ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
СЕРГЕЙ ДМИТРИЕВ
ЛУНАЧАРСКИЙ И “ФИЛОСОФСКИЙ ПАРОХОД”
В 2025 году исполнилось 150 лет со дня рождения Анатолия Васильевича Луначарского (1875–1933), первого наркома просвещения РСФСР, сумевшего почти 12 лет входить в состав революционного правительства. И это прекрасный повод вспомнить об этой фигуре в истории нашей страны ХХ века. Луначарскому не повезло: после смерти он был почти забыт, в 1960–1970-е годы начали вновь издаваться его труды, из него стали лепить “почти что святого”, “идеального наркома просвещения”, который противостоял якобы “сталинскому режиму”, однако ни одного серьёзного исследования его насыщенной событиями жизни так и не появилось вплоть до эпохи, когда и самого наркома причислили к “тёмным фигурам революции”, вспомнив его характеристику Леонидом Андреевым: “Луначарский со своим лисьим хвостом страшнее и хуже всех других Дьяволов из этой свирепой своры... Светлый луч в тёмном царстве — так, вероятно, он сам мыслит про себя, ибо кроме всего он человек пошлый и недалёкий”.
Луначарского стали даже называть в 1990-е годы “культурным нэпманом, развращенным привилегиями и путешествиями за границу”, а потом он опять выпал из сферы общественного внимания. Сегодня пришло время серьёзного исследования биографии наркома, и дело здесь не только в остававшихся ещё в архивах под спудом документах о его роли в строительстве нового общества, но даже в невыясненности многих эпизодов его биографии.
Окончательно вернувшись в “лоно большевиков” в 1917 году, Луначарский занял пост наркома просвещения и, преодолев первый шок несостоявшейся отставки, связанной с ноябрьскими событиями в Москве, с головой погрузился в работу по спасению наследия прошлого, став, безусловно, ключевой фигурой в культурной истории “красного проекта”. Возглавляя наркомат просвещения, он руководил образованием всех уровней, наукой, театрами, литературой, музеями, изобразительным искусством. Под его руководством осуществлялась гигантская работа по ликвидации неграмотности, организации библиотек и музеев, издательского и архивного дела.
Показательно, что деятельность наркома сопровождали постоянные конфликты с Лениным: то по поводу Пролеткульта и роли левых деятелей искусства, в том числе футуристов, то по поводу “провальной” монументальной пропаганды и неоднократного стремления Ленина закрыть Большой и другие академические театры, которые наркому удавалось неоднократно спасать, то по поводу перестройки деятельности Наркомпроса и гонений на интеллигенцию, то по поводу пайков мастерам культуры и платности обучения в период нэпа. В этих битвах Луначарский часто проявлял себя донкихотом, готовым уйти в отставку, чем заслужил уважение у того же “несговорчивого” Ленина.
Долгие годы Луначарский служил для интеллигенции “громоотводом”. Он участвовал в судьбе её видных представителей, в том числе мировой величины. Многие благодаря ему пережили ужасы революции и Гражданской войны, красный террор и репрессии, гримасы нэпа и ускоренного строительства социализма, бытовые лишения и идеологические гонения. Не во всех случаях удавалось добиваться успеха, но, если описать все эти примеры заступничества, получилась бы объёмная книга.
Луначарский запомнился своим “толерантным” отношением к разным направлениям литературы и искусства: он сыграл видную роль в определении в 1925 году взвешенной политики партии в области литературы, поддержав так называемых попутчиков, своим призывом “Назад к Островскому” он спас русский театр от падения в бездну левизны, он активно помогал таким молодым талантам, как Д.Шостакович и Д.Ойстрах, и налаживал связи с Академией наук, привлекая ученых к новому строю.
Луначарского можно упрекнуть во многих просчётах, но одного у него не отнять: он свято верил в благодатную силу культуры в деле формирования “нового человека”. И на этом фронте он сумел добиться многого, хотя сам был фигурой сложной и противоречивой, со своими заблуждениями и ошибками. Он был не столько политик, сколько интеллигент, втянутый в политику, он был интеллигент среди большевиков, большевик среди интеллигентов. По справедливому замечанию М.Н.Покровского, Луначарский стал человеком, “лучше которого партия не могла найти”. Действительно, трудно представить себе кого-либо другого из узкого круга “ленинской гвардии” на месте первого наркома просвещения. И не случайно многие ее представители сами от этого поста отказывались, как это было с Л.Д.Троцким и Н.И.Бухариным.
“Если бы не было этого заботливого глаза, многое, несомненно, погибло бы в вихре социального переворота”, — так оценивали роль Луначарского в 1927 году в журнале “Народное просвещение”. Но были при его жизни и явно критические отзывы деятельности наркома, вытекавшие, прежде всего, из рядов противников Советской власти. В целом неоднозначные оценки личности Луначарского рождались часто из его особого мировоззрения, основанного на “эмоциональности, интересу к религии и романтизме”, а также на безмерной широте его интересов и видов ежедневной деятельности. Столь парадоксальную ситуацию довольно неожиданно объяснял Б.Л.Пастернак, который говорил в 1922 году о присущей Луначарскому “широте слишком всеобъемлющей, чтобы на неё всякий раз не ополчаться в частностях”. К сожалению, именно такой “слишком всеобъемлющей” широты не понимали или не всегда учитывали многие противники и оппоненты Луначарского как при его жизни, так и в наши дни.
Вокруг Луначарского давно сформировалось много мифов, искажающих факты его биографии и его роль в тех или иных событиях. Обратимся в этой статье к одному из таких мифов, связанных с утверждениями, что нарком просвещения сыграл якобы важную и отрицательную роль в операции по высылке из страны в 1922-1923 годах представителей интеллигенции, вошедшей в историю как “философский пароход”. Сразу отметим, что нарком не только не был инициатором этой операции или кампании, но и, считая её слишком жёсткой и чрезмерной, старался её сдерживать, в том числе путем заступничества за ряд имён из списка на высылку, которых лучше оставить в Советской России.
Парадокс состоял в том, что за год до истории с “философским пароходом” происходили события 1921 года, когда вопрос о выездах за границу из страны, хотя и в совсем другом ключе, особенно обострился в связи с завершением Гражданской войны, введением нэпа и, казалось бы, ожидаемым послаблением практики заграничных командировок и поездок. Строгости и ограничения периода “военного коммунизма” в этой сфере тогда ещё продолжали действовать. Только единицы писателей, музыкантов, ученых или художников получали официальные разрешения на выезд из Страны Советов и вынуждены были или “приспосабливаться” к тяжелым условиям, или, как это сделали многие, “всеми правдами и неправдами” эмигрировать.
По установленному порядку разрешениями на выезд занималась ВЧК (Иностранный отдел), а наиболее важным персонам приходилось проходить “через сито” Политбюро, и чаще всего им приходилось довольствоваться отказами. Так было, например, в декабре 1919 года, когда Политбюро отклонило “переданное т. Троцким” ходатайство писателя Ф.Сологуба о разрешении ему выехать за границу, но поручило тем не менее включить его, а также К.Бальмонта, в состав 50 крупных поэтов и литераторов, которые получали пайки. Показательно, что в это время Луначарский в письме В.В.Воровскому, возглавлявшему Госиздат, сообщая об “ужасающем материальном положении К.Бальмонта”, поставил перед ним задачу о “немедленном” приобретении “со всей щедростью, на которое закон дает издательству право” его книги “От острова к острову”. И такой гонорар был поэту выплачен (Русская литература. 1966. № 1. С. 190-191).
Именно Луначарский выступил весной 1921 года инициатором новых подходов в этой сфере, предложив, в частности, отправить за границу на гастроли Первую студию Художественного театра. И получил в ответ показательную отповедь самого Дзержинского, отправившего 19 апреля 1921 года в ЦК вот такую “злую” записку об излишней настойчивости наркома просвещения: “В последнее время вновь участились случаи ходатайств различных артистических кругов — отдельных лиц и целых театров о разрешении на выезд заграницу. Ходатайства эти систематически поддерживаются тов. Луначарским. ВЧК на основании предыдущего опыта категорически протестует против этого. До сих пор ни одно из выпущенных лиц (как, например, Кусевицкий, Гзовская, Гайдаров, Бальмонт) не вернулось обратно, некоторые — в частности Бальмонт — ведут злостную кампанию против нас. Такое послабление с нашей стороны является ничем не оправдываемым расхищением наших культурных ценностей и усилением рядов наших врагов.
Теперь тов. Луначарский возбуждает ходатайство о разрешении выезда заграницу 1-ой студии Художественного театра. Между тем, по вполне достоверным сведениям, группа артистов этого театра находится в тесной связи с американскими кругами, имеющими очень близкое отношение к разведочным органам... Высказываясь решительно против подобных ходатайств, ВЧК просит Центральный Комитет отнестись к этому вопросу со всей серьезностью... P.S.Обращаюсь в ЦК, так как тов. Луначарский в своем обращении оговаривается, что обратится по этому поводу в ЦК” (История советской политической цензуры. Документы и комментарии. М. 1997. С. 421-422).
Это был почти донос с резолюцией на записке Дзержинского: “Вызвать на заседание тов. Луначарского. Молотов”, и даже с намёком на связь актеров театра с “американской разведкой”. В результате 7 мая 1921 г. Политбюро приняло постановление “отложить решение вопроса” о выезде Художественного театра, поручив Луначарскому “представить точный список отпускаемых заграницу и справку, сколько из отпущенных заграницу лиц из ученого и артистического мира вернулось, послав все сведения в Особый отдел ВЧК для дополнительного заключения”. Никаких возражений против этого решения Сталина, присутствовавшего на заседании, не зафиксировано. (Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б)–ВКП(б), ВЧК–ОГПУ–НКВД о культурной политике. 1917–1953. М., 1999. С. 16.)
Луначарскому удалось 10 мая 1921 года добиться постановления Политбюро “выпустить Шаляпина заграницу при условии гарантии со стороны ВЧК за то, что Шаляпин возвратится. Если ВЧК будет возражать, вопрос пересмотреть”. Как вспоминал один из руководителей Наркомпроса В.Н.Шульгин, примерно в это время между Лениным и Луначарским произошел такой разговор об отъезде певца: “А если пустим за границу, вредить будет? — Возможно. — Рискнём, — сказал Владимир Ильич”. (РГАСПИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 20. Л. 24.)
В эти же дни Луначарскому пришлось направить в Политбюро записку с предложением о порядке выпуска деятелей искусства за границу. Нарком предложил “установить для всех желающих выехать за границу артистов очередь при Главном художественном комитете, отпускать их по 3 или по 5 с заявлением, что вновь отпускаться будут только лица после возвращения ранее уехавших. Таким образом мы установим естественную круговую поруку. Отправлять будем только по ходатайству артистов, может быть, через профессиональный союз или через местные коммуны, так что они сами будут виноваты, если из первой пятерки кто-либо останется за границей, и, таким образом, они автоматически закупорят для себя отъезд”. (Власть и художественная интеллигенция. С. 16-17.)
17 мая Луначарский снова настойчиво обращается по вопросу о Художественном театре, и что немаловажно — именно к Сталину, надеясь на его поддержку, в том числе с учётом его любви к театру вообще и Художественному театру в частности, где тот любил часто бывать: “Дорогой т. Сталин. Я очень боюсь, как бы с предстоящей конференцией не задержался вопрос о студии. Поговорите с Владимиром Ильичём. По-моему... не стоит сомневаться в этом деле и надо их выпустить. Очень прошу поторопиться”.
Обращение “дорогой” говорит здесь о многом. И надежда на помощь секретаря ЦК тоже понятна без дополнительных слов. Однако дальнейший ход дела показал, что Сталин пошел бюрократическим путём, вновь уповая на мнение ВЧК.
В ответ зампредседателя ВЧК И.С.Ушлихт и начальник Иностранного отдела ВЧК Л.Давыдов в письме в ЦК от 18 мая еще раз набросились на Луначарского и его наркомат: “ВЧК, подтверждая свое первое заявление, ещё раз обращает внимание ЦК на совершенно недопустимое отношение Наркомпроса к выездам художественных сил за границу. Не представляется никакого сомнения, что огромное большинство артистов и художников, выезжающих за границу, являются потерянными для Советской России, по крайней мере на ближайшие годы... Из числа выехавших за границу с разрешения Наркомпроса вернулось только 5 человек, остальные 19 — не вернулись, 1 (Бальмонт) — ведет самую гнусную кампанию против Советской России. Что касается 1-ой студии Художественного театра, ВЧК уверенно может сказать, что она назад не вернётся”. Как видим, главным упреком ВЧК в сторону Наркомпроса было невозвращение 14 человек и “антисоветское поведение” Бальмонта. В итоге 28 мая Политбюро отклонило выезд театра (там же. С. 18-19).
Однако Луначарский не успокаивался. Его очередное письмо в ЦК от 7 июня можно критиковать за “иезуитски звучащее” предложение о введении круговой поруки, но налицо его смелое предупреждение ЦК о возможном массовом бегстве деятелей культуры из Советской России: “...Я всемерно настаиваю на рассмотрении ЦК моего более чем скромного предложения, заключающегося в следующих пунктах: 1) Наркому по просвещению предоставляется из числа артистов всех родов искусства разрешать временный выезд за границу, сроком не свыше как на 4 месяца, пяти лицам... 2) После возвращения каждого из этих пяти лиц, нарком по просвещению имеет право посылать в очередь другое лицо, стоящее в списке кандидатов. Нарушение слова и уход за границу навсегда автоматически закупоривает соответственную очередь. При этом порядке мы можем рассчитывать на известную круговую поруку...
Настоятельно прошу поставить этот вопрос в Оргбюро или Политбюро и рассмотреть его только в моём присутствии. Целый град отрицательных решений, которые сейчас приняты ЦК по вопросу об отъезде за границу, может повлечь за собою один только результат, а именно массовое бегство за границу. ЧК, конечно, легко делает — это вообще легко делать — отказывает выдать бумажку, но реально задержать артистов она не может... Я совершенно примыкаю к единственно разумной точке зрения наркомвнешторга Красина, который говорит, что скандальное бегство за границу прекратится только тогда, когда мы будем осторожным путем давать возможность артистам уезжать за границу на время” (Источник. 1995. № 2. С. 35-36).
Налицо очередное “донкихотство” наркома, в одиночку атакующего партийную элиту со своим планом “открытия закупоренных шлюзов”. И хотя в этот раз Луначарский свою схватку проиграл (не помог ему ни Ленин, ни Сталин), он еще более настойчиво проявил свои бойцовские качества в истории с Александром Блоком, которому из-за состояния его здоровья требовалось выехать на лечение за границу*.
Что касается К.Бальмонта, то поэт изначально не принял Октябрьскую революцию, ужаснувшись “хаосу” и “урагану сумасшествия”, но старался не афишировать свои настроения, внешне проявлял лояльность к Советской власти, писал стихотворения о революции и пролетариате, в том числе свою “Песнь рабочего молота”, старясь помогать Наркомпросу. В своём письме к Луначарскому с просьбой разрешить ему выезд с семьей за границу,он просил дать ему для этого от наркомата поручения учёно-литературного или даже дипломатического свойства. В итоге Луначарский поддался уговорам и при содействии литовского посланника Ю.Балтрушайтиса, сделавшего нужное разрешение, добился выезда поэта с семьей за границу. 25 мая 1920 года они навсегда покинули Россию, добравшись до Парижа через Ревель.
Уже первые слухи об антисоветских высказываниях Бальмонта в Ревеле взволновали Луначарского, который обратился к полпреду Советской России в Прибалтике И.Гуковскому с просьбой прояснить эти слухи. Тот сообщил, что “мне неизвестно ни о каких интервью, ни иных публичных выступлений Бальмонта. Думаю, что таковых не было, так как я не мог бы не знать о них, если бы были. Тем не менее я считаю, что те командировки, которые стали всё чаще и чаще даваться Вами разным лицам из среды нашей интеллигенции, следует по возможности сократить и давать с возможной осторожностью”. Луначарский переслал это письмо Ленину и, что характерно для наркома, попросил его в своем обращении о разрешении на выезд еще двух писателей М.П.Арцыбашева и Вяч. Иванова, который активно работал в Наркомпросе (Литературное наследство. Т. 80. С. 207-208).
Вяч. Иванов так и не смог отправиться в 1920 году за границу, он при содействии Луначарского оказался тогда на Кавказе и на время устроился преподавать в Баку. Уехать ему в командировку в Италию от Наркомпроса для работы над переводами Эсхила и Данте и участия в фестивале в Венеции удалось только в августе 1924 года. Эта командировка продлевалась... 5 лет, но поэт никак в СССР не возвращался, и лишь с ноября 1929 года ему пришлось перейти на положение эмигранта. М.П.Арцыбашев был выпущен за границу для лечения в 1923 году, он получил польское гражданство и умер в Варшаве в 1927 году.
А если продолжить рассказ о позиции Бальмонта, то он 22 июля 1920 года еще из Ревеля направил Луначарскому письмо с выражением своей преданности: “Мне сообщили, что до Вас дошло сведение, будто бы я публично выступал в Ревеле против Советской России. Свидетельствую, что это сведение есть вымысел. Ни публично, ни частным образом я ничего не говорил против Советской власти...”. Однако Бальмонт недолго оставался верен своим обещаниям. Во время Кронштадтского мятежа он выступил с грубо антисоветской статьей, утверждая, что “русский народ воистину устал от своих злополучий и, главное, от бессовестной, бесконечной лжи немилосердных, злых правителей” (Воля России. 1921. 18 марта. С. 3). Впоследствии он неоднократно писал о большевиках как о “кровавых лгунах”, “актёрах Сатаны”, об “упившейся кровью” русской земле и “днях унижения России”, о “мутном мареве” текущих дней. При этом поэт то и дело высказывал желание вернуться в Россию, так и оставшись в эмиграции до своей смерти в Риме в 1949 году (Андреева-Бальмонт Е.А.Воспоминания. М., 1996. С. 525).
Парадоксально, но именно поведение за границей Бальмонта, который “подставил” не только поручившегося за него Луначарского, но и многих других писателей, стало фактически одной из причин трагического развития ситуации с Блоком. То, что в эмиграции в это время против большевиков высказывались многие писатели-эмигранты, в том числе И.А.Бунин, а также сумевшие убежать из страны в декабре 1919 года через Бобруйск и Минск Д.С.Мережковский и З.Н.Гиппиус, не играло такой роли, ведь они не числились “командированными” в Европу. Сама эпопея с заграничной поездкой Блока началась с письма А.М.Горького Луначарскому от 29 мая 1921 года с просьбой разрешить больному Блоку выехать в Финляндию: “У Александра Александровича Блока — цинга, кроме того, за последние дни он в таком нервозном состоянии, что его близкие, а также и врачи опасаются возникновения серьезной психической болезни. И участились припадки астмы, которой он страдает давно уже. Не можете ли Вы выхлопотать — в спешном порядке — для Блока выезд в Финляндию, где я мог бы помочь ему устроиться в одной из лучших санаторий? Сделайте возможное, очень прошу Вас!” (Литературное наследство. Т. 80. С. 292-293).
Обсуждение этого вопроса в верхах началось 28 июня 1920 года, когда В.М.Молотов получил письмо от начальника Иноотдела ВЧК Л.Давыдова, в котором говорилось: “В ИноВЧК в настоящий момент имеются заявления ряда литераторов, в частности Венгеровой, Блока, Сологуба — о выезде за границу. Принимая во внимание, что уехавшие за границу литераторы ведут самую активную кампанию против Советской России и что некоторые из них, как Бальмонт, Куприн, Бунин, не останавливаются перед самыми гнусными измышлениями — ВЧК не считает возможным удовлетворять подобные ходатайства”. Молотов 30 июня сообщил в Иноотдел ВЧК о согласии “на внесение в Оргбюро вопросов о выезде литераторов за границу в тех случаях, когда ВЧК находит это нужным”. А в первых числах июля управделами СНК Н.П.Горбунов направил Молотову “дело о выдаче разрешения поэту А.А.Блоку выехать заграницу... Из переписки Вы увидите, что ВЧК отказывается решать такие вопросы и просит пересылать их предварительно к Вам на заключение”. (Источник. 1995. № 2. С. 37-38.)
8 июля 1921 года Луначарский направил очень важное письмо трём адресатам: наркому иностранных дел Г.В.Чичерину, В.Р.Менжинскому и Н.П.Горбунову с изложением “трагичного дела” с Блоком, “несомненно самым талантливым и наиболее нам симпатизирующим из известных русских поэтов”: “Я предпринимал все зависящие от меня шаги, как в смысле разрешения Блоку отпуска за границу, так и в смысле его устройства в сколько-нибудь удовлетворительных условиях здесь. В результате Блок сейчас тяжело болен цингой и серьезно психически расстроен, так что боятся тяжелого психического заболевания. Мы в буквальном смысле слова, не отпуская поэта и не давая ему вместе с тем необходимых удовлетворительных условий, замучили его. Само собой разумеется, это будет соответственно использовано нашими врагами. Моей вины тут нет потому, что я никогда не отказывал ни на одно ходатайство, как Блока, так и других писателей того же типа... Между тем перед общественным мнением России и Европы я являюсь в первую голову ответственным за подобные явления. Поэтому я еще раз в самой энергичной форме протестую против невнимательного отношения ведомств к нуждам крупнейших русских писателей и с той же энергией ходатайствую о немедленном разрешении Блоку выехать в Финляндию для лечения” (Власть и художественная интеллигенция. С. 22).
А еще через 3 дня нарком обратился с письмом в ЦК партии с копией Ленину: “Поэт Александр Блок, в течение всех этих четырёх лет державшийся вполне лояльно по отношению к Советской власти и написавший ряд сочинений, учтённых за границей как явно симпатизирующий Октябрьской революции, в настоящее время тяжко заболел нервным расстройством. По мнению врачей и друзей единственной возможностью поправить его является временный отпуск в Финляндию. Я лично и т. Горький об этом ходатайствуем. Бумаги находятся в Особ[ом] отделе, просим ЦК повлиять на т. Менжинского в благоприятном для Блока смысле”. (Источник. 1995. № 2. С. 39.)
В этот же день Ленин, прочитав письмо Луначарского, написал на нем: “Т.Менжинскому! Ваш отзыв? Верните, пожалуйста, с отзывом”. И Менжинский ответил сразу: “За Бальмонта ручался не только Луначарский, но и Бухарин. Блок натура поэтическая; произведёт на него дурное впечатление какая-нибудь история, и он совершенно естественно будет писать стихи против нас. По-моему, выпускать не стоит, а устроить Блоку хорошие условия где-нибудь в санатории” (Власть и художественная интеллигенция. С. 24).
После такой характеристики Политбюро 12 июля принимает решение “ходатайство тт. Луначарского и Горького об отпуске в Финляндию А.Блока отклонить. Поручить Наркомпроду позаботиться об улучшении продовольственного положения Блока” (Источник. 1995. № 2. С. 39). Но самое удивительное, что в тот же день Политбюро разрешило выезд за границу Ф.Сологуба. На этот удивительный казус обратил внимание А.М.Горький, написавший Ленину: “Честный писатель, не способный на хулу и клевету по адресу Совправительства, А.А.Блок умирает от цинги и астмы, его необходимо выпустить в Финляндию, в санаторию. Его — не выпускают, но, в то же время, выпустили за границу трёх литераторов, которые будут хулить и клеветать, — будут. (Имелись в виду Ф.К.Сологуб, К.Д.Бальмонт и, по-видимому, М.П.Арцыбашев. — С.Д.). Я знаю, что Соввласть от этого не пострадает, я желал бы, чтоб за границу выпустили всех, кто туда стремится, но — я не понимаю такой странной политики: она кажется мне подозрительной, нарочитой” (Известия ЦК КПСС. 1991. № 6. С. 154-156).
Луначарский тоже не оставляет “странное” решение Политбюро без ответа. 16 июля 1921 года он, что называется, с открытым забралом обращается с письмом в ЦК РКП(б), к Ленину и Горькому, делая это специально так, чтобы об этом письме узнало как можно больше людей: “Сообщённые мне решения ЦК РКП по поводу Блока и Сологуба кажутся мне плодом явного недоразумения. Трудно представить себе решение, нерациональность которого в такой огромной мере бросалась бы в глаза.
Кто такой Сологуб? Старый писатель, не возбуждающий более никаких надежд, самым злостным и ядовитым образом настроенный против Советской России... И этого человека, относительно которого я никогда не настаивал, за которого я, как народный комиссар просвещения, ни разу не ручался... Вы отпускаете. Кто такой Блок? Поэт молодой, возбуждающий огромные надежды, вместе с Брюсовым и Горьким главное украшение всей нашей литературы, так сказать, вчерашнего дня. Человек, о котором газета “Таймс” недавно написала большую статью, называя его самым выдающимся поэтом России и указывая на то, что он признаёт и восхваляет Октябрьскую революцию.
В то время, как Сологуб попросту подголадывает, имея, впрочем, большой заработок, Блок заболел тяжелой ипохондрией и выезд его за границу признан врачами единственным средством спасти его от смерти. Но Вы его не отпускаете. При этом, накануне получения Вашего решения, я говорил об этом факте с В.И.Лениным, который просил меня послать соответственную просьбу в ЦК, а копию ему, обещая всячески поддержать отпуск Блока в Финляндию.
Но ЦК вовсе не считает нужным запросить у народного комиссара по просвещению его мотивы, рассматривает эти вопросы заглазно и, конечно, совершает грубую ошибку. Могу Вам заранее сказать результат, который получится вследствие Вашего решения. Высоко даровитый Блок умрёт недели через две, а Фёдор Кузьмич Сологуб напишет по этому поводу отчаянную, полную брани и проклятий статью, против которой мы будем беззащитны, т.к. основание этой статьи, т.е. тот факт, что мы уморили талантливейшего поэта России, не будет подлежать никакому сомнению и никакому опровержению.
Копию этого письма я посылаю В.И.Ленину, заинтересовавшемуся судьбою Блока, и тов. Горькому, чтобы лучшие писатели России знали, что я в этом (пусть ЦК простит мне это выражение) легкомысленном решении нисколько не повинен” (Власть и художественная интеллигенция. С. 27-28).
Луначарский выступает в этом письме не только провидцем (он ошибся в дате смерти Блока только на неделю, тот умер 7 августа), но и резким критиком “легкомыслия” партийной элиты, не понимающей, что она творит, ведь на заседании Политбюро 12 июля против отъезда Блока голосовали Ленин, Зиновьев и Молотов, а за — только Троцкий и Каменев. Очевидно, что письмо наркома подействовало, и прежде всего, именно на Ленина. Это вытекает из записки Каменева Молотову (не позднее 23 июля 1921 года), в которой он сообщил, что “я и Ленин предлагаем” пересмотреть “вопрос о поездке за границу” Блока: “теперь Лен[ин] переходит [к] нам...” (там же. С. 40).
И вот 23 июля Политбюро без заседания, путем опроса его членов, принимает, наконец, решение “разрешить выезд А.А.Блоку заграницу”. Вроде бы Луначарский, а с ним заодно и Горький, “проломили стену” и могли радоваться этому. Но было уже очень поздно. В конце июля состояние здоровья Блока резко ухудшилось. 29 июля Горький послал Луначарскому телеграмму: “Срочно. Москва. Кремль. Луначарскому. У Александра Блока острый эндокардит. Положение крайне опасно. Необходим спешный выезд Финляндию. Решительно необходим провожатый. Прошу Вас хлопотать о разрешении выезда жене Блока. Анкеты посылаю. Спешите, иначе погибнет. М.Горький”. 1 августа 1921 года Луначарский обратился в ЦК РКП(б): “Прилагая при сем срочную телеграмму М.Горького об отпущенном согласно решению ЦК РКП А.Блоке, очень прошу ЦК признать возможным выезд жены его и уведомить об этом решении Наркоминдел и ВЧК”. На этом письме сохранилась резолюция секретаря ЦК Молотова: “Возражений не встречается” (Литературное наследство. Т. 80. С. 294).
Документы на отъезд супругов начали готовиться, Е.Ф.Книпович должна была ехать в Москву за паспортами для Блока и его жены, но её остановила смерть поэта. И Луначарскому оставалось только успокаивать самого себя, что он сделал тогда, в отличие от других партийцев, многое и снял с себя “грех” смерти великого поэта. К тому времени с финской стороной при участии профессора И.Н.Мечникова и финского профессора Игельстрема была достигнута договоренность, что “виза, санаторий, проезд для больного Блока будут обеспечены” (Литературное наследство. Т. 92. Кн. 2. С. 265).
Однако при оценке всей этой истории следует учитывать, что в условиях того времени, вероятнее всего, Блока вообще нельзя было спасти, так как дело шло не просто об ослабленности его организма, а о серьёзном заболевании, которое долго и неминуемо развивалось. Опасные признаки этой болезни проявились у Блока еще в середине апреля и обострились в мае 1921 года во время последней поездки поэта в Москву. На основании имеющихся данных, два медика М.М.Щерба и Л.А.Батурина не так давно вынесли свой диагноз: “Всё течение заболевания, его симптомы убеждают в том, что Блок погиб от подострого септического эндокардита (воспаления внутренней оболочки сердца, неизлечимого до появления антибиотиков...) Смертельная болезнь Блока явилась заключительным этапом, финалом заболевания, всю жизнь его преследовавшего”.
Удивительный кульбит политики большевиков: летом 1921 года руководство партии не выпускает за границу даже лояльного власти Блока, а через год Ленин и его приближенные делают всё, чтобы выслать из страны сотни известных интеллигентов и деятелей культуры, да еще и предоставляя им для выезда пароходы и поезда!..
Через десять дней после смерти Блока, 17 августа, в Доме печати Луначарский с горечью говорил о том, что друзья поэта недостаточно настойчиво и своевременно оповещали правительство о его болезни и должны были раньше “бить в колокола”. Эта речь была произнесена за 9 дней до гибели другого великого поэта, Н.С.Гумилева, расстрелянного в ночь на 26 августа 1921 года за участие в так называемом Таганцевском заговоре, и эта гибель тоже не могла не отложиться “тёмной тенью” в памяти наркома. Он знал об аресте Гумилева и о поручительстве за него нескольких представителей петроградских общественных организаций, в том числе Всероссийского союза поэтов, Дома литераторов, Дома искусств, Петропролеткульта и коллегии “Всемирной литературы”. Все эти организации входили в сферу влияния Луначарского, и он не мог не защищать Гумилева, который фактически, как член редколлегии “Всемирной литературы”, преподаватель Пролеткульта и профессор Российского института истории искусств, был сотрудником Наркомпроса.
Известно, что по делу Таганцева был арестован заведующий Петроградским ИЗО Наркомпроса Н.Н.Пунин, о заступничестве за которого Луначарский написал 3 августа 1921 года письмо заместителю Ф.Э.Дзержинского И.С.Уншлихту и председателю Петроградской ЧК А.Б.Семёнову, ссылаясь на сведения об аресте, полученные им “со слов Вашего весьма Вами и мною ценимого сотрудника, тов. О.М.Брика” (кстати, это еще раз подтверждает тот факт, что Осип Брик работал в ВЧК не каким-то “юристом”, а следователем, который занимался именно делами интеллигенции). И это письмо помогло спасти от расправы и ареста будущего мужа Анны Ахматовой. (Из архива секретаря Луначарского. Искусство и власть. С. 7.) Кроме того, тогда же удалось освободить из тюрьмы и В.И.Вернадского, который по делу Таганцева был арестован 14 июля. В ситуацию вмешалась и Академия наук, и Горький, и Луначарский, и уже на следующий день ученый был выпущен из ВЧК.
Существует легенда о запоздалом письме или телеграмме Ленина с приказанием остановить казнь Гумилёва и других участников заговора: якобы “Горький приходил к Ленину просить за Гумилёва, а тот будто бы сказал: “Пусть лучше будет больше одним контрреволюционером, чем меньше одним поэтом!” — и послал срочную телеграмму с просьбой о помиловании” (Огонёк. 1990. № 18. С. 16). Эта же легенда была озвучена, в частности, в воспоминаниях Е.Замятина, который, возвращаясь из Москвы в Петербург, оказался как-то в одном вагоне с Горьким: “Была ночь, весь вагон уже спал. Вдвоём мы долго стояли в коридоре, смотрели на летевшие за черным окном искры и говорили. Шла речь о большом русском поэте Гумилёве, расстрелянном за несколько месяцев перед тем. Это был человек политически и литературно чужой Горькому, но тем не менее Горький сделал всё, чтобы спасти его. По словам Горького, ему уже удалось добиться в Москве обещания сохранить жизнь Гумилёва, но петербургские власти как-то узнали об этом и поспешили немедленно привести приговор в исполнение. Я никогда не видел Горького в таком раздражении, как в эту ночь” (Замятин Е.И.Лица. Нью-Йорк, 1967. С. 93).
Ещё более ярко эту историю с “уговорами Ленина” пересказал со слов Горького Б.П.Сильверсман в письме А.В.Амфитеатрову 20 сентября 1931 года: “Я несколько раз ездил в Москву по этому делу, — рассказывал Горький. — Первый раз Ленин сказал мне, что эти аресты — пустяки, чтоб я не беспокоился, что скоро всех выпустят. Я вернулся сюда. Но здесь слышно, что аресты продолжаются, что дело серьёзно, командированы следователи из Москвы. Я опять поехал в Москву; прихожу к Ленину. Он смеётся: “Да что вы беспокоитесь, А.М., ничего нет особенного. Вы поговорите с Дзержинским”. Я иду к Дзержинскому, и представьте, этот мерзавец (sic!) первым делом мне говорит: “В показаниях по этому делу слишком часто упоминается ваше имя”. Что же, я говорю, вы и меня хотите арестовать? — “Пока нет”. Вижу, дело серьёзное. Я пошел к Красину. Красин страшно был возмущён. Мы вместе с ним были у Ленина; Ленин обещал поговорить с Дзержинским. Потом я несколько раз звонил Ленину, но меня не соединяли с ним, а раньше всегда соединяли. Наконец, я опять добился быть у него; он сказал, что ручается, что никто не будет расстрелян; я уехал; в Петрограде через два дня прочел в газетах о расстреле всех” (Высотский О.Н.Николай Гумилев глазами сына. М., 2004. С. 567-568).
Горький часто мог приукрашивать свою роль в событиях, но даже если он здесь что-то преувеличил, бесспорным остается и факт его близости к вождям большевиков, и попытки его спасти Гумилёва, и нежелание Ленина и Дзержинского идти на какие-либо уступки во вред “революционной целесообразности”, если она требует расстрела “врагов пролетариата” или ареста... самого Горького. Ведь после смерти Гумилёва пройдет всего полтора месяца, и “великий пролетарский писатель” сам 16 октября 1921 года уедет надолго за границу.
О расстреле Гумилева существует также записанное через несколько десятилетий устное свидетельство А.Э.Колбановского, работавшего секретарем у Луначарского и ночевавшего часто в квартире наркома в Кремле в здании Потешного дворца: “Однажды в конце августа 1921 г. около 4 часов ночи раздался звонок. Я пошел открывать дверь и услышал женский голос, просивший срочно впустить к Луначарскому. Это оказалась известная всем член партии большевиков, бывшая до революции женой Горького, бывшая актриса МХАТа Мария Федоровна Андреева. Она просила срочно разбудить Анатолия Васильевича. Я попытался возражать, т.к. была глубокая ночь, и Луначарский спал. Но она настояла на своём. Когда Луначарский проснулся и, конечно, сразу её узнал, она попросила немедленно позвонить Ленину. “Медлить нельзя. Надо спасать Гумилёва. Это большой и талантливый поэт. Дзержинский подписал приказ о расстреле целой группы, в которую входит и Гумилёв. Только Ленин может отменить его расстрел”.
Андреева была так взволнована и так настаивала, что Луначарский наконец согласился позвонить Ленину даже в такой час. Когда Ленин взял трубку, Луначарский рассказал ему всё, что только что узнал от Андреевой. Ленин некоторое время молчал, потом произнес: “Мы не можем целовать руку, поднятую против нас”, — и положил трубку” (Шубинский В.И.Зодчий. Жизнь Николая Гумилева. М., 2014. С. 638).
Мог ли быть такой разговор? Конечно, мог, он вполне вписывается в линию действий Луначарского, сдерживавшего “карающий меч революции”, но лишь изредка добивавшегося реальных результатов в атмосфере господствовавшего в то время “репрессивного” настроя в верхах партии. История с Блоком показала все изъяны системы, когда судьбы людей зависели от мнений и склонностей членов Политбюро или руководства ВЧК. Сохранилось еще одно свидетельство В.Сержа (Кибальчича) о том, что один из чекистов, расположенных к Гумилёву, якобы “поехал в Москву, чтобы задать Дзержинскому вопрос: “Можно ли расстреливать одного из двух или трёх величайших поэтов России?” Дзержинский ответил: “Можем ли мы, расстреливая других, сделать исключение для поэта?” (там же. С. 657).
Казалось бы, после трагедии с Блоком партийная верхушка должна была бы смягчить правила выезда за границу деятелей культуры, однако не тут-то было. Хотя практика “круговой поруки” и выездов интеллигенции за границу “подотчётными” тройками или пятёрками, которую предлагал Луначарский, так и не была внедрена в жизнь, в 1921-1922 годах только единицам знаменитостей было позволено покинуть Родину, да и то только в качестве “посланников” Советской власти. Так получилось с Андреем Белым, который принимал участие в деятельности Пролеткульта, литературной группы “Кузница”, был председателем Историко-театральной секции при Театральном отделе Наркомпроса и которого Луначарский ещё с начала 1920 года пытался “протолкнуть” в командировку за границу. Писатель был выпущен в Европу в начале сентября 1921 года и вернулся в страну в октябре 1923 года. А.М.Горький, уехавший по разрешению властей в 1921 году, начал приезжать в СССР только в мае 1928 года, окончательно переехав в Москву в мае 1933 года.
Ещё в мае 1920 года свою “пробную” поездку в Ревель (Таллин) на краткие гастроли был отпущен с несколькими музыкантами и Ф И.Шаляпин, вынесший из этой поездки убеждение, что “жизнь за границей куда лучше нашей, вопреки тому, что нам внушали в Москве и Петербурге... Первая разведка оказалась благоприятной. Если я вырвусь в Европу, работать и жить я смогу” (Шаляпин Ф.И.Маска и душа. М., 1989. С. 74). А 15 июля 1921 года, узнав об интересе к Шаляпину американского концертного бюро С.Юрока, Луначарский написал Шаляпину письмо: “Я получил от фирмы с занятным названием “Несравненная Павлова” приготовленный для Вас весьма серьёзный контракт, который Вы, вероятно, подпишете. Завидный гонорар. По исчислению наркомфина Вы будете там получать 571/2 миллионов на наши деньги. Вот как мы Вас грабим, когда платим Вам по 5 миллионов” (Янковский Л.Шаляпин. Л., 1972. С. 324).
Как вспоминал сам певец, “обрадовался я этому письму чрезвычайно, главным образом, как хорошему предлогу спросить Луначарского, могу ли я вступить с этим импресарио в серьёзные переговоры и могу ли я рассчитывать, что меня отпустят за границу. Луначарский мне это обещал... Визу я получил довольно скоро. Но мне сказали, что за билет до одной Риги надо заплатить несколько миллионов советских рублей... И вот я набрался мужества и позвонил Луначарскому: как же, говорили — всё бесплатно, а у меня просят несколько миллионов за билет. Луначарский обещал что-то такое устроить, и, действительно, через некоторое время он вызвал меня по телефону и сообщил, что я могу проехать в Ригу бесплатно. Туда едет в особом поезде Литвинов и другие советские люди — меня поместят в их поезде... Когда я приехал на вокзал, кто-то меня весьма любезно встретил, подвел к вагону 1 класса и указал мне отдельное купе”.
Луначарский при содействии Литвинова добился фактического включения Шаляпина в дипломатическую делегацию, и тот находился с 1 августа 1921-го по середину марта 1922 года за границей в “творческой командировке”, собирая деньги, в том числе для помощи голодающим. После его выступлений с концертами в Риге, Лондоне, Нью-Йорке и других городах, по его словам, половину заработка, “а именно 1400 фунтов, я имел честь вручить советскому послу в Англии покойному Красину” (там же. С. 249–251).
И вот только после этой второй “проверочной” заграничной поездки Шаляпин вновь при поддержке Луначарского добился своего отъезда в Европу теперь уже с семьёй, с целью, что “мои выступления за границей приносят советской власти пользу, делают ей большую рекламу”. 29 июня 1922 года, отправляясь с набережной Невы на корабле за границу, Шаляпин уже грустно сознавал, “что долго не вернусь на родину”. При этом незадолго до этого он посетил Дзержинского и обратился к нему “с просьбой не делать поспешных заключений из каких бы то ни было сообщений обо мне иностранной печати”. И хотя Шаляпин так и не вернётся больше в Россию из затянувшейся командировки, Луначарскому ещё долго придется защищать певца, противодействуя лишению его звания народного артиста, которое он получил благодаря хлопотам наркома в октябре 1918 года, а в августе 1927 года потерял.
Что касается Ф.Сологуба, то ему вообще не пришлось воспользоваться “скандальным” разрешением Политбюро на выезд из страны, намечавшийся на 25 сентября 1921 года. За два дня до этой даты его склонная к психическому расстройству жена А.Н.Чеботаревская сбросилась с Тучкова моста в реку Ждановку. Луначарский продолжал помогать Сологубу, устроив ему удобную дачу, но вплоть до смерти в декабре 1927 года писатель так и не выехал из СССР.
Не могла не коснуться Луначарского в 1922 года и кампания по высылке из страны интеллигенции, получившая название так называемого “философского парохода”, хотя такой пароход был не один, он не был совсем “философский”, а многих изгнанников отправляли за границу на поездах. Наркому удалось избежать “греха” инициирования этого процесса и активного участия в составлении списков на высылку, в отличие, скажем, от наркома здравоохранения Н.А.Семашко, который сам ставил вопрос об антисоветских настроениях во врачебной среде и содействовал тому, что в составе высланных почти четверть составляли именно врачи (Высылка вместо расстрела. Депортация интеллигенции в документах ВЧК–ГПУ. 1921–1923. М., 2005. С. 15).
В целом, Луначарский не мог не поддержать кампанию, но призывал к осмотрительности. Так, осенью 1922 года в своих тезисах о положении в народном образовании он, признав наличие в профессорской и учительской среде “реакционных элементов”, написал, что это “вынуждает нас к серьёзным мероприятиям, именно к высылке многих профессоров за границу”. При этом он уточнил, что это не касается нейтральных, а тем более “красных” профессоров, и что экономические усилия рабочего правительства по выделению пайков и увеличению зарплаты до 4000 рублей, по мнению самой профессуры, “привели её к удовлетворительному состоянию” (РГАСПИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 191. Л. 17).
Как известно, кампания высылки началась после указания В.И.Ленина наркому юстиции И.Д.Курскому 15 мая 1922 года о необходимости в Уголовном кодексе “добавить право замены расстрела высылкой за границу” и “расстрел за неразрешённое возвращение из-за границы” (Ленин В.И.Полн. собр. соч. Т. 45. С. 189). Однако в конце мая у Ленина случился первый серьёзный приступ болезни на почве склероза сосудов мозга, и он, вернувшись к работе, уже 16 июля написал в ЦК письмо: “К вопросу о высылке из России меньшевиков, энесов, п-с-ов, кадетов и т.п. я хотел бы задать несколько вопросов ввиду того, что эта операция начата до моего отпуска, не закончена и сейчас. Решительно “искоренить” всех энесов... По-моему, всех выслать... Комиссия... должна предоставить списки и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистить Россию надолго... Арестовать несколько сот и без объявления мотивов — выезжайте, господа!” (там же. С. 86-87).
Однако контроль за настроениями и поведением интеллигенции, выявление наиболее враждебно настроенных лиц велись силами ВЧК и партийных органов задолго до 1922 года. 8 марта 1921 года к Луначарскому обратился с секретным отношением управделами Совнаркома Н.П.Горбунов, послав наркому список учёных с просьбой Ленина (“Владимир Ильич очень интересуется этой группой”) “дать характеристики известных Вам из этого списка ученых, инженеров, литераторов”. И уже на следующий день нарком, пообещав за неделю собрать данные обо всех указанных в списке лиц, прислал “отзыв о личных впечатлениях моих о некоторых из этих учёных, с которыми приходилось иметь дело”. Эти характеристики очень любопытны, так как они показывают прекрасную осведомленность наркома в делах многих учёных. Приведём часть этих отзывов:
“Вице-президент Академии наук Стеклов — выдающийся математик, крайне симпатичный человек, выступил в миролюбивом и даже почти советском духе еще на первом митинге интеллигенции... Всё время держится чрезвычайно лояльно, сторонник радикальной реформы и демократизации Академии наук.
Академик Иоффе — ...замечательный физик, в особенности в области рентгенологии и теории строения атомов. Недавно издал прекрасный учебник молекулярной физики. Состоит... директором нашего Института рентгенологии и радиологии, целиком созданного революцией и уже приобретшего европейскую известность.
Академик Кони — пожелал познакомиться со мною еще в начале 1919 г. Мы имели с ним большой разговор, в котором и высказался чрезвычайно дружески по отношению к новому режиму... Кони говорил мне тогда: “Между монархией и большевизмом решительно ничего жизнеспособного не вижу”. С тех пор Кони принимал участие в качестве лектора в разных наших учебных заведениях...
Академик Платонов — ума палата... замечательный историк правых убеждений. Несмотря на это, сразу стал работать с нами, сначала управлял архивом Наркомпроса... Держится в высшей степени лояльно и корректно...
Академик Щербацкий — превосходный учёный... Как человек весьма передовой и симпатично относящийся к Советской власти, был отпущен нами за границу с поручениями Академии наук. За границей вёл себя исключительно лояльно... Собирается вернуться на днях в Россию со всякими научными новостями.
Академик Бехтерев — крупный учёный. Уклон его научных исканий интересен, так как относится к области физиологии и психологии труда... Выдвинулся в Петрограде как один из советских учёных...” (Очень интересен изъятый автором из письма следующий пассаж, показывающий некоторые неприятные стороны Бехтерева: “Рядом с этим, однако, надо сказать, что этот организатор самого демократического высшего учебного заведения в России, именно Психоневрологического института — великий пролаза, любил действовать через всяких высоких княгинь, лебезил перед Распутиным, потом перед Керенским. После переворота немедленно явился ко мне с визитом и вел себя до противности униженно. За широкими научными интересами, ходатайствами о судьбе своего учебного заведения всегда стоит всё-таки личный карьеризм и личные выгоды”).
Академик Александр Бенуа — тончайший эстет, замечательный художник и очаровательнейший человек. Приветствовал Октябрьский переворот еще до Октября. Я познакомился с ним у Горького, и мы очень сошлись... Он был одним из первых крупных интеллигентов, сразу пошедших к нам на службу и работу. Однако постепенно он огорчался всё больше... Думаю, что сейчас он другом Советской власти не является, тем не менее, он как директор самой важной части Эрмитажа (Средневековье и эпоха Возрождения) приносит нам огромные услуги...
Академики — Романов, Щуко, Фомин, Преображенский — более или менее выдающиеся (особенно Фомин) архитектора. Все остались служить у нас чуть не с первого дня революции. Очень симпатизируют лично мне: я и привлек их на работу.
Профессор Левинсон-Лессинг — директор Политехнического института, замечательный ученый чисто американского типа... Устремления кадетского, тем не менее при сговорах с профессорами хотя и стал во главе правой группы техников, но все же значительно левее университетских профессоров”.
Показателен также изъятый фрагмент письма о профессоре А.Е.Ферсмане, который, по мнению наркома, “как учёный не представляет из себя большой величины... человек шустрый, всюду ездит, у всех бывает, знает все лазейки и шнурочки Советской власти; с внешней стороны чрезвычайно доброжелателен, из тех, которые того и гляди вскочут в коммунистическую партию; но настоящего доверия и уважения не внушает” (Литературное наследство. Т. 80. С. 258–261).
Как видим, нарком довольно оригинален в своих оценках, никого при этом не выгораживая и прямо не зачисляя в стан врагов большевиков. Из упомянутых наркомом 13 фигур в состав высланных из России на “философском пароходе” в 1922 году не попал в итоге никто. За проведение высылки и составление списков отвечало ГПУ, в котором эту работу курировал Я.С.Агранов, а также комиссия Политбюро в составе Л.Б.Каменева, Д.И.Курского и И.С.Уншлихта. Луначарский, конечно, не мог не знать, что еще с мая 1921 года во всех центральных учреждениях страны, в том числе в Наркомпросе, создавались так называемые Бюро содействия ВЧК–ГПУ, проводившие постоянную оперативную работу по выявлению антисоветских элементов. В 1922 году они усилили эту работу, но важно, что главным её острием являлись члены различных контрреволюционных партий, а не просто представители тех или иных профессий. Аресты членов этих партий начались в 1922 году в конце мая именно в связи с предстоящим процессом правых эсеров, потом были проведены аресты анархистов, меньшевиков, энесов, в июле особенно активно арестовывали врачей. 2 августа 1922 года комиссия Политбюро по высылке направила руководству партии первоначальный список из 112 человек (61 — из Москвы и 51 — из Питера), и с середины августа в течение трёх недель по стране начались под руководством заместителя председателя ГПУ И.С.Уншлихта аресты более чем 100 известных представителей культуры и науки.
30 августа Л.Д.Троцкий в интервью “Известиям”, отмечая “предусмотрительную гуманность” операции, говорил, что “те элементы, которые мы высылаем или будем высылать, сами по себе политически ничтожны. Но они — потенциальные орудия в руках наших возможных врагов... Вот почему мы предпочитаем сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно” (Известия. 1922. 30 августа. С. 1). В итоге всех действий кампании по высылке интеллигенции преследованию властей подверглось 228 человек, большинство из которых вовсе не желали покидать Родину. По категориям репрессированные распределялись таким образом: врачи — 45, профессора, педагоги — 41, инженеры — 12, юристы — 16, писатели, журналисты, литераторы — 22, экономисты, агрономы — 30, студенты — 34, политические деятели — 9, религиозные деятели — 2, другие — 14 человек. Из всего этого списка — не менее 55 человек были профессора разных специальностей (Высылка вместо расстрела. Депортация интеллигенции в документах ВЧК–ГПУ. С. 40).
Однако удивительная вещь: из общего количества 228 человек за границу было выслано, по разным данным, от 67 до 81 человека (с учётом членов семей это составило более 200 человек), не менее 49 человек были подвергнуты административной ссылке в отдаленные районы России, а 33 интеллигентам высылка вообще была отменена! Позже в ГПУ пришли к выводу о нежелательности масштабных акций подобного рода. Дзержинский в мае 1923 году в письме Уншлихту писал, что “массовые высылки возбуждают у меня большие опасения”. Причин для этого было много, в частности, на усиление репрессий уже не мог воздействовать “непримиримый” Ленин, и данная операция обошлась бюджету страны в огромную сумму: высылка в Германию, например, обходилась в 212 млн рублей образца 1922 года на одного человека, включая визы, стоимость билетов, путевых расходов, продовольствия и месячного прожиточного минимума за границей. Любопытно, что за свой счёт дали согласие на выезд в Москве и Петрограде только по 7 человек, в том числе А.В.Пешехонов, попросивший отпустить его с женой и сыном (там же. С. 22, 44, 131, 326).
В препроводительной записке И.С.Уншлихта Сталину от 22 августа 1922 года утверждалось, что на высылку антисоветской интеллигенции за границу потребуется фонд в 50 миллиардов рублей и что “для высылки одного человека из Москвы в Берлин необходимо уплатить:
а) Виза — 49 миллионов,
б) Двое суток дороги, продовольствие — 8 миллионов,
в) Жел[езно]дор[ожный] билет от Москвы до Себежа — 15 миллионов,
г) Жел[езно]дор[ожный] билет от Себежа до Берлина — 13000 герм[анских] марок,
д) Путевые расходы и довольствие от Себежа до Берлина — 2000 герм[анских] марок,
е) Месячный прожиточный минимум в Берлине для политработника 3-й категории — 5000 герм[анских] марок.
2. 1000 герм[анских] марок по курсу черной биржи равна 6-7 миллионов рублей.
3. Всего высылке подлежат из Москвы — 67 чел., из Петрограда — 53 чел., с Украины — 77 чел., всего — 217 чел.”
Получается довольно странная картина: реальная практика высылки интеллигенции носила часто, на удивление, весьма мягкий характер. Прежде всего, поражают указанные выше существенные затраты, которые были просто беспрецедентны в практике подобных “экономных” высылок в других странах, как это было, скажем, с высылкой 249 иммигрантов, преимущественно анархистов, на пароходе “Буфорд” в Россию в 1919 году, известной как операция “Советский ковчег”, или депортацией в 1920 году, названной “Зеленая миля”, более 550 иммигрантов, подозреваемых в связях с анархистскими организациями. Кроме этого, в ходе операции “Философский пароход” имели место и общее резкое сокращение числа высылаемых, и хлопоты чекистов о визах тем, кто высылался, и освобождение из тюрем многих под домашний арест на долгий срок ожидания виз, и замена высылки за границу ссылками в регионы России.
Многое о поведении Луначарского при проведении высылки говорит его защита того самого педагога В.И.Чарнолусского (такую же фамилию носил отец отчима наркома), который в 1917-1918 годах выступал против Наркомпроса, но потом поступил на работу в этот наркомат. 24 октября 1922 года Луначарский обратился в ГПУ к Уншлихту с обращением о “полной лояльности”, полезности и непричастности Чарнолусского к враждебной деятельности: “Я ходатайствую о его освобождении. Разумеется, если этот арест объясняется какими-либо другими, неизвестными мне обстоятельствами, то это другое дело”. Уншлихт и Агранов в своей переписке называли Чарнолусского “энесом с кадетским уклоном”, “врагом Советов”, как и все члены издательства “Задруга”, и в письме к наркому признали его участником “антисоветской группы”, объявив, что “Ваше ходатайство об отмене высылки удовлетворено быть не может” (Остракизм по-большевистки. Преследования политических оппонентов в 1921–1924 гг. М., 2010. С. 105, 107).
Однако удивительным образом даже при таком отношении руководства ГПУ Чарнолусский так и не был выслан из страны, он преподавал затем в МГУ, став одним из создателей отечественной педагогической библиографии и главным библиотекарем Библиотеки имени Ленина! Таким же образом после обращения 26 сентября 1922 года от имени Главпрофобра Наркомпроса в ГПУ был освобождён из тюрьмы и не выслан за границу находившийся там почти месяц известный писатель Е.И.Замятин, преподававший в Петроградском политехническом институте (там же. С. 103). Замятин уехал за границу по разрешению властей только в 1931 году. В число избежавших высылки вошли также экономисты Л.Н.Юровский, И.Х.Озеров, физик И.И.Коколевский, горный инженер Н.Е.Паршин, литератор В.Н.Крахмаль (Родина. 2022. № 9. С. 117).
Луначарский в ходе высылки интеллигенции поддержал сложившееся постепенно наверху мнение, что не следует высылать в Европу более 50 деятелей культуры Украины, которые в силу их националистической направленности будут приняты за границей в распростёртые объятия и займут там антисоветскую позицию. “Украинская эмиграция, пополнившись интеллектуальными силами, больше сплачивается и труднее поддается разложению”, — говорилось в постановлении Политбюро ЦК КП(б)У о нежелательности высылки за границу деятелей украинской интеллигенции от 24 ноября 1922 года. В итоге 11 января 1923 года было принято решение Политбюро в Москве “о замене украинцам высылки за границу высылкой в отдаленные пункты РСФСР”.
В этой связи интересно показательное письмо Луначарского антирепрессивного характера Л.Б.Каменеву с пожеланием передать его Ленину от 28 ноября 1922 года о неприемлемости высылки из Киева 7 профессоров-медиков, русских по национальности, и о том, что на Украине “высылка профессуры произошла до крайности неправильно, а между тем, кажется, она уже утверждена плохо информированным Политбюро”. Наркому совершенно очевидно, “что профессоров этих изгоняют потому, что это русские профессора, преподающие на русском языке. В Киевском университете преподавание ведется на обоих языках, и тамошний Н[ар]к[ом]п[рос] до появления Затонского (В.П.Затонский — в 1922 году нарком просвещения Украины. — С.Д.) оказывал всяческое покровительство вытеснению русской профессуры, хотя бы с заменой её, как это имеет место в Киеве, несомненно более слабыми научными работниками.
Обращаю на это сугубое внимание ЦК и прошу в партийном порядке или в порядке ГПУ с привлечением, конечно, тов. Затонского и обязательно ректора так называемого Киевского института народного образования... пересмотреть этот список. Вы знаете, что у нас в России высылались только профессора бесполезные и в настоящее время вредные. Эти же профессора, по свидетельству многих киевских коммунистов, вполне достаточно лояльны в политическом отношении, в отношении же научном представляют собою почти всё действительно серьезное научное ядро Киевского медицинского факультета.
Я очень надеюсь, Лев Борисович, что Вы мне окажете в этом отношении содействие и, может быть, передадите это письмо Владимиру Ильичу, который, как я знаю, понимает проблему языков на Украине”. Нарком ещё раз высказывал в письме особое беспокойство тем, что в Киеве “идёт выпирание русской культуры, что практически равносильно равнению по украинскому кулаку” (АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 175. Л. 95–95об). Сегодня в условиях конфликта с “незалежной Украиной” нам стала более понятна та опасность, которую несла насильственная украинизация, развернувшаяся еще в 1920-е годы. И Луначарский это тогда прекрасно понимал.
“Мягкая позиция” Луначарского по отношению к высылкам резко контрастирует с позицией главного “непримиримого вдохновителя” этой кампании Ленина и активного проводника Ф.Э.Дзержинского (хотя тот имел право менять и сокращать списки высылаемых и не единожды прибегал к этому). Чтобы убедиться в этом, следует обратиться к многочисленным распоряжениям по этому поводу Ленина, например, к его письму Сталину от 16 июля 1922 года. Показательны в этом отношении заметки Ф.Э.Дзержинского после разговора с Лениным о высылке деятелей интеллигенции от 4 сентября 1922 года: “Продолжить неуклонно высылку активной антисоветской интеллигенции (и меньшевиков в первую очередь) за границу. Тщательно составлять списки, проверяя их и обязуя наших литераторов давать отзывы. Распределять между ними всю литературу. Составлять списки враждебных нам кооператоров...” Дзержинский указывал тогда Уншлихту: “У нас в этой области большое рвачество и кустарничество. У нас нет с отъездом Агранова лица, достаточно компетентного, который этим делом занимался бы сейчас... Мне кажется, что дело не сдвинется, если не возьмет этого на себя сам т. Менжинский. Переговорить с ним, дав ему эту мою записку.
Необходимо выработать план. Постоянно корректируя его и дополняя. Надо всю интеллигенцию разбить по группам... Сведения должны собираться всеми нашими отделами и стекаться в отдел по интеллигенции. На каждого интеллигента должно быть дело. Каждая группа и подгруппа должна быть освещаема всесторонне компетентными товарищами, между которыми эти группы должны распределяться нашим отделом... Надо помнить, что задачей нашего отдела должна быть не только высылка, а содействие выпрямлению линии по отношению к спецам, т.е. внесение в их ряды разложения и выдвижение тех, кто готов без оговорок поддерживать Совет[скую] власть” (РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 303. Л. 1–3).
Более жёсткую позицию в этом вопросе в отличие от Луначарского занимал, например, и нарком здравоохранения Н.А.Семашко. Еще 21 мая 1922 года в письме Ленину и членам Политбюро он писал: “Недавно закончившийся Всероссийский съезд врачей проявил настолько важные и опасные течения в нашей жизни, что я считаю нужным не оставлять членов Политбюро в неведении относительно этих течений... тем более, что, насколько мне известно, эти течения широко распространены среди не только врачей, но и спецов других специальностей (агрономы, инженеры, техники, адвокаты), и тем более еще, что многие даже ответственные т[оварищи] не только не сознают этой опасности, но легкомысленно склоняют ушко под нашептывание таких спецов”. Семашко предлагал ряд мер по борьбе с этими течениями, вплоть до “изъятия верхушки” врачей, выступивших с антисоветских позиций на съезде (РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 23224. Л. 1-1об).
5 июня 1922 года особоуполномоченный ГПУ Я.С.Агранов в докладной записке в президиум ГПУ поддержал предложения Семашко и высказался за несколько конкретных действий в “обуздании врачей”, приложив “список антисоветских врачей, подлежащий нашей разработке”. Агранов писал: “Дальнейшие меры в отношении врачей можно будет приурочить к общей операции по антисоветской интеллигенции. На необходимость немедленной, вне общей операции, изоляции указанных врачей указал т. Семашко” (АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 175. Л. 14–15об). Далее последовали высылки многих врачей в российские регионы и за границу. Такого “инициативного” наскока на спецов, как это делал Семашко, Луначарский себе никогда не позволял.
Любопытно, что пьеса “Освобождённый Дон Кихот” Луначарского, завершенная им именно в 1922 году, содержала в себе намёки на высылку интеллигенции в судьбе “рыцаря печального образа”, который не понял и не принял свершившейся по ходу сюжета революции, выступал с осуждением жестокостей и террора и был изгнан из страны, как враг народа. Парадоксально, но в этой пьесе “защитник угнетённых” превратился в их противника, его абстрактный гуманизм не вписался в эпоху потрясений, и Луначарский, который сам то и дело проявлял заступничество за жертв революции, причислил Дон Кихота к “пассажирам философского парохода”. Актуальное звучание пьесы во многом определило её успех в те годы в театрах Советской России и зарубежных стран. И как ни странно, эта, пожалуй, лучшая из пьес наркома до сих пор может вызывать к себе интерес зрителей и читателей, что подтверждают размещённые в интернете радиоспектакль по пьесе под названием “Играем Луначарского” с участием актера Ю.Яковлева в роли Дон Кихота (2017), а также кукольный мультфильм “Освобожденный Дон Кихот” (1987).
“Философский пароход” сыграл печальную роль в истории отечественной интеллигенции, однако масштабы высылки оказались тогда весьма скромными и не шли ни в какое сравнение с масштабами эмиграции представителей интеллигенции в период революции и Гражданской войны в целом. Луначарскому за все эти годы удалось добиться привлечения на службу новой власти многих деятелей образования, культуры и искусства, и уже с 1919-1920 годов началась практика их заграничных командировок, правда, при соблюдении определенных условий. С 1922 года, когда за границу было разрешено выехать, например, Ф.И.Шаляпину, С.А.Есенину, такие выезды стали более массовыми, в них отправлялись и учёные, и директора театров, и артисты, и писатели, и художники, и архитекторы, что часто оформлялось как командировки, одобренные Наркомпросом. Только в 1923 году, после завершения кампании по высылке интеллигенции на “философских пароходах и поездах”, ситуация в стране с выездами деятелей культуры за границу постепенно станет смягчаться. Самое любопытное, что Луначарский сам до конца 1925 года был “невыездным” (он 8 лет никуда за границу не ездил!), и то, как он старался помогать в этом смысле другим, достойно уважения.
В этой же связи интересно привести два рассказа секретаря Луначарского И.А.Саца, который любил вспоминать легендарные времена, когда нарком просвещения позволял себе “либеральные вольности”: “Через Москву возвращается на запад Николай Константинович Рерих. Встречается с Анатолием Васильевичем. “Анатолий Васильевич, хотя я и мистик, но вместе с тем большевик. Хочу стать гражданином РСФСР”. Анатолий Васильевич, подумав: “Николай Константинович. Если вы станете советским гражданином, то вы уже больше никогда не увидите вашу любимую Индию”. И убедил Рериха не становиться советским гражданином”... “Где–то на исходе 1920-х звонит из Парижа Александр Николаевич Бенуа. Художник и искусствовед находился в длительной заграничной командировке. “Анатолий Васильевич, срок моей командировки уже заканчивается. Так мне возвращаться в СССР?” Луначарский: “Пока лучше не возвращайтесь”... И подобных случаев в 1920-е годы было немало.
Как видим, Луначарский отнюдь не был ни инициатором, глашатаем или организатором жестоких мер против интеллигенции, ни безвольным исполнителем партийных установок в этой области. Он десятки раз возвышал свой голос против необоснованного курса гонений на деятелей культуры, науки и искусства, и мы должны об этом знать и помнить. Особенно теперь, в год 150-летия со дня рождения первого наркома просвещения!