась на новости — старые и свежие, — что тревогу объявляли за тысячу и больше километров от них. И долетало туда, поджигало заводы, разрушало жилые дома. Были убитые и пострадавшие.

А в Знойном ночного кошмара вроде и не заметили. Здоровались и шли дальше по своим делам. Никаких обсуждений ни в магазинах, ни в чате посёлка. Действительно, будто и не было. Может, из-за того, что всё и все уцелели. Погромыхало, как природная стихия, и улеглось. И вот снова яркое солнце, птицы заливаются, воздух чистый и вкусный.

И чувство необходимости бежать стало гаснуть, гаснуть. Она пыталась снова разжечь его, раскочегарить, но посыпались доводы против. И все разумные, весомые. Начиная с того, что если и продаст участок, за который ещё и не полностью расплатилась, с недостроем, то за сущие копейки, и кончая тем, что по-настоящему безопасного места сейчас найти, наверное, невозможно. Разве что в глухой Сибири, где нужно будет как-то и в чём-то зимовать.

Детский садик, слава Богу, на лето не закрывался. Просто четыре группы слили в две: младшую со средней, старшую с подготовительной.

Строители достелили крышу, почти закончили с утеплителем стен. Нужно было покупать сантехнику и инженерию; Алина экономила каждый рубль.

Муж после того разговора не приходил больше месяца, и это было хорошо, порой она про него забывала. Ну и пусть не даёт развод, проживут и так. Надеяться ей, скорей всего, уже не на что. Тридцать пять, с двумя детьми... К тому же, если с Асимом и его матерью что случится, то она станет одной из наследниц.

Мысль эту она гнала от себя, стыдилась её, хотя и убеждала: а что, это жизнь. Да, это жизнь.

Появился Асим, как всегда, без звонка, вечером. Но солнце ещё не зашло, даже припекало.

— Можно?

— Да, — Алина только что покормила детей, убирала со стола, дочка мыла посуду. — Проходи.

Он прошёл, достал из кармана две конфеты “Джек”, угостил сына, положил на стол для Иришки. Присел. Руслан не отходил, и Асим посадил его на колени.

— Извините, что не был давно. Работаю с утра до ночи. Виноград корчуем.

— Заболел? — без особого интереса спросила Алина.

— Кто?

— Виноград.

— Да нет... Старый, пора. Но кто его знает, что там дальше. — И он тяжко вздохнул.

— В смысле? — поневоле Алина стала втягиваться в разговор.

— Говорят, приватизировать нас будут. И совхоз, и завод. Законы поменялись, теперь государству нельзя арендованное использовать, а у нас, оказалось, много чего в аренду взято. Техника, винификаторы... — Алина отметила, как он без запинки произнёс это неведомое ей слово. — Теперь думаем, что там дальше, кому нас продадут. Может, и корчуем для того, чтоб тут что-то строить стали. В перестройку все виноградники извели, директор соседнего совхоза повесился. Много про это в детстве слышал... Теперь вот опять, может, то же...

Алина почувствовала жалость к этому большому, неумному, но работящему и неплохому вообще-то человеку. Конечно, их жизнь нельзя назвать счастливой, правда, во многом её испортила мать. Его. Она тоже, наверное, не столько плохая, сколько со своими правилами, традициями. А Алина не хотела их соблюдать.

— Чаю выпьешь? — спросила.

Муж поднял на неё большие усталые глаза.

— Не хочу чаю. Руслан, иди поиграй. — Спустил сына на пол, тот убежал в соседнюю комнату. — Хочу, чтобы вы вернулись.

И Алинину жалость сразу залило раздражение.

— Давай не будем опять... Я сказала: мы не вернёмся. Если хочешь, — неожиданно для себя предложила, — помоги дом достроить, и будем в нём отдельно. Без твоей матери, сами по себе.

— Мой дом там. Там и отец жил, и дед. Дед его построил для меня, моей семьи. И это позор, если я уйду.

— Ну видишь… А я не хочу жить по вашим правилам. И давай не будем больше поднимать этот вопрос. Закроем раз и навсегда.

— Не закроем, — с угрозой ответил Асим. — Мой сын будет жить в моём доме.

— Может, и будет. Когда меня не будет, — зло сказала Алина, потом уж осознав, что как бы намекнула мужу на возможность разрешения их конфликта так: чтоб её не стало.

После этого несколько дней ходила, оглядываясь, спала беспокойно, тревожно.

Ну а что, начинало свербеть внутри, может, это самый подходящий вариант. И та тоска, что часто нападала, кусала, придавливала, лишая сил, обрела словесное обличье: надоело. Действительно, ей надоела эта ежедневная борьба, повторяющиеся снова и снова дела, движения, мысли. Ногти, натоптыши, мозоли, волосатые или плешивые головы, лохматые уши, щетина на ногах... Иногда, но всё чаще и чаще, тянуло что-нибудь вытворить, выбрить, например, на затылке букву “х”.

Дети… Она их, конечно, любила. Нет, не так, неподходящее определение. Кошка вряд ли любит своих котят, корова — своего телёнка, курица — цыплят. Здесь не любовь, а нечто, наверное, более сильное... Она не представляла сейчас и в ближайшие многие годы своего существования без них. Но когда-то это закончится, они уйдут в свою взрослую жизнь. И она останется одна. Будет с этой проклятой тоской ждать, когда навестят, привезут своих детей, если, конечно, решат их завести. А если не уйдут, то ещё хуже. Она станет — куда от этого денешься? — кем-то вроде Асимовой матери, а её Руслан — кем-то вроде Асима…

Ну вот мечта — дом достроить, участок облагородить. На это тратит большую часть денег, которые достаются ей тяжело. Да, тяжело. Сжигает её эта работа по десять — двенадцать часов. Мозг сжигает, вытравляет его. И физически устаёт — руки всё чаще болят и отекают. Полезла тут в интернет, вычитала, что это симптомы периартрита. Может, и не он. Нужно собраться, съездить на приём к врачу. В платную. В бесплатных такие очереди повсюду, или талончики на два месяца вперёд разобраны.

В городе она с того апреля была раза три. Два раза с детьми — погулять — и раз-другой — за инструментами, лаками, спреями. Доставкой, ясно, дешевле, но тот случай с гель-лаком приучил изучать всё на месте, покупать у проверенных поставщиков. Проверенные и настоящей санкционкой торговали.

Валентина погулять в город её больше не звала, хотя, кажется, сама ездила. Но безрезультатно, а может, с тем же результатом, что и у неё, Алины... Ольга с Андреем тоже не сошлись: Андрей пропал вместе с Иваном. Мимолётные…

Самой же, одной, отправляться охотиться, сниматься, как это называли в школьном подростковье хамоватые пацаны (идут девочки по улице, и какой-нибудь осклабится навстречу: “Шо, сымаетесь?” — и хохот в спину...) Да, ездить с такой целью было стыдно и противно. Лучше уж одной. Или с Асимом. Нет, без. Нельзя переступить этот барьер, который установила для себя когда-то. Ушла и ушла. Но, может, после смерти его матери… Да, может быть...

Но такие долго живут. А ей тридцать пять. Ещё несколько лет, и никто уже не будет нужен.

Нет, постой, сколько случаев, когда и старики сходятся, женятся. Любовь в шестьдесят и позже... Ну, там уж, наверное, какая-то духовная близость, а не телесное влечение. Но — спорила она с собой — откуда ты знаешь? Всяко бывает. И эти чертовы половинки когда встретятся — неизвестно. Вернее, известно где-то там, высшим силам. Могут и позабавиться, столкнув их в семьдесят лет.

Вот ей показалось — нет, она была уверена, — что встретила половинку в Иване, а он взял и пропал. Не по своей, кажется, воле. Обстоятельства.

Может, от того, что нагнетала в себе эти мысли, постоянно то злясь, то грустя, то тоскуя до ломоты в скулах и слёз там, за глазами, где-то в глубине головы, он объявился. Написал ответ на её благодарность за подарки спустя почти три месяца:

“Здравствуй. Прости, увидел только сейчас. Был в командировке. Сегодня вечером приезжаю в город на два дня. Увидимся? Очень прошу. Остановиться есть где. Если хочешь — отдельно. Мне очень важно тебя увидеть, поговорить”.

Первой мыслью было: “Объявился!” И увиделась в себе усмехающаяся тётка, блудный муж которой дал знать о себе, поскуливая под дверью.

Нет, это не её муж, и она не тётка. И разве неясно, что не по своей воле он исчез на такой срок. “Командировка” — теперь за этим словом очень многое может скрываться. И страшное тоже.

Она вышла из вагончика. На улице было пекло. Сухой жар давил, как в банной парилке с сухой каменкой. Вышла покурить, обдумать ответ, вообще решить, поедет или нет. И если да, то с кем детей оставит. Но от такого жара мысли остановились, хотелось одного — спрятаться.

Зашла за вагончик. Здесь была тень, но короткая — туловище в ней, а голова на солнце. До той тени, что отбрасывал дом, идти было попросту страшно, казалось, сгорит по пути. Присела на корточки. Закурила. Дым с трудом лез в горло, был горький, вонючий. И во рту стало горько. Наверное, не от сигареты всё-таки, а от волнения.

Что ж, надо ехать. Надо хотя бы для того, чтобы поставить точку. А то действительно какое-то многоточие с середины апреля.

Или позвонить... Ну да, номера она не знает, и он тоже. У Валентины мог спросить, у Ольги. Их контакты у него есть — рассылал фотки. Но наверняка не спросил. Может, не хочет афишировать свой к ней интерес. Или что? Нет, правильно, что не спросил. Пусть их отношения останутся между ними. По крайней мере — пока.

Отношения. И снова хмык. И эти корточки. Окурок меж пальцев. Ох, Господи...

Бросила окурок, тщательно затоптала в сухой, ломкой траве. Потом, подумав, подняла и отнесла в пепельницу. Вернулась в вагончик, постояла под кондиционером. Как хорошо, что купила. Прошлым летом почти не пользовались, а это навалилось такой вот нестерпимой жарой.

Так, ну что... Что ответить... Спросить, какой у него номер телефона и поговорить? Нет. Надо встретиться, посмотреть, увидеть глаза и тогда уже говорить. Эти телефонные разговоры, с кем бы ни были, начинаются обычно дружелюбно, с доброжелательного любопытства: “Приве-ет! Как дела?” — а потом постепенно накачиваются раздражением и нередко завершаются бросанием трубки.

И она написала: “Рада, что жив и, надеюсь, здоров. Долго же ты молчал. Могу приехать завтра, скорее всего, на день. Сообщи, где встретимся”.

Нажала на стрелочку в кружочке — письмо улетело.

“На день”. И сама понимала, что вряд ли днём обойдётся. Вряд ли сможет сесть в катер, в автобус, если он будет настаивать остаться.

Позвонила Валентине и спросила, сможет ли её племянница побыть с детьми. Добавила:

— Иришка вроде и взрослая, но иногда так растеряется, особенно если что-то неожиданное... Лучше пусть кто-нибудь взрослый присмотрит.

— А ты куда? — спросила Валентина.

— Да вот... — Алина замялась, — Иван написал. Вернулся из командировки. В город пригласил... побыть.

— Ясненько. — Голос Валентины сделался холодным, колючим. — Ты к кобелю, а девчонка должна твоих стеречь. Ловко, подруга, придумала!

И в телефоне наступила тишина. Не такая, какая бывает, когда там молчат, а такая, как когда отключились. Вот оно — бросание трубки…

Алина не успела разозлиться, даже усмехнуться: “Завидуешь, коза”, — как телефон запиликал. На дисплее: “Валя-соседка”. Алина нажала зелёный кружок.

— Алло, Алин, извини, — жалобно сказала она, — что-то шарахнуло. Нервы... Ну, понимаешь... Конечно, спрошу Эльку, ну, племяшку, а если она не сможет — сама посижу.

Представилось страшное: Валентина с ножом над её спящими сыном и дочкой. И теперь голос Алины стал жалобным:

— А ты ничего не сделаешь?

— Что?

— Ну, с детьми... Я только поговорить поеду...

Валя засмеялась грустно, с сочувствием. К ней или к себе.

— Да не бойся ты! Я всё понимаю и желаю тебе счастья. Ты и так столько всего... Дурочка. Даже не думай.

На другой день утром Алина поехала в город. За детьми обещала присмотреть Валина племянница. Прийти часов в двенадцать с чипсами и соком. Алина перевела ей пятьсот рублей.

Иван ждал почти там же, где они познакомились, — на бульваре, возле кафе “Момо”. На этот раз был в джинсах и белой рубашке. В одной руке — бейсболка, в другой — букет розовых и белых роз.

— Привет! — заулыбался и пошёл навстречу. И даже руки слегка расставил, будто готовясь принять её в объятия.

Она ограничилась поцелуем в щёку. Щека была выбритой, пахла туалетной водой. “Подготовился”.

— Привет-привет! — ответила тоже с улыбкой, но вроде как (хотела, чтоб так получилось) с укоризной. — Куда эт ты пропал? И ни слуху, ни духу.

— Командировка... Дежурство, точнее, — сказал тише.

— Покурим? — Алина решила не церемониться.

Сели на лавочку под лапами то ли ели, то ли какого-то другого дерева с мелкой колючей хвоей. Достали сигареты, закурили. Некоторое время сидели молча. Мимо проходили люди, много людей, и все такие разные, и все незнакомые.

— Как у вас дела? — спросил Иван с искренним, как послышалось ей, интересом, или участием.

— Да ничего, живём.

Алине и хотелось говорить, много что ему рассказать, о многом спросить, но внутри словно расщеперилась какая-то колючка и говорить мешала, а доброе, душевное — тем более.

— Это хорошо. Жить. Ты сердишься, что всё так случилось тогда. И что я на связь не выходил...

— Да нисколько, — перебила Алина, а Иван продолжил медленно и как-то так, что снова перебивать ей больше не захотелось:

— Я никогда не верил в высшие силы, но встреча с тобой — это оттуда. Это высшие силы так сделали. Я как будто знал тебя уже, в другом измерении или в жизни другой. И вот ты опять появилась. А я вынужден был уехать. Опять же не по своей воле, а... — И он усмехнулся очень похоже на то, как усмехалась она. — Не знаю, по воле высших сил или каких-нибудь низших. Если бы я тогда не уехал, если не уеду завтра, меня или насильно увезут, или посадят. И как быть... Никак, получается. Надо подчиняться этой силе. Она нас и познакомила... свела, то есть. Иначе сидел бы у себя в Сибири. Завтра снова разведёт, надолго или нет... Бог весть… Но я, — и ещё усмешка, теперь такая, грустно-добрая, — как в песне прямо: я хочу быть с тобой.

Алина сидела ошеломлённая. Вообще-то она ещё в тот вечер в середине апреля поняла, что это не просто встреча, что что-то оттуда, сверху, их столкнуло, что они действительно были знакомы, близки в другое время, в другом измерении, но то, что это он сейчас говорит, повторяет её ощущения буквально слово в слово, её, конечно, удивило и потрясло.

— Там, куда я уезжаю, нельзя иметь смартфоны. Да и кнопочные нежелательно. Я не знаю твоего номера и не хотел узнавать. Я действительно плохо по нему говорю, ещё ляпну что-нибудь... Спасибо, что ты пришла. Я так мечтал провести с тобой хотя бы день. Погулять, поесть мороженого, в кино сходить на какой-нибудь глупый фильм. Давай устроим такой день?

И они устроили. Пообедали всё в том же “Момо”, потом Иван вызвал такси, и они помчались в бухту. Неподалёку от города находилась знаменитая бухта. Вернее, она, как и Алинин Знойный, входила в территорию города, но, наверное, мало кто даже из коренных горожан считал её городской частью. Нет, это был отдельный мирок, созданный самой природой укромным, потайным. Вокруг — действительно вокруг — скалы с руинами сторожевых башен, а внизу, у самой воды, налеплены здания. Рыбачьи лачуги соседствуют с дворцами князей, советские многоэтажки с домами дореволюционных купцов. Ресторанчики, закусочные, кафешки... Здесь моря не боятся. Оно здесь смирное и маленькое; даже и не увидишь проливчик, которым связано с тем, открытым морем.

Алина давно мечтала побывать в этой бухте с детьми, но поездка представлялась ей тяжёлой. На одном автобусе, потом на другом. Потом надо как-то выбираться... Конечно, если бы твёрдо решила — поехали бы, конечно, и вернулись, ничего бы с ними не сделалось. Но всё откладывала, говорила себе, что пусть Руслан подрастёт, да и покупаться в Михайловке можно, а там, в бухте, и пляжа, кажется, нет.

А сейчас, когда машина, попетляв по каменистой гористой степи, въехала в зелёную долину, а потом открылась внизу похожая на овальный бассейн бухта с домами и домишками, с десятками яхт и яхточек у причалов, когда увидела цвет воды в бухте-бассейне, живописные осколки башен и стен на вершинах, ругнула себя, что до сих пор не побывала в такой красоте. Не красоте даже, а в таком временн’ом и природном заповеднике, что ли. И ведь таких мест в их краях множество, они же сидят в посёлке и считают событием поездку в Михайловку или в город, вернее, в тот райончик города, который ближе всех к катеру и автобусу в Знойный.

Иван почти всю дорогу переписывался с кем-то в телефоне, и это Алину слегка раздражало. Но оказалось, он заказывал кораблик для прогулки. И только они вышли из машины, колоритный большой человек, то ли грек, то ли ещё из каких-то тех народов, что обитали здесь с древних времён, встретил их, как старых друзей:

— О, здравствуйте! Всё готово, прошу сюда.

Они прошли с полсотни шагов и оказались у синего кораблика с маленькой верандой — или как это называется на корабликах? — по центру. На веранде стоял стол, вокруг него — сиденья. На столе — чаша с фруктами, блюдо с шашлыком, в ведерке — шампанское.

Колоритный большой человек передал их худому и высокому, похожему на самого Ивана парню. Тот дружелюбно провёл их на кораблик. Стал отвязывать верёвку, но остановился:

— Можно будет поплавать. Плавки, купальники есть?

— Нет, — сказали почти одновременно Алина и Иван.

— Если хотите — вон магазинчик. Купание с яхты очень советую.

Побежали в магазинчик, купили, переоделись по очереди тут же, за шторкой.

Вечером лежали в кровати гостиничного номера. Устали от поездки, впечатлений, от тех ласк, что дарили друг другу. Это была хорошая, сладковатая усталость, она потом, утром, превратится в ту силу, какая поможет жить дальше без ласк, новых впечатлений, радости общения нравящихся друг другу мужчины и женщины.

А сейчас лежали рядом голые, прикрытые тонким летним одеялом. Хотелось курить, но в номере это было запрещено: на потолке помигивала красным пожарная сигнализация.

— И ты сегодня снова уедешь? — спросила Алина и услышала в своём голосе простую, без подтекста и лишних интонаций грусть.

— Да. В пять вечера машина.

— Надолго?

Вместо ответа Иван как-то кряхтнул, коротко и болезненно. Потом всё же сказал — ведь надо было разговаривать:

— Может быть, на месяц или два. Отпуск раз в полгода положен, но не всегда дают вовремя. А я прошлый раз в марте отгулял... Знал бы, что встречу тебя, отложил бы. — И теперь тихонечко засмеялся.

— Да, если б знать… — отозвалась Алина.

Если б знать, многое совершать не стоило. И она призналась:

— Я замужем. Уже больше года вместе не живём, но не развелись. Он против.

— А я женат, — спокойно сказал Иван. — И тоже с женой давно не живу. Отношения такие — развестись не можем. Как увидит или услышит — истерика.

— Чем-то ты её обидел, наверно…

Алина почувствовала, как он пожал плечами:

— Может быть. Скорей всего, надежд не оправдал. Выходила замуж за ипэшника — я тогда хорошо краской для машин торговал. А потом санкции, лазейки, чтоб закупить, привезти. Бросил, закрыл ИП и пошёл интернет устанавливать. Связист-монтажник. Ну, и взъелась она на меня. Я плюнул, уехал к матери. Она в другом городе, в общем, живёт. — Иван замялся или запутался в пересказе невесёлых событий. — Недалеко...

— И вот встретил ипэшницу, — сказала Алина шутливо, чтоб поднять настроение. — Причём более-менее успешную. Судя по налоговым вычетам.

— Ты вообще... Дом строишь, детей тянешь. А там: дай денег, дай денег. Причём и детей у нас нет...

Алине от этих слов стало как-то легко: вот, хоть и с формально женатым, но бездетным. Всё нормально, никого несчастным она не сделает.

— А теперь на развод уж точно не пойдёт, — продолжал Иван.

— Почему?

— Ну, случись что со мной, ей ведь деньги придут как законному наследнику.

— Что с тобой может?.. — Алина не договорила, всё вспомнила и прижалась к нему. — Ты ведь говорил, что у вас там, как в детском саду.

— Ну да, ну да. — И он снова посмеялся. — Кстати, прочитал тот рассказ, “Юшка”. Сильный. Андрей Платонов написал.

Она не сразу поняла, о чём он, занятая своими мыслями. Потом угукнула.

Тревога разрасталась. Стало неуютно, колюче — знакомое ощущение, которое очень редко отпускало. И вместо того, чтобы заговорить о другом, хорошем чём-то, спросила:

— А где твой друг, кстати, Андрей?

— Андрей? С которым тогда сидели? — вопросы были неискренние, он словно тянул ими время, чтоб найти ответ на её вопрос: — Его на другое место перевели. Военная тайна...

Алина домой не поехала. И даже не позвонила. Отправила племяннице Валентины смс, что вынуждена задержаться по очень важным делам. Отложила телефон и больше его не проверяла.

До двенадцати часов были в номере. Съели принесённый Иваном гостиничный завтрак и выпили купленную им в баре бутылку вина. Впервые за много-много лет она ела в постели.

Почти не разговаривали уже, а смотрели друг на друга. Ей хотелось сказать, что у него глаза необычные — и карие пятнышки, и зелёные, а поле такое, желтоватое. И ему, она чувствовала, что-то хочется сказать, но он молчал, мягко улыбаясь. Уголки губ постоянно загибались вверх, и это делало его молодым и надёжным, что ли. Человек с опущенными губами — не сможет, отступит, а такой, каким был сейчас Иван, наоборот. Тянуло пойти за ним, к нему...

Да, она телефон не проверяла, а ему приходилось. И без десяти двенадцать он сказал, что надо собираться: пора освобождать номер.

Алина откинула одеяло и медленно, через силу стала надевать на себя все эти ставшие ненужными, лишними тряпки...

Потом вышли из отеля. У Ивана был при себе тощий рюкзак. У неё — сумочка.

— Пообедаем? — спросил Иван.

— Да, — ответила Алина тускло. За этим “пообедаем” слышалось дальнейшее: и будем прощаться.

Рядом была хинкальная.

— Здесь вкусно, — сказал Иван.

— Хорошо.

Сели за столик, официант, совсем молодой и блондинистый, подал листочки с меню.

— Не уходите, — сказал Иван, — мы быстро.

“Торопится”, — отметила Алина, но без злости и сарказма; понимала, что ему пора. Почти пора.

Иван заказал харчо и пять хинкалин с говядиной, хлеба, сметану.

— Выпивать не будем, ладно, — попросил. — Надо трезвым быть.

— Конечно.

— Лимонада, — обратился он к официанту.

— Стакан? Кувшин?

— Ты будешь, Алина?

Она кивнула.

— Тогда кувшин.

— Вы, девушка? — спросил официант.

Есть ей совсем не хотелось, но заказала четыре хинкали “Три сыра”.

— Возьми десерт какой-нибудь, — предложил Иван.

Она посмотрела “Сладкое”. Первым был морковный пирог.

— Морковный пирог. — Глянула на Ивана: — На двоих.

Иван кивнул.

— Всё? — спросил официант.

— Да.

Ушёл. Алина продолжала смотреть в меню.

— Мне... — хрипловато начал Иван и действительно закашлялся, будто подавился словом, а может, и действительно подавился им. — Мне через полтора часа надо в части быть. Принять там... груз для точки...

— Я понимаю, Ваня. — Она первый раз его так назвала и заметила, что он вздрогнул. — Я тоже... детей бросила, работу. Четыре заказа при... — начала говорить “пришлось”, но остановила себя, поправилась, — перенесла... Я понимаю.

Сидели и смотрели друг на друга. Иван немного, на какой-то сантиметр-другой пододвинул по столешнице к ней руку, Алина положила на неё свою. Его рука была очень горячей.

— Давай номерами обменяемся, — сказал он.

— Да, конечно.

Иван достал свой телефон, она продиктовала номер. Он набрал и позвонил. Она сбросила и написала в “Создать новый контакт” простое “Иван”. Он тоже что-то записал в своём телефоне.

Принесли еду. Стали есть. Иван ел не жадно, но торопливо. “Спешит”. Да, эти полтора часа пролетают быстро, а ему ведь надо до части ещё... Алина откусывала хинкали, из них вытекал солоноватый бульон. Начинка “четыре сыра” ей не понравилась. Может, вообще сейчас ничего бы не понравилось. Вот уж точно — кусок в горло не лез.

Вышли на улицу, встали под каком-то высоким, с густой листвой деревом, закурили. Время утекало, истекало. Шагали мимо люди, люди. Ехали машины, в которых сидели тоже люди. Сотни незнакомых людей за минуту. И никому нет дела до них, стоящих под деревом. Проходят, проезжают и вряд ли кто замечает их хотя бы мельком.

Алине было это сейчас удивительно и оскорбительно. Она была уверена, что то, что делается в их с Иваном душах, должны чувствовать все вокруг. Она вот чувствовала, слышала клокотание в его душе. И не вздрогнула, когда он громко простонал:

— Как же не хочется ехать! — А потом заговорил строгим, торопливым голосом: — Послушай и не отказывайся, пожалуйста. Я вижу, как тебе трудно живётся. Дом строишь, дети... У тебя карта к телефону привязана? Скажи отчество... Я тебе пришлю деньги. Мне их девать некуда. Не перебивай... У матери пенсия хорошая, я ей высылаю нормально... Дом достроишь, переедете из вагончика. Извини... Мне пора, Алина. Пора идти.

Они обнялись, вжались друг в друга. А потом он отлепился, развернулся и пошёл по улице вместе с другими. И очень быстро исчез за другими людьми.

Алина стояла ещё долго. Надеялась — да, надеялась! — что он вернётся, что скажет: “А давай спрячемся. Возьмём детей и уедем далеко-далеко. И будем вместе”.

Он не вернулся. Глазам было больно от яркого света, ослепительно-белых домов. Она опустила голову и пошла к причалу.

Приехала домой, извинилась перед Валентининой племянницей. Перевела ей тысячу рублей, та обрадовалась.

Велела детям не шуметь, легла на кровать, несмотря на духоту — и кондиционер не очень-то помогал — накрылась одеялом и долго лежала лицом к стене. Силы кончились, желание жить — тоже. Даже не плакалось. Нет, плакалось, но странно — без рыданий, без спазмов. Слёзы просто текли и текли из глаз.

Когда стало темнеть, позвала Иришку и попросила приготовить ужин.

— Колбасу поджарь, яйца. Там кефир есть в холодильнике, сыр... Посмотри сама. Поешьте. Умойтесь и ложитесь.

— Ты заболела? — без сочувствия, но и без раздражения спросила дочка.

— Не знаю. Устала. Бывает так, что шевелиться не можешь... Побудь сейчас взрослой, ладно?

— Ладно.

Слушала осторожное копошение на кухоньке. Чмок резинок холодильника, звяк посуды, который гасился в ладонях. Потом полилась из крана вода, Иришка, судя по всему, стала мыть посуду.

— Не надо, — попросила Алина, — завтра домоем.

— А можно телевизор посмотреть? — дочка отозвалась вопросом. — Ещё рано.

— Да, только негромко.

Мультяшные голоса напомнили — было почти так же, когда ждала Руслана. Тоже потеря сил, дурнота, телевизор в соседней комнате, мультики... И стала накручивать себя, что опять беременна. Что в прошедшую ночь случилось.

Сделалось и страшно, и радостно. И даже силы стали возвращаться, и тошнота не так рвала глубину горла.

“Дурында, уже через сутки токсикоз словила? — засмеялась над собой. — Быстра, быстра-а!”

“Но дни-то эти самые, — стала убеждать, — и не подмылась даже... ничего”.

Да, надо сходить в душ. Вода, наверное, почти горячая. Намылиться, голову залить шампунем... И почему-то не хотелось смывать с себя следы Ивановых рук, вымывать его семя. Лежа, уговаривала, спорила. Уснула.

А утром проснулась бодрой и радостной. Всё будет хорошо. И пусть в ней вчера зачалось новое существо — прокормит, вырастит. Есть чемодан с Иришкиными вещами, сумка с одеждой Руслана. Хорошо, что никому не отдала.

И Иван вернётся. Когда-нибудь вернётся. А он хочет вернуться, и именно к ней.

Будто в подтверждение булькнул телефон. Алина увидела смс из Сбера: ей на карту поступило двести тысяч, спустя несколько минут — ещё четыреста. Просто так такими суммами не бросаются.

Нажала в “Контактах” “Иван”. Слушала гудки. Он не ответил. Поблагодарила в мессенджере.

Постепенно, натужно стала разгоняться жизнь после тех двух неполных, но огромных дней в городе. Поначалу — да, снова это “поначалу”! — было тяжело, тоскливо, стыдно. Случайно касалась своих сосков, и сразу вспоминалось, как их касался, ласкал Ваня. И тянуло снова касаться, уже как бы случайно. Касаться и вспоминать, и переживать заново, и страдать. Страдать было приятней, чем входить в ту колею, что была до знакомства с ним, в те месяцы, когда он исчез и она прозвала его Мимолётным.

Но колея была необходима — иначе вылетишь, закувыркаешься, и всё пойдёт прахом.

Иван так и не отвечал на звонки, на сообщения, на благодарность за деньги. Выждав недели две, Алина позвала прораба, обговорила с ним следующий этап строительства дома, стоимость материалов, сроки. Прораб, заметила, приятно удивился, когда сказала, что располагает полумиллионом. Ещё сто тысяч оставила в резерве — всегда получается дороже, чем рассчитываешь первоначально...

Август навалился ещё большей жарой. Не только природной. Число регионов, где было смертельно опасно, увеличилось. Люди бежали в глубь страны, некоторые пропадали, терялись. Об этом, пусть сдержанно, сообщали официальные телеканалы, говорили по радио, писали и показывали в интернете.

У них здесь по-прежнему часто выла сирена и раздавался голос: “Внимание, воздушная тревога...” Слава Богу, почти не слышался грохот взрывов, стук зениток. Или где-то в стороне взрывалось, сбивалось, или тревога была ложной.

Готовила Иришку к школе — вот и восьмой класс; Руслан переходил в садике в старшую группу. Подозрение беременности оказалось ложным — ну, и хорошо... Выбирались на море. Купались на мелководье, справа от набережной, загорали на коврике, лепили крепости из песка и камешков у самой воды. Обычно волны чуть-чуть не доставали до них, но раз в несколько минут две-три оказывались сильнее предыдущих и слизывали стены, башенки, размётывали ряды камешков, обозначающих хижины.

Тоже вот, приходило Алине на ум, какая-то закономерность есть, частотность — или как правильно? — что примерно в одно и то же время приходят такие волны. И именно две-три, не больше.

Накупавшись, наигравшись, шли к остановке мимо установленных недалеко от пляжа бетонных будок с надписями “Укрытие”, дожидались автобуса, возвращались в Знойный. Вечером могла быть ещё работа — ногти или стрижка; на другой день снова ногти, стрижка, окрашивание...

Однажды без записи примчалась женщина и попросила сделать эпиляцию интимных мест. Алина отказалась: скоро должна быть клиентка по записи.

— Пожалуйста! — со слезами в голосе просила женщина. — За двойную цену.

— У меня день расписан. Давайте завтра в три — будет окно.

— Мне сегодня нужно. Полимером быстро ведь... Тройная цена. Пожалуйста! От этого, может, жизнь зависит...

“Жизнь”, — повторила про себя Алина.

Женщина была немолодая, некрасивая. Нет, глаза были красивые — яркие, чёрные. Или сейчас они такие, когда она молит...

— Подождите минуту.

Алина вышла на улицу, позвонила той клиентке, что ожидалась минут через сорок, попросила, если есть возможность, приехать на час или полтора позже.

— Тут у дамы от процедуры одной жизнь зависит.

Клиентка согласилась.

В свободные минуты, а то и во время работы, если была короткая пауза, заглядывала в телефон. Что там пишут в телеграме, в дзене, нет ли сообщения от Ивана во ВКонтакте… Сообщения не было.

Заходил время от времени муж. Сидел на кухне, молчал, держал на коленях сына, взглядом тянул Алину обратно, к себе и к своей матери...

Август кончился, начался сентябрь, но жара продолжалась, степь за окном была выжжена до серости. Казалось, уже никакие дожди не оживят траву, сбросившие листву деревья. Даже виноградники пожухли.

Радовало, что дом почти готов к заселению. Пусть не облицован, нет отливов, водостоков, вместо крыльца — деревянные поддоны, и внутри ни плитки, ни ламината на полу, но перезимовать можно. Отопление готово, стеклопакеты вставлены, двери повешены. Радость, правда, была с горчинкой — не сказала спасибо за деньги, не ведает, что с ним, где он. Но ведь говорил про отпуск.

Говорил. До ухудшения обстановки. Полыхало и рвалось на всё большем пространстве. Алина и раньше часто держала радио включённым, а теперь не могла без него. Обычно это была станция “Звезда”. Интересные познавательные передачи, нераздражающие песни, несколько раз на дню — подробные новости о том, что происходит на том пространстве. Слушала и загадывала: пусть в следующий раз скажут, что всё закончилось.

За работу клиенты обычно платили безналом — переводили деньги на карту. И Алина не сразу увидела перевод в триста тысяч. От Ивана. Задохнулась не от того, что капнуло столько, а что объявился, жив. Нажала его номер. Почти сразу там ответили:

— Алло. — Не его голос или так изменился...

— Это кто? — спросила дрожащим голосом.

— Капитан... — неразборчиво. — Вам нужен Хвощинский Иван?

Алина пискнула:

— Да, — уже понимая, что значит этот не его голос, говорящий в его телефон.

— Очень сочувствую, но вынужден сообщить: он не вернулся с задания. Ничего конкретного сообщить не могу. Есть вероятность благополучного варианта. — Капитан помолчал и сказал: — Алло.

— А... давно он... давно не вернулся?

— Не могу сказать.

— А деньги от него пришли...

— Он попросил в случае чего отправить на ваш номер. — Молчание. Слова: — Если что-то станет известно, мы сообщим.

— Да...

Экран телефона погас, а она стояла и смотрела в него. Видела там своё отражение. Страшное лицо с морщинами, каким-то большим подбородком, с неопрятной, вроде как кривой бахромой волос... Шевельнула телефоном, и экран осветился. Время, число, день недели. Попыталась понять, сколько времени, но сосредоточиться не получалось. Осторожно, медленно, как немощная, опустилась на стул.

И снова нужно было выцарапывать себя из апатии и бессилия. Теперь уже и боли не было, и тоска не душила и не грызла. А были именно апатия и бессилие. Хотелось (да не хотелось, не то слово!) лежать и дремать, и не то чтобы вспоминать, а вот бывает так — сновидение перемешивается с воспоминанием. Часто получаются очень приятные истории, которые потом долго греют сердце.

Так и теперь. Лежать, закрыв глаза, покачиваться между сном и бодрствованием, смотреть истории. Что вот они с Ваней едут в бухту, плывут на яхточке дальше, дальше и высаживаются возле пещеры. Вход в пещеру прямо из моря. На крошечный кусочек суши — золотистый песок — сгружают вдруг оказавшиеся на яхточке вещи. Парень-капитан машет им рукой: “Счастливо!”

Ваня уносит рюкзаки, чехлы, мешки в глубь пещеры. Алине хочется удивиться, но она откуда-то знает, что так правильно, так и должно быть. И с детьми всё будет хорошо. Она долго теперь с ними не увидится, но всё будет хорошо.

Идёт вслед за Ваней. Темно, низко, сыро. И неожиданно (на самом деле ожиданно, она знала, что не будет всё время темно, низко и сыро) оказывается перед огромным, природой созданным залом. Светло, хотя свет проникает через крошечное отверстие в потолке, тепло, при этом надувает свежий ветерок. Деревья пышные, с плодами, трава густая и мягкая, разноцветные птицы, а по центру — домик со вторым этажом. Мансардой или мезонином — Алина не помнит, как это правильно называется, но сейчас это и неважно.

Вот здесь они будут жить вдвоём долго-долго и не надоедят друг другу. И всё у них будет. И общие дети... ”А как же Иришка с Русланом?”— всё-таки тревожится душа или часть души, и другая отвечает: ”Всё будет хорошо, хорошо...”

История обрывалась — приходила Иришка, начинал играть будильник в телефоне, стучался Асим, ударяло в голову: ужин готовь. И нужно было подниматься и жить наяву. Готовить, стричь, отвечать мужу, что всё останется, как сейчас, ничего она не передумала, идти за сыном, идти в магазин... Нужно было жить, зарабатывать, выплачивать кредит, возвращать долг Светлане Павловне. Хорошо, что вагончик вернула — больше не платила за аренду. Мастерскую оборудовала в доме — в первой от прихожей комнате. Это была самая уютная комната. По крайней мере, пока.

К пришедшим трёмстам тысячам не прикасалась. Пусть лежат. Почему-то казалось: если начнёт их тратить — призн’ает, что Ивана больше нет. Пусть лежат пока. На чёрный день. Вернее, на крайний случай.

В середине октября к дому подъехали две машины. Зеленовато-коричневая мятая “буханка” и белая легковушка. Из машин вышли мужчины в военной форме. Пятеро.

Алина наблюдала за ними из окна. И за несколько секунд внутри неё всё — мозг, сердце, кишки — несколько раз перевернулось, перекрутилось, как бельё в машинке. В первый момент решила: Иван вернулся или заскочил по пути, потом — что военные заблудились, потом — что приехали за ней. На опознание? Арестовывать? И радость, и страх, и недоумение слиплись в горькую тошноту, в резь внутри. Присела, схватившись за живот и открыла рот, стараясь освободиться от рези, тошноты, этого слипшегося кома...

Стук в дверь. Выпрямилась. Лицу было холодно от пота, ноги дрожали. Хватаясь за стены, за спинку стула, за угол шкафа, пошла на стук.

На пороге стояли двое мужчин. Молодых. Парни, лет двадцати семи, а не мужчины. Камуфляж, оружия нет, лица приветливые, но без улыбок.

Ближайший к ней, с тремя звездочками на пятнистых погонах, “офицер”, назвал её имя, отчество и фамилию.

— Да, это я, — глотая горькие, натекающие в рот слюни, ответила Алина. — Что случилось? Вы от Вани... Ивана Хвощинского?

— Да, — ответил офицер, и сердце Алины окуталось тёплым, как от тех историй в полуснах. Всего лишь на миг окуталось, так как офицер продолжил: — Косвенно. Проп’устите? — И приподнял руку с папочкой для бумаг.

Алина посторонилась. “Ну вот — допрос. Сбежал? И меня потащат... соучастница...” Теперь не церемонятся… Она читала в интернете: часто арестовывают шпионов, террористов, проверяют на помощь им. Вот и её если не арестуют, то будут проверять. И слух пойдёт...

— Дело в том, что Иван оставил вам дарственную, — заговорил офицер, положив на стол папочку, — дарственную на автомобиль “Тойота Камри”. Автомобиль мы пригнали, вот документы. Оформите сами, хорошо? Посмотрите там в сети...

— Автомобиль? — Алина не вполне понимала, что происходит. — С чего? Зачем? Я и водить не умею...

Уголки губ потянулись у офицера вверх. Почти как у Ивана тогда...

— На’учитесь. В городе автошкол полно. Или продадите. Машина новая почти, а сейчас на них спрос.

Алина стояла в прихожей, офицер — в кухне-столовой над папочкой, второй военный — на крыльце из поддонов.

— А что с Иваном? — выдавила она.

Губы офицера опустились. Посмотрел на Алину честным, безнадёжным взглядом. Ответил:

— Мы не знаем. Извините. Мы из новой волны. Недавно прибыли. — И перевёл взгляд на дверь. — Давайте машину поставим, где удобней. Вижу, у вас стройка. Чтоб не повредить.

Вслед за военными Алина спустилась во двор. Четыре шага сделала вниз по ступенькам поддонов и почувствовала, что задыхается. “Как старуха...” Или она действительно становилась старухой... Старуха — это не только возраст…

Теряясь, путаясь, всё же указала, куда перегнать красивую, чистую “Тойоту”. Перегнали, из неё выпрыгнул солдатик, аккуратно захлопнул дверь.

— Никита, — окликнул его офицер, — не забудь ключи отдать хозяйке.

Солдатик протянул Алине ключи с брелоком.

— Это сигнализация. Вот замочек, видите, закрытый? Нажмите. — Она механически нажала, и машина вскрикнула. — Закрыта. А если открыть — на открытый. — Снова короткий вскрик. — Отлично! Держите.

“Какой приятный... Никита, — постукивал в голове пульсик. — И он тоже... мимолётный... Из новой волны...” Раньше “новая волна” означала что-то музыкальное.

Уехали. Машина осталась белеть слева от будущих ворот. Она очень раздражала Алину. На следующий день она рулеткой измерила её параметры, съездила в город, купила чехол. Накрыла, скрыла от своих и чужих глаз.

Постояла, встряхнулась. Так, надо дальше... Жить дальше. Скоро — посмотрела в телефоне время — приедет клиентка. Маникюр, педикюр. Снятие, покрытие. Подготовиться...

— Добрый день! — вошла свежая, улыбающаяся Серафима из Михайловки.

— Добрый. Давно вас не было.

— Вот приехали с месяц назад. Зиму переживать. В Петербурге такие зимы — с постели встать не могу. Хорошо, что работаю дома.

“Я тоже дома работаю, — подумала с невольным — не хотела его — раздражением, — а с постели приходится то и дело вскакивать”. А вслух пригласила:

— Присаживайтесь.

Серафима оглядывалась:

— Как у вас хорошо. Поздравляю с новосельем! И как всё в тон, свежо.

— Спасибо. Извините, можно я радио включу, тихонько.

— Конечно, — не обидевшись, согласилась клиентка.

— Сводки слушаю, новости...

— А, понимаю... Как вы? Мы ведь с апреля не виделись.

Алина пожала плечами:

— Много всего. И хорошего, и не очень... “Алиса”, радио “Звезда”.

— Включаю “Звезда”, — ответила “Алиса”.

— А вот была история, — раздалось из колонки.

— Громкость пять, — велела Алина.

Голос стал тише.

— Ну что, приступим?.. В Петербурге прошлый делали? Хороший гель.

Радио о чём-то рассказывало. Из истории. Потом зазвучала песня. Её Алина слышала уже десятки раз — на “Звезде” гоняли одни и те же песни, — слышала, но в смысл не вслушивалась.

В этот раз вслушалась. Само собой случилось. Слух будто обострился и звук усилился.

...Вдруг она просыпается от кошмара, как пьяная,

Отдышалась, включила свет.

Горько плачет и кутается под двумя одеялами.

Слава Богу, скоро рассвет.

А потом всё по-прежнему: и заботы домашние,

И соседей сочувствие...

Алина остановила работу, уставилась на стену позади Серафимы. Не хотела, но ловила припев.

Женщина, женщина… Шум деревьев и ветра ворчание.

Наверное, будет гроза.

Женщина, женщина… Впереди километры отчаянья,

Закрывает глаза...

И она зажмурилась и зарыдала. Наверное, впервые в жизни вот так открыто, громко, не стесняясь и не сдерживая себя. Даже руки к лицу не поднесла.

Клиентка что-то говорила, спрашивала. Потом в губы ткнулось прохладное. Кружка с водой. Алина глотнула, вода в горле натолкнулась на рвущееся из груди, она захлебнулась, рыдание смешалось с кашлем.

Когда успокоилась, покурили, стала рассказывать Серафиме о том, что случилось за эти полгода. Не о событиях больше, не о мимолётном, но таком родном Иване, не о деньгах и машине, а о том, что с ней делалось. О надежде и тоске, счастье, печали, апатии, об этих качелях жизни, на которых сидела она эти месяцы, теряя голову то от одного, то от другого.

Маникюр-педикюр перенесли на другой день. Серафима, приговаривая, что нельзя ставить точку, что всё может неожиданно обернуться чудом, уехала.

Дома она, кое-что упустив и опустив, присочинив, пересказала мужу-литератору, а он, тоже кое-что упустив, опустив и присочинив, записал.

--

СЕНЧИН Роман Валерьевич родился в 1971 году в Кызыле Тувинской АССР — российский прозаик, критик. После окончания школы обучался в Ленинграде, проходил военную службу в Карелии. Окончил Литературный институт (семинар Александра Рекемчука), постоянный автор «Октября», «Дружбы народов», «Нового мира», «Знамени», позже — журнала «Урал» и других журналов. Автор романов «Минус» (переведён на немецкий и английский языки), «Нубук», «Ёлтышевы», «Информация», сборников рассказов «Иджим», «День без числа», «Абсолютное соло». В 2009 году роман «Ёлтышевы» вошёл в шорт-листы главных литературных премий России — «Большая книга», «Русский Букер», «Ясная Поляна», «Национальный бестселлер». В 2011 году вошёл в шорт-лист премии «Русский Букер десятилетия». В настоящее время живёт в Санкт-Петербурге.