ПРОЗА
СЕРГЕЙ ЛУЦКИЙ
ОСЕННИЕ КАРТИНКИ
МИНИАТЮРЫ
МЭРКА, ХЛЕБ И СВОБОДА
Каждое утро одна и та же история.
Внимательно смотрит на меня, машет хвостом, но подходить не торопится. Вдруг припадёт на передние лапы и нетерпеливо, с душой, взвизгнет. На его чёрно-белой физиономии явственно борются два чувства: есть хочется и не хочется садиться на цепь. Ой, как не хочется!..
Однако пора, ночь прошла, набегался. Я достаю из кармана кусок хлеба, а другой рукой поднимаю цепь с ошейником.
Надо видеть его в эти минуты! Носится в нескольких метрах от меня, горестно лает, бросает укоризненные взгляды. Но голод всё же берёт верх, и щенок приближается ко мне. Даю хлеб и тут же накидываю ошейник на крепнущую с каждой неделей холку.
Хлеб мгновенно проглочен, я беру миску и направляюсь в избушку — приготовить что-нибудь поосновательней. Оглядываюсь, и мне становится совестно. Мэрка с цепи не рвётся, он всё понимает, но, боже мой, сколько тоски и печали в его глазах!..
Кажется, ещё римляне сказали: когда есть хлеб, нет свободы. И наоборот.
Увы, Мэрка, увы…
“ЧУТЬ ПОМЕДЛЕННЕЕ, КОНИ!..”
“Петр и Павел час убавил, Илья-пророк два уволок”. Но это в центральной России, где не так всё резко. А у нас нет меры ни в чём. Если мороз зимой, то ниже сорока, а порой и под пятьдесят. Если день летом, то бесконечный, когда короткая белая ночь мало чем отличается от дня.
Стремительно прибывающему дню радуешься. А вот когда в сентябре так же стремительно начинает убывать день, становится грустно. Никак не можешь избавиться от ощущения, что тебя обманули. Только недавно солнышко закатывалось едва ли не на севере, а глядишь, сегодня уже намного левее, западнее. И темнеет с каждым днём всё раньше, звёзды на небе появились, летом их видно не было. А вон и первые жёлтые листья на берёзах...
Тут-то и вспоминаешь Высоцкого. Ведь уходит не лето — жизнь.
ОБ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ ПОНЯТИЙ
Порой знакомые говорят: куда ты, мол, забрался — деревня, такая глушь! Ни театров, ни музеев, ни близких по духу людей!..
Можно подумать, они только и делают, что ходят по театрам и музеям. Статистика утверждает, что больше всего в московских театрах приезжих. Сами москвичи тяжелы на подъём. Да и многих ли обитателей сытого мегаполиса по-настоящему интересует культурная жизнь?..
Впрочем, я знакомых не осуждаю. Как-то и себя поймал на сходном чувстве. В тот раз мы пошли за клюквой. Хотя это бывшее болото и ближнее к деревне, а всё равно пришлось добираться не менее получаса. Редкие, какие-то недокормленные берёзки на зыбкой почве, высокая жёсткая трава, ягоды клюквы на кочках...
И такая тоска, показалось мне, от всего, такая глушь и заброшенность вокруг! Умер бы от неприкаянности, доведись здесь остаться навсегда. Столицей мира представилась мне в ту минуту наша деревня.
Но чем дольше я присматривался, тем слабее становилось это чувство. Ведь и деревья здесь растут, и трава, и похожая на рассыпанные красные бусы клюква тихо на кочках дозревает. Болото совсем не кажется им тоскливой глушью, и никуда они отсюда не хотят. Более того, весь остальной мир для них чужбина, а настоящая жизнь только здесь, на болоте, и существует.
КОЛЫБЕЛЬ ДЛЯ ШМЕЛЯ
Подсолнухи в наших краях не вызревают. Если даже посадить их рассадой, зацветают только в августе. А что такое август? Почти осенний месяц. Частое ненастье, холодные дожди, а то и первые утренники, серебрящие толевые крыши сараев и стаек.
...Один из таких дней. Напористо дует сырой ветер, летят жёлтые листья с берёз. Подсолнухи на этом безрадостном фоне — как маленькие солнца. Они впитали в себя частичку лета и упрямо не хотят расставаться с ней.
Подхожу к одному из подсолнухов. Тарелка повёрнута “спиной” к ветру, на её изжёлта-оранжевой середине сидит шмель. Лакированные чёрные лапки, полосатое мохнатое туловище, хитиновая голова — всё в пыльце. Шмелям сейчас несладко. В буквальном и переносном смысле — из цветущих растений остался разве что тысячелистник. Так что подсолнухи пользуются повышенным вниманием шмелей.
Но этот почему-то не двигается. С неуклюжей хлопотливостью не ползает по бесчисленным, концентрическими кругами расположенным пестикам, не залезает в них хоботком. Пригрелся в уютном затишке, задремал. А подсолнух раскачивается под ветром и навевает, должно быть, шмелю сны о лете...
НА ГРАНИ
Среди холодных пасмурных дней вдруг выдастся яркая солнечная пауза — и радостно встрепенётся душа, уже смирившаяся было с неизбежностью осени, а там и бесконечной зимы.
Броско зеленеет по-сентябрьски сочная трава, в солнечной тишине млеют у оград пёстрые деревья. И даже чёрные ели вокруг деревни не кажутся угрюмыми.
Простор вокруг такой, что, кажется, взмыл бы вверх и счастливо парил над осенней тихой землёй, задыхаясь от любви к этим чистым далям, пропитанному солнцем холодному воздуху, к незамысловатому человеческому житью-бытью.
Но рядом со счастьем — печаль. Потому что понимаешь: ненадолго этот умиротворённый яркий день. Завтра опять стылый ветер, дожди, бесприютность...
И оттого он ещё дороже, такой день. До боли, до комка в горле.
ПОТОМУ ЧТО ПОРА...
Смотрю на желтеющие деревья, которых с каждым днём становится всё больше. И на ум приходит прочитанный в детстве рассказ.
Там мальчик уговорил отца выкопать и перенести в дом любимую берёзку. Мальчику не хотелось, чтобы листья на ней пожелтели и опали. Он хотел, чтобы и зимой радовала их шелковистая зелень.
Отец нашёл подходящий бочонок, осторожно выкопал берёзку, пересадил и занёс в тёплый дом. Мальчик был счастлив — не побьют теперь листья утренники, не сорвут их холодные ветры! Всю зиму берёзка будет стоять зелёной и нарядной!..
Но однажды утром он заплакал: берёзка пожелтела, как и её подруги в палисаднике.
Сейчас уже не помню, к чему подводил читателя автор рассказа. Возможно, воспитывал чувство коллективизма, столь пропагандируемое в те времена. Мол, нельзя быть наособицу от других. Надо делить со всеми общую судьбу. Даже если она и горькая.
Сейчас, зрелым умом, понимаешь, что иначе не бывает. У всех одна участь. Рождаемся, любим, хороним родителей, радуемся внукам... И так — по кругу, поколение за поколением. А если и бывают отклонения, то незначительные, случайные, извечного порядка не меняющие.
И всё же живёт, живёт во многих из нас тот мальчик из рассказа, желающий изменить этот порядок, задержать время! Наивный, милый...
Золотым нежным светом горят берёзы. Далеко видны бордовые осины в лесу. Роняет перезревшие сморщившиеся ягоды почти облетевшая черёмуха в палисаднике...
Потому что пора…
НЕБЕСНЫЙ ВАМПИР
С чем только не сравнивают месяц! И с ломтиком дыни, и с краюхой деревенского каравая, и с куском сыра... Если говорить о последнем сравнении, белёсый полупрозрачный серпик месяца и в самом деле бывает похож на тонкую, неровно срезанную пластину, скажем, адыгейского сыра. А тёмные лунные “моря” — дырки в нём.
Но примечательно ещё другое. Удивительно меняется цвет месяца, когда он поднимается над горизонтом. Бывает, солнце и бледный, как полурастаявшая льдинка, месяц видны на небе одновременно. И чем быстрее клонится к закату холодное осеннее солнце, тем отчётливей и ярче месяц.
Вот он уже потерял свою полупрозрачность, стал плотнее, осязаемей. А стоит солнцу скрыться за горизонтом, месяц и вовсе наливается золотом, становится ярким.
Будто выпил из осеннего дня весь свет.
ПОСЛЕДНЯЯ ГУЛЯЩАЯ
Гулящими я зову деревенских коров. В самом деле гулящие. Как только проклюнется трава, так до самых заморозков гуляют сами по себе. Окрестная тайга, пойма Ваха, деревенская улица — где только коров не встретишь! И никаких пастухов при них. Могут прийти во двор на дойку, а могут и не прийти — бегай тогда, хозяйка, ищи сама, мобилизуй детей на поиски. А то ведь перегорит молоко в вымени, горьким станет.
Выхожу как-то сентябрьской ночью на крыльцо. Что такое?.. В тишине характерный звук подбираемой под корешок травы. Сообразил не сразу. Едва угадываемая тёмная масса за оградой медленно движется, дышит, щиплет остатки осеннего бурьяна... И то сказать, через неделю-другую поставят в стайку на долгие месяцы зимней тесноты и несвободы. Коровы, похоже, это чувствуют и напоследок не уходят с улицы даже ночью.
А одну, самую упорную, я видел уже по снегу. Возвращаюсь от колонки с двумя вёдрами воды и опять, как тогда ночью, слышу странные звуки. На этот раз будто без охоты трясут деревцо с сухими листьями. Над первым снегом всё слышно далеко и удивительно ясно. Оглядываюсь — и метрах в ста вижу бурёнку, объедающую спиленную, должно быть, ещё летом и выброшенную за ограду разлапистую ветку.
Пошуршит скоробившимся бурым листом, поднимет жующую морду и медленно посмотрит вокруг. Всё окрест белое, непривычное, нигде ни травинки, тревожно пахнет дымом из печек...
“Нет, лучше уж в стайку, — думает, должно быть, корова. — Там сытнее и спокойней”.
И глубоко, всей утробой, вздыхает.
БЕЛОМОР
Так Никита окрестил нашего кота. Почему — неизвестно. Я бы его назвал Джентльменом. Он и вправду напоминает английского аристократа. Я никогда не видел его вышедшим из себя. Кот неизменно сдержан и корректен. Даже тогда, когда сын заставляет его лечь на спину, закинуть передние лапы за голову, а задние положить одна на другую. Поза, прямо скажем, для кота экстравагантная.
Но Беломор самообладания не теряет и в такой ситуации. Единственное, что заставляет его забыть о чувстве собственного достоинства, это запах рыбы. Тогда кот принимается тереться о наши ноги, трубой поднимает хвост, просительно мяукает и заглядывает в глаза.
В остальном же — истый аристократ из старинного рода. Он даже туповат, как это случается с представителями вырождающихся родов. Может, например, часами смотреть на блюдце с молоком, решая, полакать или не стоит. К тому же Беломор никак не в состоянии усвоить, что спать надо в ногах у хозяев, а не лезть обязательно на подушку.
Впрочем, случай, о котором пойдёт речь, заставила меня усомниться в тупости нашего кота.
Осенний дождь загнал меня в дом. Я сидел перед открытой дверцей печки, смотрел на синие огоньки, мелькающие на догорающих дровах, и вдруг краем глаза уловил движение в углу. Между кошачьим блюдцем и засохшей коркой хлеба сновала мышь с вытянутой, как у крота, симпатиной мордочкой. Приподнявшись на задние лапки, она опиралась передними на край блюдца, пила из него, потом опять скользила к корке...
Не знаю почему, но я почувствовал к ней расположение. Может, потому, что мыши нашей семье особенно не досаждали, продукты не портили. А может, потому, что я представил, как в тёмном тесном пространстве где-нибудь между брёвнами сосредоточенно трудится, грызёт неподатливое дерево маленький тёплый комочек. Ведь для чего-то живёт, трётся шёрсткой о стенки бесчисленных ходов, наверно, бывает счастлив...
У печки дремал Беломор. Услышав шебуршание, приоткрыл глаза. Представляю, какие чувства обуяли нашего джентльмена. Мышь покусилась на его еду! Это был плевок в лицо, кровное оскорбление!..
Что удержало кота от немедленной расправы, не знаю. Видимо, он был сыт. А может, почувствовал моё настроение. Кошки бывают удивительно чутки к состоянию людей.
Как бы там ни было, я решил кота поощрить за его выдержку. Когда мышь нырнула за плинтус, достал из холодильника кусок рыбы и дал ему. Оба мы, как говорится, испытали чувство глубокого удовлетворения. Я потому, что осталась в живых эта малая искорка жизни. А Беломор, разумеется, от рыбы.
С тех пор это стало чем-то вроде ритуала. По вечерам мне особенно было уютно читать на кухне, если время от времени слышалось шуршание и из-за плинтуса выглядывала продолговатая, похожая на кротиную мордочка.
Я исподтишка следил, как короткими порывистыми движениями мышь обследовала угол, отыскивая что-нибудь для себя съедобное. А найдя, принималась быстро работать зубами. Кот, если он в это время находился на кухне, каждый раз получал от меня за лояльное поведение кусок рыбы.
Однажды, когда я сидел за письменным столом в комнате, Беломор принялся тереться о мои ноги и призывно мяукать.
— Ну, чего тебе? — Я был недоволен. Беломор меня отвлекал.
Однако кот не отставал. Всем своим видом показывал, что нужно подняться и куда-то идти. Чертыхнувшись (всё равно уже не работа!), я встал и двинулся за ним. Беломор привёл на кухню и остановился в дверях. Он дёргал кончиком хвоста, оглядывался на меня и словно говорил: “Видишь?..”
В углу, забыв обо всякой осторожности, хозяйничала мышь.
“А я её, заметь, не трогаю, хотя это очень тяжело — сам понимаешь... — было написано на кошачьей физиономии. — Рыбы дашь?”
Я рассмеялся. Сообразительный, оказывается, у нас котяра! Быстро разобрался, за что рыбой балуют. А я его тупым считал!..
Но смеялся я недолго. А если у нас разведутся мыши, подумалось мне, и Беломор примется будить меня по ночам? Станет подводить к каждой норе, откуда будут торчать усатые мордочки. “Видишь, хозяин, я их не трогаю... Рыбу давай!”
СЧАСТЛИВЕЦ
Редкий солнечный день. Воздух во дворе холодный, с предзимним льдистым привкусом. Горизонт далёк и чисто выметен ветрами.
А в теплице почти лето. Убраны кусты помидоров, пахнет нагревшейся сухой землёй. Рассеянный солнечный свет в небольшом замкнутом пространстве создаёт ощущение уюта.
Вдруг слышу кузнечика. Самого его не видно, где-то сидит в уголке теплицы, самозабвенно стрекочет, радуется жизни. Вовсе не подозревает, что это один из последних погожих дней. Дальше — дожди, холод, гибель...
Может, это и есть счастье — не знать, что тебя ждёт?
ДЕСАНТ В ЛЕТО
Октябрь. Холодно и ветрено. Больное солнце изредка мелькает среди быстрых облаков. Безнадёжностью веет от почерневшей крапивы у забора, от огуречных плетей, недавно ещё вовсю зелёных, буйно расползавшихся во все стороны с грядки. А сегодня — побледневших, почти жёлтых...
Что ж, осень. Северная, ранняя. Тоскливо вскрикнет речная чайка халей, планируя над знобкой, рябой от ветра водой. Воздух острый, предзимний.
И вдруг замечаю пушинки, бойко летящие по ветру. Откуда, почему?.. Для одуванчиков поздно, их парашютики разлетелись ещё в июне. Да и форма другая, эти пушинки мельче, какие-то мятые, неаккуратные.
Выхожу к обрыву над Вахом, и всё становится ясно. Иван-чай, который радовал своим густым лиловым цветом пол-лета, сейчас белёсо опушён вызревшими семенами. На глинистых осыпях у реки его целые заросли, и ветер поднимает вверх тучи светлых пушинок.
Смотрю на их бойкий лёт, и на душе становится теплее. Да, безотрадна осень, да, впереди полгода снегов и стужи. Но эти разлетающиеся пушинки, другие травы, молча роняющие свои семена, — обещание того, что опять всё вокруг зазеленеет и зацветёт. Что опять будут весна и лето, солнце и молодая радость...
В конце концов, не так уж плохо всё в этом мире устроено.
Не так уж и плохо.
ПОКОЙ…
Прийти в избушку, здороваясь по дороге с нечастыми встречными. Посмотреть с высокого берега на Вах — конец ноября, а полыньи ещё льдом не затянуло, парят. Бросить традиционную сушку Мэрке, вылезшему из будки и сладко потягивающемуся. Взять лопату и не спеша отбросить снег от крыльца, вдыхая вкусный морозный воздух.
Затем проинспектировать подпол: не поедена ли картошка? Мыши в эту пору уже вернулись с огорода, где обитали до холодов. Удовлетворенно окинуть взглядом банки с вареньями и соленьями — постаралась моя Галина Александровна, вполне хватит семье до следующего лета...
На первый взгляд, повседневность, способная надоесть рутина. Но в моей душе покой и умиротворенность. А сознание, что, вернувшись домой, напьюсь чаю и засяду в уютном круге лампы сочинять, делает меня ещё счастливей. Ничего другого душе не надо.
В который раз вспоминаю булгаковскую Маргариту, попросившей для Мастера покоя как награды. В молодости я не понимал, какое это великое благо для пожившего человека.
Созрел...
_____________________________________
ЛУЦКИЙ Сергей родился в 1945 году. В 1975-м окончил Литературный институт им. М. Горького. Печатался в журналах “Юность”, “Октябрь”, “Роман-газета”, “Урал”, “Сибирские огни”, “Зарубежные записки”, “Наш современник” и др. Автор книг “Десять суток, не считая дороги”, “Яблоко в жёлтой листве” и др. Лауреат Всероссийской премии им. Д. Н. Мамина-Сибиряка. Произведения переведены на удмуртский, арабский и другие языки. Член Союза писателей России.