СЕРГЕЙ МУРАШЁВ НАШ СОВРЕМЕННИК № 1 2026

ПРОЗА

СЕРГЕЙ  МУРАШЁВ

ИЗ ЖИЗНИ САНЫЧА

РАССКАЗ

Батареи шпарят вовсю, но благодаря кондиционеру в комнате вполне сносно. Еле слышно гудит небольшой холодильник. Он вжат в угол огромным шкафом — до потолка и во всю стену. Этот громоздкий шкаф выглядит несколько необычно. И не сразу можно понять почему. Множество небольших створок, открывающихся в одну сторону. Словно это какие-то сейфы или отсеки. И на каждой створке — большое прямоугольное зеркало. В зеркалах отражается карта России. Она висит на противоположной стене. Огромная. Рядом с ней в углу под самым потолком, прижимаясь боком к карте, — настенный телевизор. Он работает без звука, а его картинки причудливо отражаются в зеркалах и на карте. Но особенно выделяется в комнате поставленный посерёдке массивный деревянный стол под дуб. Очень крепкий и тяжёлый. Настенные круглые часы с выпуклым стеклом, повешенные над входной дверью, неслышно тикают и смотрят на всё с нескрываемым удивлением.

Сан Саныч сидел за столом и, не привыкший ещё к новому директорскому креслу, слегка покачивался в нём. В непринуждённой обстановке обсуждали последние законы президента. Обсуждали в основном Сашка и Володя Миронов. Они приткнулись к столу с двух сторон: один — прижавшись к карте России, другой — к шкафу с зеркалами, и перекидывались словами через Сан Саныча. Он не очень прислушивался к разговору и только иногда поддакивал, поглаживая ручки кресла.

Сашка успевал следить за тем, что происходит на экране телевизора, возможно, понимая всё без звука.

В это время в дверь постучали, и, не дожидаясь разрешения войти, в комнату буквально вломилась высокая красивая женщина в новенькой униформе.

— Сан Саныч, научную конференцию проводим на сто человек. Готовимся. Приходите.

Тот никак не отреагировал, думая о своём, и женщине пришлось ещё раз сказать то же самое:

— Сан Саныч, научную конференцию проводим на сто человек. Приходите!

Сан Саныч скривился. Ему не хотелось ни о чём думать и даже шевелиться. Но он тут же переборол себя:

— Надо — значит надо! — и стукнул кулаком по столу.

Сашка нажал на пульте паузу. На экране замер мужик с букетом цветов. Он бежал, поэтому казалось, что он летит. Левая рука отставлена чуть в сторону и отведена назад, а правая с букетом вытянута перед собой. На лице мужика приклеена улыбка.

Сан Саныч, Володя и Сашка встали почти одновременно. Жилет надет только на Сан Саныче. Володя и Сашка старались обходиться без них. Женщины уже не было. Она ушла неслышно, словно испарилась, правда, не закрыв дверь. Все трое заметили это. Сан Саныч вздохнул, и они гуськом поднялись по крутой лесенке и вышли на улицу. Пересекли внутреннюю территорию института и остановились около небольшого крыльца.

В низенькие, почти вровень с землёй окна их рукой пригласили войти. Но они сделали вид, что не заметили этого.

Сашка закурил. Зима в этом году стояла бесснежная, поэтому работы было мало. Кое-где по территории — островки льда, а в основном — лужи. Светало. Светлело пасмурное небо. Деревья голые, мокрые. Уличные фонари горели красноватым светом, и уже зажглось больше половины окон института, вразнобой и рядами.

Минут через десять Андриана Витальевна вышла сама. Это была маленькая плотненькая женщина с короткими волосами и очень визгливым голосом. Когда она переходила на визг, это напоминало звуки из кабинета стоматологии. Вернее, действовало так же.

— Ну, что, тунеядцы, алкоголики! — Витальевна пару раз прошлась мимо мужиков, выстроившихся перед ней в рядок.

С краю — худой вертлявый Сашка Огурец в камуфляже. Посерёдке — высокий, сутулый, широкий Сан Саныч в своей синей униформе и грязной оранжевой жилетке. Руки его свисали, словно неживые, словно здоровенные ладони тянут гирями. Володя очень сейчас был похож на Сан Саныча, будто специально копировал его стойку: так же сутулился, так же руки свисали. Только роста был небольшого и не так широк в плечах. Сходство особенно бросалось в глаза, так как униформа у них одинаковая, правда, Володя был без жилетки.

Отсутствие жилеток было сразу замечено Андрианой Витальевной. Она полечила зубы одному, второму, досталось и Сан Санычу. Потом начальница перебрала все повседневные дела дворников и только тут, словно опомнившись, стала говорить о том, зачем, собственно, позвала их.

— На носу конференция, а у нас ничего не готово.

— Нос-то какой? — спросил Огурец, достал сигарету и закурил.

— Какой нос?

— Длиной носа интересуюсь.

— Какой длиной?! — вскипала Андриана Витальевна.

— Ну, конференция, которая на носу, когда?

— Пошёл ты! Через три недели. Короче, в восемь пятнадцать в актовом зале быть. И жилетки наденьте.

Когда дворники уже расслабились и словно по команде вольно сошлись вместе, Андриана вдруг крикнула от крыльца:

— По урнам прошли?!

— Прошли, прошли, — закивали все.

— Ладно, отдыхайте пять минут, — и она чему-то улыбнулась.

Обсуждать задание на улице не стали, спустились в свой подвал. Зеркала на шкафу расширяли пространство их маленькой комнаты, и в них, как в осколках, отражались целиком и по частям несколько Сан Санычей, Сашек и Володь.

У всех вместо стульев — кресла. Но кресло Сан Саныча выделялось особенно. Оно выше, кожаное, подлокотники мягкие, и спинка регулируется в три положения. Сашка достал из зазеркаленного шкафа чайник и поставил греться. Под шипение чайника Сашка ещё раз объяснил Сан Санычу, что надо сделать, потому что тот плохо слышал и ничего не понимал, когда Андриана повышала свой визгливый голос.

— Посолимся-ка таранкой. — И Сашка выудил откуда-то вяленого леща, постучав о стол, стал ломать его.

Сан Саныч быстро встал, едва протиснулся между Сашкой и шкафом, так близко прижимаясь к шкафу, что на зеркалах напотевало от его дыхания. Потом внимательно посмотрел на своё огромное кресло и вышел. Поднялся наверх. Заглянул зачем-то в кладовку под лесенку. Мётлы, грабли, лопаты — всё стояло на месте. Он вышел на улицу на свежий воздух, уже почти совсем рассвело. Постоял с минуту, подставляя лицо ветру. И побрёл к крыльцу хозотдела, к тому месту, где им сегодня “лечили зубы”. Ходил он, почти не сгибая ног, а ступни ставя наискосок, поэтому походил на большого пингвина. Около крыльца Сан Саныч долго стоял, морща лицо, словно что-то вспоминая.

— Это я его так выгоняю, — рассказывал в дворницкой Огурец. — Не любит, что ли, запаха вяленой рыбы — сразу на улицу. Как пробка.

Он почистил леща на газету, оторвал кусочек и протянул Володе:

— Будешь?

Тот ничего не успел ответить, а Сашка уже полез в шкаф со своими вещами и из кучи обуви достал бутылку и стопку. Быстро налил, снова спросил:

— Будешь?

Володя, развалившись в кресле, смотрел не на Сашку, а на его отражения в зеркалах. Поэтому отрицательно повертел головой тоже отражениям.

— Ну, как хочешь. А то надо быстро, — Сашка выпил и зажевал рыбой. Подумал о чём-то сосредоточенно, нацедил ещё стопку и вылил в себя. — А то не знаю, как что дальше, — добавил, перейдя почему-то на бас. Тут же спрятал бутылку и стопку обратно в обувь:

— Сейчас явится обратно.

Сашка быстро доел леща, свернул остатки в газету и выкинул в мусорку. Выглядело это так, словно он старается для Сан Саныча, чтоб к его приходу всё было чисто.

Сан Саныч вернулся только минут через десять. Внимательно осмотрел обоих напарников своих, потом осторожно обошёл Володю и плюхнулся в кресло.

Сашка с Володей о чём-то разговаривали, но он не стал прислушиваться к их болтовне. Откинулся на спинку и прикрыл глаза. До чего же хорошо было в новом кресле, хоть вовсе не вылезай. Он добыл его три дня назад. Попросили из директорской отнести кресло в четвёртый подвал. Сан Саныч, как обычно в таких случаях, переоделся в чистую куртку. Поднялся к директору, сняв шапку и, глядя прямо себе под ноги, вошёл в приёмную. Секретарь показал на кресло. Он схватил его и так резко закинул на спину, перевернув колёсиками вверх, что секретарша вскрикнула. Поэтому пошёл он осторожно, низко приседая в дверных проёмах, чтоб не задеть верхний косяк. Но он не понёс кресло в четвёртый подвал, а понёс прямо в дворницкую. В самом деле, зачем в четвёртый подвал? Сан Саныч давно уже знал, что любая вещь, попадающая в четвёртый подвал, отстоявшись там два месяца, отправлялась потом на помойку. Он знал со слов бывших начальниц, что за это время вещи списывают по бумагам. Так зачем ждать, если всё равно... А у него, так получилось, как раз было плохое кресло. Маленькое, да ещё и механизм удерживающий был сломан: сидушка под его весом опускалась почти до пола. На этом кресле Сан Саныч сидел, как на детском стульчике, а Сашка шутил: “Как на горшке”. А ребятам достались хорошие. Они знали, что будут выкидывать мебель, и отобрали себе, а ему не сказали. Уже что-то унесли к себе котельщики, когда он спохватился и побежал на помойку. Из бункера торчали колёсики только одного кресла. Когда он достал его, оказалось, что сидушка заляпана чем-то белым. Сан Саныч всё-таки взял его и понёс к себе. Сидел и мучился. Вот теперь, наконец, избавился, поменял на директорское. Вообще-то все вещи в дворницкой с помойки. Сан Саныч помнит эту комнату ещё голой. Стены до половины обложены плиткой, пол грязный и тоже какой-то плиточный. В одном углу стояла небольшая лавочка и витая вешалка для одежды. А в другом углу мозолил глаза грубый железный ящик с инструментами.

Всё началось с телевизора. Он достался по случаю. В комнате отдыха делали ремонт, и плотник Николай шепнул Сан Санычу, чтоб он крутился где-то рядом. Сан Саныч не знал, как “крутиться рядом”, поэтому встал около окна, из которого выкидывали строительный мусор и разный хлам. Наконец в окно высунулся Николай, весь в белой пыли, словно напудренный:

— Сейчас. Погоди.

Сан Саныч подошёл под самое окно, наступив на ломкое крошево побелки.

Николай высунулся из окна до половины и подал большой телевизор, накрытый сверху чёрным мусорным мешком, теперь почти белым от пыли.

— Заныкай, Саныч, где-нибудь, а я потом заберу, — Николай облизал губы по кругу, но так сильно, что слизнул побелку вокруг рта. От этого рот его стал казаться больше.

— Умничка! — громко сказала Андриана Витальевна. Она подошла незаметно. — Умничка. Телевизор списан, отнеси на помойку и разбей.

От неожиданности Сан Саныч выпустил телевизор из рук, и он упал на газон, задняя крышка лопнула.

— Ну, вот даже и разбивать не надо, неси так на помойку.

— Неси теперь, — сказал Николай.

Сан Саныч растерялся, кинулся сначала в одну сторону, потом в другую.

Андриана Витальевна, вытянув руку, показала, куда идти, а Николаю сказала:

— Дурдом.

Сан Саныч (ставя по привычке ноги в стороны) быстро засеменил по тропинке между деревьями, по которой в обед прогуливались сотрудники. Мимо Ленина — тот тоже вытянул руку, но показывал в противоположную сторону, на Андриану Витальевну, на институт. Сан Саныч испугался вдруг Ленина и вжал голову в плечи, зажмурил глаза и открывал их только изредка, поэтому около альпийской горки и лавочек чуть не сбил Сашку. Он узнал его сначала по определённому запаху курева изо рта и по запаху пропитавшейся помойкой робы. А уж потом узнал по голосу и виду.

— На помойку? — спросил Сашка. — Давай отдыхай, донесу, — добавил он.

Сан Саныч с радостью отдал свою ношу и быстренько побежал в дальний угол институтского парка, где у него были припрятаны грабли, и стал грести, хотя грести было уже нечего.

Потом, когда он пришёл в дворницкую, то увидел, что телевизор висит на стенке и даже показывает, правда, без звука.

— Пантомима! — сказал Сашка значительно. Он сидел на лавке, положив ногу на ногу.

Сашка чуть подвинулся на лавке, уступая место, хотя места и так было достаточно.

Несколько дней Сан Саныч боялся, что за телевизором придут, а его будут ругать. Но никто не пришёл. Правда, недели через две Витальевна телевизор всё-таки увидела и признала его.

— Та-а-ак, — протянула Витальевна ещё в дверях, запрокинув голову и глядя на светящийся экран. — Та-ак!

— Из двух половинок собрал. Звука только нету, — нашёлся Сашка.

— Звук я вам сделаю. Как в “Простоквашино”: “Я сама к вам дошла на лыжах”. Почему сидите? Чтоб через три минуты были наверху! И старайтесь, чтоб я к вам не спускалась.

— Им, верхним, нас не понять, — шепнул Сашка, как только дверь закрылась.

Словно в ответ на это Витальевна крикнула с лесенки:

— Работайте, негры, солнце ещё высоко!

Телевизор выключился и тут же включился снова. Он часто так гасил свой экран. А при выключении и включении издавал звук, похожий на причмокивание. За такое подмигивание и причмокивание Сан Саныч не любил телевизор, он казался ему глазом великана, который через дыру подглядывает за ним.

После этого случая с телевизором Сан Саныч стал уважать Сашку и признал его главным. Больше уже не стал рассказывать начальнице, если кто-то что-то тащил с помойки. Да и сам вместе с Сашкой и другим дворником, имя которого он забыл, притащили в их каморку списанные тумбочки, полки, плечики и разную другую мелочь.

Из тумбочек, скрепляя их железками и саморезами, они составили шкаф до потолка.

— Ноу-хау! — хвастал Сашка. — В нашу конуру такой шкаф, ну, никак не запекарчишь, а мы — как из конструктора! И в каждой ячейке своё!

Со временем удалось обзавестись холодильником и кондиционером.

Так же беспрекословно, как тумбочки, Сан Саныч таскал старые зеркала, снятые со стен туалетов. Он, правда, не понимал, зачем их прикручивать к дверкам шкафа, но и тут не сопротивлялся.

Зеркала ему не нравились, от их количества болела голова. И он не всегда понимал, где телевизор настоящий — на стене или в зеркалах? Нет, он, конечно, понимал, но иногда почему-то путал: “А вдруг?” Бывало, правда, Сан Саныч, пока никого не было, подходил близко-близко к какому-нибудь зеркалу и строил рожи.

В шкафу за дверками с прикрученными зеркалами появлялись и пропадали электрочайники, микроволновки, кофеварки, различные блокноты, папки, степлеры. Куда это всё пропадало, Сан Саныч не знал, да и не собирался узнавать, но иногда сам приносил с помойки какую-нибудь вещь и показывал для оценки Сашке. Особенно Сан Санычу нравились шариковые ручки, которыми было набито три пол-литровых банки. Ручки были разных размеров, цветов, видов. С фотографиями городов, с подписями. Некоторые ещё писали, правда, в основном были без стержней. Однажды они даже нашли металлическую ручку в специальной коробочке.

Но вся эта мелочь, эти холодильники, шкафы, телевизоры — ничто. Главным украшением комнаты, конечно, считался стол. Тяжеловатый. Они с трудом спустили его по ступенькам. Сашка с другим дворником несли вдвоём, а Сан Саныч один. Когда перетаскивали через порожек, он рванул так сильно, что помутнело в глазах, будто кто палкой по голове стукнул. Каким-то чудом Сан Саныч успел шлёпнуться на лавку. По-настоящему очухался только, когда позвали из медпункта врача Татьяну Ивановну. Сан Саныч помнит близко-близко её встревоженное лицо в белом берете и с маской:

— Саша! Саша!

Они когда-то давным-давно вместе поступили на работу и всегда были на “ты”. Даже раньше, когда у Татьяны Ивановны не было машины, ездили на одном автобусе домой.

— Саша! Саша!

Он не сразу понял, что это обращаются к нему, и не отвечал ничего. А за спиной Татьяны Ивановны суетливо металась по комнате и причитала Андриана Витальевна, она с трудом обходила не поставленный на место, прижатый к дверному проёму стол.

...С Андрианой Витальевной связано самое сладостное и самое неприятное воспоминание. Как-то она попросила Сан Саныча унести большой пылесос в сауну:

— Сан Саныч, пойдём, пылесос в сауну принесёшь.

— А зачем носить? На тачку — и поедем, — неожиданно весело ответил Сан Саныч.

— Ну, поедем... — сказала Андриана, удивлённо взглянув на весёлость Сан Саныча.

Сауна была оборудована в пристройке к котельной на месте бывших душевых и спортзала. С отдельным входом. Перед крыльцом — небольшой садик из трёх вишен и двух яблонек, с низенькими декоративными заборчиками, кормушкой для птиц, игрушечной мельницей из фанеры. В центре сада — беседка, обвитая диким виноградом. В сауне есть и бассейн, и комната отдыха. И даже две комнаты, где можно ночевать. Парилось в сауне время от времени высшее начальство и самые большие гости института. Сан Саныч за всё время работы один раз был в комнатах наверху и один раз — в бассейне, когда что-то надо было внести. А так его не пускали дальше прихожки.

Он поставил пылесос и тут же взялся за ручку двери. Андриана посмотрела на него, поморщилась, взяла пылесос и потащила наверх сама. Сан Саныч вышел. Чтоб не ходить пустому, собрал в тачку палочки, яблоки, даже кое-где листья прямо руками сгрёб. Отвёз на задний двор. Подмёл вокруг бункера для мусора. И только после этого вернулся в дворницкую. Его встретили хохотом. Смеялись и Сашка, и Володя Миронов. Сашка весь трясся и вытирал слёзы под глазами. Володя Миронов смеялся резким отрывистым смехом, словно кашлял, словно душил его кто. У него даже лицо покраснело.

— Ну-у, ка-ак?! — наконец выговорил Сашка.

— Чего как?

— Как сауна? — взорвался с новой силой Огурец.

— Да я не был.

— А чего тогда долго так?

— Нет, не долго, как раз сколько надо.

Мужики снова засмеялись, переглядываясь.

— Тут просто Людка, старшая уборщица, приходила, где, говорит, Андриана? Ну, мы и признались: “С Сан Санычем в сауну уехали”. Что тут было! Наверно, на первом этаже столы подрагивали. Людка сказала, что еле живая от нас ушла, чуть не померла со смеху.

Сан Саныч молча прошёл, сел на маленькое своё кресло, взглянул на экран телевизора и только тут понял, над чем смеялись мужики. Приятная сладость растеклась по всему телу, и он покраснел. Никогда никто не говорил о нём так. Даже в мыслях не держал. Он представил Андриану. Вспомнил, как недавно дарил ей на тридцать два года цветок в горшке. Цветок вырастил сам. Его в кабинете уже не было, значит, он ей понравился, и она унесла его домой. Андриана выглядела старше своих тридцати двух, и ему это нравилось. Роста небольшого, полненькая, поэтому фигуры не заметно. Фигура, как у рыбы. Она была похожа на сильную рыбу, которая приучилась жить без воды. Она постоянно куда-то рвалась, что-то делала. Энергии у неё было на нескольких. Сан Саныч после этой сауны уже ни о чём больше не мог думать. Ночью спал плохо и на работу пришёл на час раньше. За этот час сделал всё, что от него требовалось: прошёлся по урнам, собрал мусор вдоль дорожек и обочины, подмёл крылечки.

А потом встречал почти каждого сразу за проходными и громко здоровался:

—А-а-а! Павел Иванович!

—А-а-а! Семёну Петровичу привет!

Он знал в институте почти всех по фамилии и отчеству, знал, в каких кабинетах они сидят, чем занимаются. Поздоровавшись, Сан Саныч шуткой рассказывал поразившую его историю:

— ...Людка-уборщица спрашивает: “Где Андриана?” А ребята ей: “С Сан Санычем в сауну уехали”.

После этого Сан Саныч, хлопнув себя по колену, смеялся так громко, что оборачивались уже прошедшие работники. Вскоре ему это надоело, стало противно. Может, оттого, что он повторил историю много раз. Но даже сама мысль об этой истории казалась противной. Шутка эта казалась грязной, и Сан Саныч словно замарался об неё. Он долго мыл руки в туалете, потом оттирал холодной водой лицо. Наконец, спустился в дворницкую. Но как только открыл дверь в дворницкую, на него посыпались ругательства. Ругался муж Андрианы Виталий Семёнович. Маленький лысый мужичок в новом рабочем комбинезоне, в очках. Он был старше жены на семнадцать лет и работал начальником отдела снабжения. Виталий Семёнович наступал на Сан Саныча, и тот стал уходить от него, огибая стол. Он не понимал ругательств. Слышал только шум, словно работает снегоуборщик на полную мощность.

Сан Саныч сел на своё маленькое кресло-горшок, вжал голову в плечи и закрыл глаза руками...

— ... Саныч? Саныч? Пора, наверно, — потрогал его кто-то за плечо.

— Вырубился опять, — сказали другим голосом, и по этому голосу Сан Саныч узнал Володю Миронова.

— Саныч, пойдём, наверно? А то опоздаем, — спросил Сашка.

Сан Саныч открыл глаза и увидел, что часы показывают без пяти восемь.

— Да, да, пойдём! — он легко встал и первый вышел из дворницкой. Он уснул в куртке и шапке, запарился и даже вспотел, поэтому хотел скорее на свежий воздух.

Когда поднялись на третий этаж в большой актовый зал, оказалось, что всё начальство уже там. И первый зам с лысиной на затылке, и всегда улыбающийся председатель профсоюза, и долговязый пожилой начальник хозяйственного отдела. Он стоял дальше всех у самой стенки, но всё равно выглядел выше остальных и в своей кепке походил на жирафа... Не было только директора.

Высокие окна с отдёрнутыми шторами хорошо освещали актовый зал. Бордовые кресла стояли рядами, через равное расстояние, а в конце зала жались друг к другу, даже залезали одно на другое, потому что не хватало места. Казалось, что кресла шли задом, но потом упёрлись в стенку, и там получились затор и давка.

— Что, улитки несчастные! — не сдержалась Андриана Витальевна.

Это было так неожиданно при начальстве, что Сан Саныч даже отступил на шаг назад, обратно в дверной проём.

Все рассмеялись, кроме зама. Он тут же подошёл к дворникам в своём светло-сером костюме, совсем близко, словно не боясь испачкаться. Он словно не замечал грязной одежды мужиков. Особенно грязной она была у Огурца. Куртка и штаны потеряли свою камуфляжную расцветку и стали грязно-зелёными с засаленным блеском. Сигнальная жилетка из весёлой оранжевой превратилась в кроваво-коричневую и уже никому ничего не сигнализировала. А может, зам и в самом деле не замечал?

— Мы проводим конференцию большого масштаба. Будет более ста человек. Необходимо расставить кресла пошире, чтоб было удобно людям.

Он посмотрел на Андриану Витальевну, та сразу всё поняла:

— Так, ребята, берём кресла и начинаем расставлять вот отсюда, — она провела какую-то невидимую черту в двух метрах от сцены. Начальство подошло ближе, к самой линии установки. Сашка и Володя Миронов тут же схватились за первую секцию. Тяжёлая, на металлической основе, с четырьмя креслами-откидушками.

Андриана схватилась за вторую секцию:

— Сан Саныч, помогай, — сказала приглушённо.

Но начальник хозяйственного отдела, опять стоявший дальше всех, остановил:

— Пусть сначала на сцене уберут, а потом от сцены пляшут.

Председатель профсоюза тут же легко поднялся на сцену. Его назначили ответственным за конференцию, поэтому он суетился.

На сцене был беспорядок. На ней не прибирались ещё с праздника, посвящённого Первому сентября. Потом мероприятия проходили в маленьком зале, а сюда стаскивали всё ненужное.

— Начнём, наверно, с трибуны, поставим с правого края, — предложил председатель женским надтреснутым голосом.

В этот раз Сашка с Володей уже не стали торопиться. Они сначала сняли шапки и куртки, в которых уже становилось жарко, и уложили их аккуратно на одну из секций кресел. И только потом поднялись на сцену. Сан Саныч посмотрел на куртки мужиков, но свою снимать не стал. Работы оказалось много. Собирали и разбирали столы, передвигали их с места на место, расставляли стулья, уносили декорации, носили какие-то коробки, мешки, вытаскивали всякую дрянь из-за штор, снова затаскивали туда что-то. Зачем-то двигали тяжеленное пианино и разворачивали его “к зрителям” то одним боком, то другим. Под пианино оказалась куча мусора, которую пришлось подмести. Этим занялась давно включившаяся в работу Андриана Витальевна. Особенно неприятно почему-то было выносить буквы из проволоки, которые когда-то были украшены воздушными шариками разных цветов. Теперь шарики почти сдулись и, пыльные, дряблые, были противны на ощупь.

Наконец, спустились со сцены в зал, без перекуров с ходу выставили три ряда кресел.

— Стоп! Обратно! — выкрикнул вдруг зам. Но спохватился, что сказал слишком резко, успокаивающе помахал рукой. — Не спешите.

Дворники и их начальница замерли на несколько секунд в тех позах, что их застал окрик зама. Каждый держался за свой край секции, готовясь поднимать. Раскрасневшаяся Андриана Витальевна часто сглатывала, видимо, стараясь скрыть, что запыхалась. Сан Саныч почувствовал, как по мокрой его спине текут струйки пота, но снимать куртку так и не стал. Володя Миронов замер, чуть присев, чтоб легче было поднимать, а Сашка стоял, опершись на ручку кресла, словно спину прихватило.

Пауза затянулась. Начальство обсуждало что-то, часто слышалось слово “проектор”.

Первым очнулся Сашка, он с трудом разогнулся: у него в самом деле болела спина, и он упёр в неё руки:

— Море волнуется раз — морская фигура замри.

Ожили и другие.

Андриана Витальевна подошла ближе к мужикам и шепнула:

— Мне уже только от вида этого всего плохо становится, — она кивнула в сторону рядов кресел. Теперь казалось, что они не просто идут задом, а пятятся от них, дворников. Там, в конце зала у стены — давка, каждый толкает соседа впереди, все лезут друг на друга в надежде спастись от беды.

— Придётся отодвинуть кресла назад. А впереди поставить стулья, — рассуждал зам. Он обращался к остальным начальникам, ища их поддержки. — Между ними поставим проектор. На стулья посадим выступающих, чтоб удобнее было вставать. И им хорошо, и нам лучше.

— На пятнадцать метров сдвигаем кресла, — пробасил Жираф, который присел на сцену. Даже присев, он был всех выше и внушительнее.

Пришлось сдвигать кресла где-то с трети зала одно к другому, одно к другому. Но и тут не удалось очистить пятнадцать метров. Несколько передних кресел перенесли на края и поставили в проходы. Теперь стало похоже, будто парад бордовых кресел, сгрудившихся около стены и в конце шествия, принимают такие же кресла, выстроившиеся по краям в шеренги. Казалось даже, что они вздёрнули свои ручки к голове, отдавая честь.

Чёрные мягкие стулья таскали из реквизиторской, где они стояли один на другом и забивали почти всё помещение. Вместе с дворниками ходил председатель профсоюза. Сначала он тоже таскал стулья, но потом перестал и просто ходил впереди, как барабанщик перед группой пионеров. Видимо, боялся, что дворники что-нибудь украдут. Хотя что там было красть? Костюм Деда Мороза? Костюм Снегурочки? Может быть, мешок для подарков такого же бордового цвета, как и кресла? Он был натянут зачем-то на спинку одного из стульев. Ещё, правда, стояло несколько коробок минеральной воды, в шкафу пылились графины с хрустальными стаканами и большой чайный сервиз, да потом за стульями обнаружилась гора крыльев для костюмов бабочек и ангелов.

Дворники хватали стулья, вскидывали рывком и, перевернув, ставили сиденьем на голову. Так и несли на головах. А в проёме дверей приседали, чтоб не задеть ножками за верхний косяк. Казалось, что они делают реверанс перед начальством. Андриана Витальевна расставляла стулья. Это, видимо, дворникам не доверяли. Андриана едва успевала за своими подчинёнными. Раскраснелась. Но всё улыбалась. В итоге пришлось всё передвигать. Оказалось, что стулья двух видов: одни чуть повыше. И когда разные стулья стоят рядом — это некрасиво. Стали передвигать стулья, менять местами, выстраивать одинаковые в ряды. Это чем-то походило на головоломку “пятнашки”. К работе подключились Сашка и Володя Миронов. Запарившийся в куртке, промокшей насквозь, Сан Саныч отошёл к окну. Он не понимал, что происходит. Особенно его удивлял председатель профсоюза, который быстро бегал кругами и выискивал нужные стулья. Он то и дело оборачивался к заму и Жирафу и быстро спрашивал:

— Так нормально? Так нормально? — видимо, тоже не понимал, что происходит.

Наконец, когда после стульев выставили два ряда бордовых кресел, начальство ушло.

Первой бухнулась на стул Андриана Витальевна.

— Осторожно, не сдвинь его! — пошутил Сашка и тоже шлёпнулся на стул.

Володя Миронов сел осторожно, словно и в самом деле боялся сдвинуть стул. У него болела спина, а ещё в последнее время появилась какая-то болезнь типа астмы — он начинал задыхаться, если долго находился в помещении с плохой вентиляцией.

Не садился только Сан Саныч, он всё так же стоял у окна, как статуя.

— Да сними ты куртку, Саша! — не выдержала Андриана Витальевна и прикрикнула на него.

Сан Саныч очнулся, покорно снял куртку, казалось, отяжелевшую от пота. Пиджак спецовки тоже был мокрый, даже на рукавах. Сан Саныч не сразу решился сесть, боясь, что его пот впитается в обшивку стула, но потом сел.

— Ну, как банька?! — весело спросила у Сан Саныча Андриана Витальевна. — С парилкой?! — и пригладила свои мокрые волосы на лбу.

Сан Саныч кивнул. У него вдруг что-то отлегло внутри, и стало хорошо. На радостях он облокотился о спинку стула, забыв, что пиджак спецовки такой мокрый, хоть выжимай.

Они сидели, отдыхали и не знали, что в углу над сценой включена маленькая видеокамера. Охранники уже давно забросили свои дела и с хохотом следили за перемещением стульев-пятнашек. Теперь, правда, весёлое зрелище кончилось, но охранники всё чего-то ждали.

Сверху в этом пустом зале дворники со своей начальницей выглядели какими-то совсем маленькими. Они сидели на стульях ближе к окну в рядок и смотрели на пустую сцену, словно там фильм показывали. Теперь направление шествия кресел поменялось: они шли вперёд, к сцене, а не назад. Сначала чёрные стулья, авангард. На них даже ехало несколько седоков. За стульями, где-то толпясь, где-то рядами, вышагивали бордовые кресла. У стены они ползли друг на друга, видимо, выбираясь из какой-то ямы и нацеливаясь на сцену, где располагался президиум — несколько чёрных стульев, усевшихся за столы.

— Ну всё, кина не будет, — сказал один из охранников и переключил экран на другую камеру.

Дворники ещё долго сидели и смотрели перед собой — отдыхали. Андриана Витальевна наконец оглянулась назад, оценивая предстоящую работу, и сказала:

— Вы извините, мужики, что так получилось. Но всяко бывает.

— Ничего, бывает, — тут же нашёлся Сашка.

— Практиканты должны прийти. Где-то потерялись, — она посмотрела на свои ручные часы. — К девяти приходят, а сейчас без двадцати десять. Пойду искать.

Напоследок зачем-то крикнула грубо:

— Перекур пять минут!

“Пять минут” у Андрианы — и десять, и двадцать, и час — пока не позовут.

Как только она вышла, Сашка побежал к сцене:

— Давно хотел в президиуме посидеть!

Но на сцену подниматься не стал. Захлопнул входную дверь и сразу к окну:

— Перекур есть перекур.

Он открыл большие створки деревянных рам. Сам сел к шторе, так, чтоб его не было видно с улицы, и закурил. Володя Миронов в который раз удивился Сашкиной живости и энергии. Володя бросал курить, правда, сейчас очень хотелось, но он боялся курить в окошко. Ещё боялся, что его продует, поэтому пересел подальше от окна. Сан Саныч, наоборот, радовался свежему воздуху, сидел и пялился на сцену. Три раза на этой сцене ему вручали грамоту, а один раз — юбилейную медаль. Как пришёл Сан Саныч в институт восемнадцатилетним парнем, так и проработал здесь двадцать семь лет. Он стал подрёмывать, но заснуть не дали. Сашка закричал:

— Во! Ведут нашу рабпомощь!

Сан Саныч не сразу понял, что происходит, но когда увидел, что Володя Миронов, потирая спину и прихрамывая, идёт к окну, тоже встал.

В окно было видно часть институтской площади и небольшой скверик, в двух местах перерезанный дорожками. Вдоль дорожек — несколько лавочек и урн. Листьев на деревьях нет, да и на земле тоже — их сгребли они, дворники. Сверху серый Ленин какой-то не такой. Вытянутая рука его кажется какой-то несоразмерно длинной и от этого слишком тяжёлой. И Ленину трудно держать её. Вот сейчас она отломится, упадёт и разобьёт плитку под памятником. Может быть, об этом же думали трое ребят-практикантов: один маленький и два высоких. Они стояли напротив Ленина, каждый вытянув правую руку вперёд. Вдруг маленький быстро прыгнул на спину высокого. Тот сначала заартачился, задёргал спиной, стараясь скинуть наездника, а потом быстро побежал за вторым высоким. Они обогнули клумбу, две лавочки, и тут их остановила Андриана Витальевна. Было слышно, как она визжит, но слов было не разобрать. Маленький спрыгнул со своего скакуна и стал спокойно что-то объяснять. Он всё время показывал рукой на Ленина. Два высоких украдкой смеялись.

— А маленький-то у них заводила, — сказал, улыбаясь, Сашка.

И тут заржал Сан Саныч. По-другому этого и назвать нельзя. Андриана Витальевна моментально запрокинула голову и, с ходу определив окно, сунула в их сторону кулаком. Сан Саныч отпрянул назад. Теперь засмеялись Сашка и Володя Миронов и долго ещё улыбались, хоть слышно было, как снизу идёт гроза. Поднимаясь по лесенке, покрикивала Андриана Витальевна, и казалось, что впереди себя на вытянутой руке она несёт несоразмерно огромный кулак.

Вслед за начальницей гуськом вошли практиканты. Вообще-то на практику они попали в котельную, как слесари-сантехники. Но до слесарных работ и слесарных инструментов дело не доходило: их кидали на все недоделки.

Два высоких (они были чем-то похожи, может, длинными волосами до плеч) остановились сразу, а коротышка пошёл за Витальевной, как привязанный.

— А здесь курить можно? — сказал он, принюхиваясь.

— Что?! Курить? Курить?! — закричала Витальевна. — Курить! — она задыхалась: — Нельзя курить, — и зло посмотрела на Сашку.

Потом прошлась вдоль по залу несколько раз и вдруг сказала совершенно спокойно:

— Короче, задание такое. Кроме чёрных стульев, надо расставить кресла на сто двадцать мест. Расставляем ровными рядами, так, чтоб людям любой комплекции было удобно пройти. Оставшиеся кресла спускаем на второй склад.

— Чего? — лицо Огурца из весёлого превратилось в такое неприятное, что хотелось отвести глаза. Худой, в своей грязной робе, он словно выражал общее недовольство.

Володя Миронов, выдохнув, просто сел.

— Приказ начальства.

Андриана Витальевна ещё несколько раз повторила, что надо сделать, упирая на “сто двадцать, кроме чёрных”, и “все остальные кресла унести во второй подвал”.

После её ухода начавшие, было, что-то делать мужики уселись и сидели минут пять. Только вертлявый коротышка всё ходил по залу, всё что-то рассматривал, приподнял несколько раз за край секцию кресел. С улицы доносились шум проезжающих машин и крики ворон. Свежий воздух, проникавший через окно, растекался по залу струями. Хотелось ловить эти струи носом, хватать ртом и дышать. Из столовой этажом ниже пахло чем-то жареным.

Распределились по двое: Сашка и Володя Миронов, Сан Саныч взял себе в напарники коротышку. Сашка отсчитал нужное количество кресел. После этого пришлось освободить задний конец зала, где кресла грудились одно на другом. Теперь кресла стояли в холле, в коридоре, на лестничной площадке, по-разному повёрнутые друг к другу.

Ряды расставили быстро и так широко, что между ними вдвоём можно было под ручку пройти. Но два ряда не влезло. Пришлось сдвигать обратно, делать проходы ’уже. И теперь Огурец, во время обеда успевший выпить, плюхался на каждую вновь установленную секцию кресел, задирал ногу на ногу:

— Удобно! Удобно!

Невесело ему стало, когда отнесли несколько кресел вниз. Его мотало из стороны в сторону. Правда, непонятно, что так действовало: алкоголь или усталость.

Сначала перекуривали после трёх ходок, потом после двух, а потом после каждой.

— Давай! Давай!

— Осторожно! Не пихай!

— Разворачивай… Разворачивай…

— Выше поднимай!

Выкрики мешались с топотом и шарканьем ног, с сопением. Особенно тяжело было поворачивать на лестничной площадке: старались не поцарапать стены.

Сашка часто бегал “покурить” и возвращался весёлым. Улыбка на его красном лице тянулась к ушам. Он уже в который раз расспрашивал практикантов:

— Так вы где учитесь?

— В политехе на слесарей.

— Так это в нашем? А до этого где?

— В двадцать седьмой школе.

— Так это же дурка! Тьфу! Спецшкола.

— Ну, да.

— Вы же нормальные?

— Ну, да.

Оказывалось, что такой “нормальный” класс последний. Теперь набирают только действительно умственно отсталых. Коротышку Степана за плохое поведение отдали в школу родители. Самый высокий — Коля — не хотел учиться, а длиннорукий Конь (Конев) напросился сам.

— Мать говорит: “А чего? Мне даже удобнее. Только через дорогу перейти. А то езди на трамвае за две остановки”.

Судьба ребят была уже решена. Им можно учиться только в двух ПТУ на определённые специальности. И никакого высшего образования. Устроиться на работу практически невозможно.

Сашку особенно забавляло, что Сан Саныч, слушая ребят, вдруг начинал плакать.

Володя несколько раз пытался остановить разболтавшегося Огурца, по привычке кладя ему руку на плечо. Но тот только недовольно скидывал руку.

— Значит, не берут на работу?

— Нет. Старшие рассказывали, очень трудно устроиться. Мы хотели к вам в институт, говорят, что после нашей школы нельзя.

Сан Саныч когда-то учился в этой школе. Он заплакал сильнее:

— Как нам было весело там, как мы резвились! — проговаривал он иногда или шептал: “Это мама подписала давать таблетки”, “Теперь каждый день прощения просит”.

И когда он тихо, почти беззвучно плакал, было непонятно, вспоминает ли он школу, жалеет ребят или горюет о своей судьбе. В институте знали, что Сан Саныч давно не хочет делать осенних и весенних профилактических уколов. Самым близким своими знакомым он иногда говорил на ухо: “Меня залечили”.

Все кресла за день перенести не успели. Хотя пришлось задержаться минут на сорок, чтобы освободить лестничные площадки и коридор. Задерживало ещё и то, что кладовщик каждый раз медленно приходил из основного склада и медленно открывал замок и дверь. Места внутри оказалось мало, и приходилось ставить секции стоя боком одна к другой. Худой длиннорукий Конь так устал, что садился на кресла каждый раз, как только их ставили, чтоб передохнуть. Длинные его руки, казалось, ещё вытянулись, стали ещё длиннее.

— Коня заездили! — кричал Сашка.

На следующий день все пришли с больными спинами. Хотя у Сан Саныча спина не болела — он не знал, что это такое. Но всегда, повторяя за другими, делал вид, что болит, кряхтел. Сашка был особенно грустным и почти не разговаривал. У него нечего было выпить. А охранник, который выручал его в этих случаях, был на больничном. Если Сашка не пил, глаза его темнели. И читалась в этих тёмных глазах пугающая пустота, которую ничем не заполнить, не залить. А внизу этой пустоты пылал огонь, светилось раскалённое нутро. Именно на эти угли падала вся выпивка. Пары и дым сразу вздымались вверх. Нутро было, словно камера сгорания, а топливо — водка — двигало поршень, и глаза от этого загорались. Тогда становился Сашка живой и весёлый. Но было заметно, что всё это механическое, от движения поршня.

Сегодня выпить ему было нечего, и он мучился. Выгребли мусор, собрали мусор по территории. С девяти, когда пришли кладовщик и практиканты, принялись за кресла. У ребят тоже болели спины. Конь похвастал, что сосед дал ему специальный утягивающий и согревающий пояс. Он даже задрал всю свою одежду кверху, чтоб показать. Пояс сдавливал такую тонкую талию балерины, что стало даже неприятно. И вообще, Конев оказался тощим, словно из лагеря. Обычно постоянно шутивший Сашка на этот раз промолчал. Коротышка Стёпа, которому нравились вчерашние Сашкины шутки, пытался его расшевелить, растравить. Сашка молчал, оставался грустным, с тёмными глазами.

Андриана Витальевна с утра пыталась подгонять мужиков. Потом поняла, что это бесполезно, и ушла. Несмотря ни на что, работа сегодня лучше спорилась, чем вчера. Может, потому, что не было долгих перекуров с разговорами и шутками. Часам к одиннадцати повалил снег крупными хлопьями. И сначала на улице вроде потемнело, но потом стало светло от белого покрова. И мужики со своими бордовыми креслами особенно сильно выделялись на белом ковре, так что, наверно, их было видно сверху из космоса, если смотреть в самый сильный телескоп. Но пока несли секцию через институтский двор, пока перекуривали посередине пути, кресла так облепляло снегом, что они уже почти не выделялись на белом. И, наверно, инопланетные разумные цивилизации теряли их из виду даже в свои сверхмощные телескопы.

К обеду всё было сделано. И Андриана Витальевна не докучала больше мужикам, не ставила им новых задач. Даже не заставила их сметать снег с крыльца и вокруг него. Хотя и так было понятно, что до завтра снег наверняка растает сам.

*

Володя Миронов приходил позже всех из дворников, потому что расписание автобусов такое неудобное. Иногда он появлялся за пять минут до работы, иногда за две, а бывало, что и ровно в шесть. Поэтому в проходные института Володя всегда влетал бегом и прикладывал пропуск к считывающему устройству вертушки проходных, чтоб не было опоздания. Только пройдя турникет, Володя взглядывал на большие настенные часы, и заметив, что минутная стрелка ещё не пошла на новый круг, успокаивался. Железный ящик с ключами он никогда не открывал: знал, что кто-нибудь уже пришёл и ключ от дворницкой забрал. Вот и сегодня он проскочил турникет, словно за ним гнались. И только после этого схватился за больную спину. На улице было ещё темно и будет темно почти два часа. Выйдя на внутреннее крыльцо проходной, Володя ещё раз порадовался, что весь снег с крыльца стаял. А то бывает так, что растает наполовину, а потом замёрзнет. И тогда надо посыпать солью и долбить. Вообще снег ещё белел кое-где около кустов и в скверике, но было ясно, что и там он скоро растает.

Володя пересёк институтский двор, спустился в подвал, открыл дверь дворницкой и замер прямо в проёме. В кресле Сан Саныча утопала Андриана Витальевна. Сан Саныч сидел на его кресле. Посерёдке стоял порезанный уже тортик, а Сашка, как заправская хозяйка, наливал чай.

— Проходи, проходи, — попросила Андриана.

Сан Саныч тут же вскочил с кресла. Заметив это, встала и Андриана Витальевна:

— Ну, всё, я ушла. Вы, ребята, меня поняли: пейте чай, когда освободитесь, то... — она не договорила, а, сжав губы, просто покачала головой.

Когда Витальевна ушла, Сашка послал ей вслед несколько резких слов, передразнил её манеру разговаривать, её походку. И только после этого объяснил, что начальство забыло, что у директора юбилей. До этого помнило, помнило, а теперь забыло. Директор в отпуске, но вчера сам позвонил, поинтересовался, как дела, и попросил, чтоб зал был заставлен креслами по максимуму. Чтоб было мест как можно больше, чтоб все влезли. И теперь им, дворникам, “ребятам”, придётся таскать кресла назад и расставлять заново. Чёрные стулья не пойдут, нужны только кресла.

Володя не мог сразу поверить услышанному и взглянул на Сан Саныча, но тот уже положил себе на тарелку большой кусок торта и уплетал его прямо без чая.

Сашка выругался:

— Тортиками покупает!

— Будешь?! — спросил он у Володи.

Тот, может быть, и полакомился бы, но сейчас всё было как-то непонятно и неожиданно, и он отрицательно покачал головой.

— Саныч, ешь! Пошли тогда покурим.

Володя кинул сумку и, не переодеваясь, поднялся наверх за Сашкой. Они молча ожесточённо покурили и молча вернулись в дворницкую.

Сан Саныч уже доедал торт, шумно прихлёбывая чай.

— Как свинья! — не сдержался Сашка.

Но увлечённый едой Сан Саныч не обратил на это никакого внимания.

С утра, как обычно, прошлись по урнам, собрали мусор по территории. Попили чаю теперь уж с таком и к полдесятому, дождавшись практикантов, пошли двигать кресла или “науку”, как сказал Сашка. Практиканты тоже не ожидали такого поворота событий и шли на работу, как на расстрел. Длинный Коля всё время ныл:

— И зачем я сегодня пошёл? Ведь можно было не ходить. Мама говорила идти к врачу...

Он почти плакал. Наконец Сашка накричал на него, и тот успокоился.

Сначала под руководством Андрианы Витальевны убрали в реквизиторскую стулья, а уж потом сами стали расставлять кресла. Сашка из всех оказался самым бодрым и энергичным. Недаром прозвище у него было Огурец. В самом деле, что бы ни произошло накануне, как бы он ни надрался, на утро следующего дня он являлся на работу вовремя, свеженький, как огурец (если, конечно, успевал опохмелиться стопкой-другой). Может быть, за это и держали его на работе, и смотрели сквозь пальцы на его пьянки. Сан Саныч вроде и не выглядел уставшим, но объелся тортиком, неприятно икал и рыгал, и словно спал на ходу.

Ряды кресел расставляли совсем близко один к другому. Так, чтоб только сидушка открывалась и можно было просунуть ноги. Сашка и в этот раз пробовал, удобно ли будет сидеть, но теперь изредка.

Оставшихся кресел хватило только на ползала.

Когда спустились вниз и вошли в склад, количество кресел, хотя они и были к этому готовы, удивило. Секции жались одна к другой, стоя на боку и выставив в сторону ноги. Мужики, не сговариваясь, поставили две секции, как им следует стоять, и уселись на них отдохнуть. Кладовщик не стал поторапливать и тоже уселся рядом. За их спинами неровной стеной стоймя высились бордовые секции, словно солдаты-великаны. А ножки кресел — железные руки. Что, если эти солдаты попытаются пойти, не смогут? Повалятся один за другим и задавят мужиков… Но никто не оборачивался и не замечал этого.

Когда сделали несколько ходок, Коля снова заныл и теперь уже плакал взаправду. Когда в очередной раз зашли в актовый зал, коротышка Степан вдруг подпрыгнул высоко, как мячик, и врезал Коле кулаком в лицо. У того хлынула носом кровь. Он закапал ей несколько кресел, прежде чем бухнулся на пол, сел по-турецки и, чтоб кровь шла обратно, так сильно запрокинул голову и прогнулся назад, что длинные волосы почти касались пола. Он затыкал нос своей грязной перчаткой, которая быстро побагровела. Но и кровь остановилась.

— Это Стёпкин фирменный приём — “удар в прыжке”, — похвастался Конь.

Для него всё произошедшее было в порядке вещей. Впрочем, как и для Коли. Когда кровь перестала идти, он около зеркала вытер лицо второй перчаткой, поплёвывая на неё. Потом той же перчаткой затёр капли крови на полу, а про кресла сказал:

— Хорошо, что бордовые, — почти ничего не видно.

Володя Миронов подошёл к креслам и посмотрел. Крови, в самом деле, почти не было видно.

Перчатки пришлось выкинуть. Сашка дал Коле свои запасные. А тот больше уж не ныл и работал нормально.

После обеда Сашка договорился с водителем институтской открытой газели, и оставшиеся секции перевезли от склада к главному крыльцу всего за два рейса.

Вдохновленные этой помощью, мужики стали работать веселее, и треть кресел подняли наверх на ура. Тем более что уже приходили ругаться люди, которым не нравилось заставленное крыльцо и предкрылечье. Но вскоре эйфория прошла, и стало казаться, что каждая секция сопротивляется, не хочет лезть наверх и цепляется за перила невидимыми руками. Коля опять плакал, только теперь незаметно. Андриана Витальевна, помогавшая расставлять кресла в зале, уже получившая тумаков за перегороженное крыльцо, пообещала каждому поочерёдно по отгулу, потом по два. И даже практикантам. Может быть, это подействовало. А может, хотелось поскорее уйти, поскорее закончить. Мужики словно отупели, плохо слышали друг друга, натыкались на стены и перила. Но вместе с этой тупостью притупилось и ощущение усталости, и боль. При этом каждый понимал, что их никуда не отпустят, пока с крыльца не исчезнет последняя секция. Отступать было некуда.

К вечеру, опять задержавшись на работе, все кресла расставили. Ряды теснились так близко друг к другу, что теперь не казалось, что кресла идут. Они стояли по стойке смирно, ожидая приказа главнокомандующего.

На другой день Коля и Конь взяли обещанные отгулы. Пришёл только Стёпка. Не появился и Володя Миронов. Ночью у него так схватило спину, что он не смог встать с кровати, и, вспомнив про отгулы, благоразумно решил ими воспользоваться и подлечиться. А может, и зря.

Огурец и Сан Саныч пришли как обычно, к без пятнадцати шесть. Но Андриана Витальевна сказала, чтоб они отдыхали, а то тоже сломаются:

— И чтоб сидели и носа из своей конуры не высовывали!

Весь день они отлёживались в креслах в дворницкой. Сашка даже не ходил курить на улицу и дымил прямо в каморке. Сан Санычу было всё равно. Примерно так же провели они и следующий день. Снега не было, поэтому не докучали им всю неделю. Правда, одно событие вскоре перетряхнуло дворницкую, дворников, да и весь институт.

Как раз выпал снег. Подморозило. Крылечки уже были выметены. Институтская площадь светлела чистотой. Пока ещё было не скользко, и не надо было посыпать дорожки песком. В сквере сквозь снег просвечивала трава. Тёмные деревья, подбелённые с одной стороны, выделялись особенно чётко. На деревьях сидели вороны и переставляли по веткам лапы, словно специально ссыпая вниз крупинки снега, которые, падая, успевали сверкнуть на солнце.

Володя Миронов, Огурец и Сан Саныч как раз возвращались с заднего двора, где в бункере утаптывали мусор, чтоб больше влезло. Эта грязная работа показалась им весёлой и радостной. Может, потому, что день был такой светлый. Они уже подходили к двери, ведущей в дворницкую, как вдруг дверь эта резко распахнулась. Кто-то выскочил и прижал дверь спиной к стене, чтоб не закрывалась. А из тёмного проёма повалил народ. Первый зам и зам по научной части, суетливый председатель профсоюза, ещё какие-то начальники. Все без курток, прямо в пиджаках с галстуками. Выделялся среди процессии Жираф. Тоже в костюме и при галстуке. Он нёс перед собой тяжёлое кресло Сан Саныча. Было удивительно, какой же Жираф обладал силой, если нёс кресло перед собой на вытянутых руках. Некоторые из маленьких начальников то и дело пытались помочь ему, но он огрызался и рычал:

— Са-ам! Са-ам!

— Только не заденьте ничего, только не сломайте, — семенил перед ним толстенький зам по научной работе.

Чуть в стороне шёл муж Андрианы и часто повторял шёпотом, словно для того, чтоб не забыть:

— Надо протереть, надо протереть...

Сан Санычу от криков Жирафа, от шума, от непонятности происходящего вдруг стало нехорошо. Он хотел сделать шаг к своему креслу, но не смог, упал на колени. На него никто не обратил внимания.

Сашка и Володя Миронов подняли его и под руки увели в дворницкую.

В конуре их был настоящий переворот. Дверь нараспашку, свет не выключен. Тяжёлый стол сдвинут в сторону. Оба оставшихся кресла зачем-то перевёрнуты кверху колёсиками. Многие дверки шкафа открыты, а одно зеркало с краю разбито и пустило трещины в разные стороны.

Сан Саныч не участвовал в нецензурном обсуждении инцидента и наведении порядка и сразу сел на пол по-турецки.

Сашка, когда переворачивал своё кресло, вдруг замер на секунду:

— Саныч, садись на моё, я что-нибудь придумаю!

Тут же спохватился и предложил своё кресло Володя.

— Так буду сидеть, — пробубнил Сан Саныч.

Через какое-то время он стал постепенно выгибаться назад и запрокидывать голову. Наконец и шерстяная шапка упала на пол, медленно и неслышно. Саня, сначала смотревший на это с улыбкой, вдруг испугался и вскочил с места. У Володи Миронова вышибло пот на лбу:

— Чего он?

—А-а, — махнул Сашка рукой, — я понял. Он, как этот, практикант, делает, чтоб кровь в носу осталась, — и сел на место.

Но через минуту снова вскочил:

— Нет, так не годится.

Они с Володей подняли Сан Саныча и усадили на Сашкино кресло. Сашка сбегал куда-то и притащил для себя запылённую совсем новую, ещё даже с упаковочной лентой кое-где табуретку.

Всё происшествие случилось из-за того, что директор приехал не в день своего рождения, как рассчитывали, а накануне его. Прилетел из Сочи на самолёте и сразу явился в институт. Не нашёл на месте своего кресла и расскандалился. Ему предложили новое дорогое кресло, специальное, релаксирующее. Объяснили, что дарят его к дню рождения...

— Что!!! — кричал директор, и дальше можно было не слушать. Нормальных человеческих слов больше не было, но и без того можно было догадаться, чего хочет начальник.

Свита его кинулась искать злополучное кресло. Но нигде его не было. Уже закрадывалась мысль, что кто-то его выкинул, поэтому потеряно безвозвратно. Но тут Андриана Витальевна вспомнила, что недавно по случаю была в дворницкой и там утопала в похожем кресле. Тут же все начальники, которые тряслись от страха и безысходности, кинулись в дворницкую. Они словно даже забыли, что начальники, и помнили только одно: надо вернуть кресло.

И вот трон шефа был торжественно водружён на прежнее место. Долго ли ещё это кресло служило директору или он пересел на подаренное, неизвестно. По крайней мере, Санычу взамен старого кресла нового не принесли, да и старое больше не выкидывали. Вскоре из каких-то секретных мест Огурец добыл узенькое кресло с одним сломанным колёсиком. Сан Саныч едва втискивался в него. Креслице из-за своей неисправности, когда двигаешь его, когда садишься или встаёшь, крепко засыпаешь — вдруг кособочилось на сторону. Сашка каждый раз смеялся над этим, а Саныч ругался. Отсмеявшись, Сашка помогал ремонтировать колёсико с помощью деревянных клинышков и каждый раз обещал, что теперь-то уж надёжно. Но через час-другой кресло снова не выдерживало.

Юбилей шефа прошёл отлично. Набился полный актовый зал, так что вдоль стенок стояли. Сходил и Сан Саныч, он как-то благоговел перед директором и по-своему любил его. Даже успел вручить подарок. Это видел Володя Миронов. Утром, надев обычную городскую куртку, Сан Саныч подкараулил директора у крыльца, когда тот шёл от машины.

— Здравствуйте, Александр Алексеевич! С днём рождения! Чтоб под старость до ста лет жить досталось! Вот, подарочек приготовил, — засмеялся он.

Директор, плотный мужик в одном тоненьком плащике поверх костюма, сначала отшатнулся, но потом признал Сан Саныча.

— Спасибо! — и пожал руку.

Сан Саныч от радости даже заподпрыгивал на месте, задёргал плечами.

— Как работается? — кинул директор, поднимаясь на крыльцо. Видимо, он не знал, что делать, но ему было неловко уйти просто так.

— Тружусь!.. — Сан Саныч снова нервно засмеялся, похлопал себя руками по бёдрам и подпрыгнул на месте, словно пингвин, который решил научиться летать и замахал своими крылышками.

Подготовка к конференции шла размеренно и неспешно. Начальники не торопили и словно боялись: “А вдруг ещё про какое мероприятие забыли?” С газелью, чтоб перевезти кресла, договориться не удалось. Водитель объяснил, “что у него ещё с прошлого раза шея болит”.

Коля и Конь бюллетенили, поэтому из практикантов приходил только Стёпка. Он тянулся к Огурцу, слушал его, приоткрыв рот, и, может, даже выпивал с ним.

Мужики перетаскивали из зала в склад за день секций пятнадцать. Медленно, с перекурами. И теперь эти бордовые кресла на снегу, да в ясную погоду, наверно, снова были видны из космоса не одной разумной цивилизации и даже, может, невооружённым глазом. Теперь инопланетные учёные уже не теряли кресел из вида и знали, что их переносят из одного здания в другое. За последнее время несколько раз выпадал небольшой снег, и его приходилось убирать кое-где, но совсем немного, в охотку. Светлый и радостный, он словно обновлял всё вокруг. Закрывал, что натоптано, насыпано, словно всё обновлял своей белизной. Удивительно, но этот снег ложился, как бинты на душевные раны мужиков. И уж им не казался вид актового зала и кресел невыносимым.

В последний день перед конференцией к шапочному разбору пришли Конь с Колей. В этот день практикантам выдавали зарплату на руки, и они не могли не прийти.

Ряды стульев и кресел на нужном широком расстоянии уже были расставлены. Занимались холлом. Распаковали и собрали пять новых вешалок. Так получилось, что собирали Сашка со Стёпой, а все остальные распаковывали. Как обычно, сборочные ключики-шестигранники оказались из сыромятины, и их быстро сорвало. Пришлось Володе Миронову бежать в дворницкую за своими. Позже принесли и свои болтики.

— Конструкцию усовершенствовали, — посмеялся Сашка.

К каждой вешалке приставили лавочку, чтоб участникам было удобно переобуваться, если надо. Около лавочек постелили коврики. Их притащили из подвала, и они пахли плесенью. Но когда выколотили на заднем дворе на снегу, а потом опрыскали духами, то стало ничего. На одну лавочку коврика и вовсе не хватило — его проела мышь. Пришлось Андриане Витальевне хватать снабженца с машиной и мотаться по магазинам в поисках похожего. Поэтому она не мешала мужикам.

На каждую вешалку полагалось по двадцать плечиков. Они были хорошие и крепкие. Вертелись на крючке вокруг своей оси. Когда вынимали их из целлофана, Стёпка спросил:

— Может, стянуть несколько?

— А на кой они тебе? Костюма-то нет! —засмеялся Сашка. — А надо будет — найдём.

Когда всё закончили, до обеда оставался ещё час. Решили не спускаться вниз и не отчитываться. Потом. Пока есть возможность, стоит посидеть, отдохнуть. Надо пользоваться такими моментами. Посидели минут пять в первых рядах на стульях, и Сашка вдруг вскочил:

— Не могу, давно хотел попробовать!

Он быстро поднялся на сцену и подошёл к трибуне:

— Таскать — таскал, а выступать не случалось.

В зале смеялись, выкрикивали разное практиканты. Сан Саныч вытаращил глаза: он никогда бы не позволил себе такого.

Сашка достал ключик-шестигранник и постучал по стакану:

— Прошу тишины.

Все сразу успокоились.

— Мы проводили сегодня очень важную конференцию, от которой, может быть, зависит судьба цивилизации: жизнь или гибель.

— Конференция дворников! — выкрикнул Коля.

— Да, конференция дворников. Зал полон, я бы даже сказал, переполнен. Поэтому попрошу не шуметь, не болтать. Выкрики с места тоже не приветствуются, — тут он заметил Сан Саныча, который вжался в кресло и схватился за голову руками.

Огурец развеселился, рассмеялся. Стёпка поймал момент и сфотографировал его на свой смартфон.

Практиканты захлопали. Огурец стал позировать. А Стёпка, как заправский фотограф, выбежал к сцене, упал на одно колено и делал снимок за снимком.

До этого Огурец уже хотел уйти, но поддержка практикантов и, особенно, фотосессия вдохновили его, поэтому продолжил говорить и уж больше не останавливался. Ему даже казалось, что перед ним в самом деле гудит полный зал.

— Я думаю, что этой аудитории не стоит объяснять, кто такой дворник. Все тут либо попробовали на себе эту замечательную профессию, либо готовятся к её освоению. Не стоит, наверно, говорить сухими цифрами отчёта: столько-то километров дорожек прометено, столько-то тонн снега убрано, столько-то тысяч урн пройдено, столько-то самосвалов песка подсыпано. Кому это интересно? Но стоит отметить: если бы не дворники, весь наш научный институт погряз бы в мусоре, а наука, движение прогресса остановились бы. Нельзя было бы, как сейчас, запросто выглянуть в окно и полюбоваться природой. Откроешь створки — повалит такое зловоние, что скорее захлопнешь обратно. По воздуху вместо птиц летят пакеты, чертежи, обрывки обёрточной бумаги. Внизу не видно дедушку Ленина с протянутой рукой — он утонул в мусоре. А люди превратились из людей в зверей, свиней...

И всего этого не происходит только потому, что есть такая профессия, как дворник — чистильщик грязи человеческой. Мало того, дворнику вперяют всё новые и новые обязанности: вынести коробки от оборудования, вынести и разобрать старую мебель, расстелить ковровое покрытие, втащить материал для ремонта, принести в тот или иной кабинет минералку или канистры с водой, да мало ли чего ещё! Нет дела, которого бы не поручили дворнику, и нет дела, которого он не смог выполнить!

Но сейчас я бы хотел поговорить о конкретном человеке. Об Александре Александровиче Козлове.

Сан Саныч закрыл лицо руками, но Сашка, словно увлечённый своей речью, не замечал этого, а может, ему даже нравилось смятение товарища.

— Двадцать семь лет назад ещё не окрепшим юношей, можно сказать, подростком пришёл он в институт устраиваться слесарем-сантехником, профессию которого он освоил в соседнем ПТУ. Но всё-таки поступил в институт на другую должность, дворника, более необходимую тогда, чтобы принести намного больше пользы.

Двадцать семь лет отработать на одном месте! Это ли не подвиг! — иногда Сашка так вскрикивал, что голос его разлетался по всему залу.

Володя Миронов, глянув на окно, подумал: не прикрыть ли его? Но вставать не хотелось. Он обернулся назад. Практиканты слушали, открыв рот.

— ...И Александр Александрович, тогда просто Саша, оправдал возложенные на него надежды. День за днём, не покладая рук, он осваивал искусство снегоуборки, мётлоподметания, урновытряхивания. Узнавал и изучал территорию института, узнавал каждый уголок. Кто теперь знает каждый кабинет, каждого сотрудника в лицо и по имени-отчеству?

Кто знает, где лежит списанная метла, где доживает свой век неисправный принтер или ждёт своего часа электрический рупор-матюгальник? Сан Саныч знает всё. Двадцать семь лет — это не шутка. На его глазах строилось новое здание института, возводились гаражи, росли деревья. Умирали и рождались люди. Этот человек живёт уже вне времени, в какой-то вечности. Однажды мы высаживали маленькие кусты. И потом, отдыхая, стояли, опёршись о лопаты.

— Не заметишь, как они поднимутся и ягоды дадут, — сказал Сан Саныч задумчиво.

— Да? — удивился я. И подумал, что, может быть, в самом деле. Кто знает? Кустами, цветами в основном занимается у нас Александр Александрович. Дома на приусадебном участке у него не картошка и морковка, а цветы, цветы, цветы...

— Не заметишь, как вырастут, — продолжил тогда свою мысль Александр Александрович. — Лет семь пройдёт, и всё.

Семь лет для него ничто, а день может тянуться годами. Он потерялся во времени. Да, иногда он забывает, кто он такой, как его зовут, когда родился и чем занимается. Но всё от чрезмерного напряжения. Повторюсь: весь институт держится на нём, весь институт. Он, как исполин, расставив пошире ноги, чуть согнув спину, стоит и не шелохнётся. А сверху, залезая один на другого, сидят сотрудники, как перевёрнутая пирамида. И выше всех директор. Но что директор? Настоящий директор института — наш друг Александр Александрович! Чуть что, все бегут к нему, советуются с ним, зовут по имени-отчеству. Уже стало крылатым выражение:

— Силами нашего института мы решим эту невыполнимую задачу!!! Александр Александрович, приступайте!

А теперь мне хотелось бы сказать несколько слов о наболевшем.

Посмотрите, в каких условиях работает наш гений. Ютится в маленькой каморке в подвале, на двери которой написано: “Техническое помещение”. Сама каморка чудом оснащена самым необходимым. Откуда? С помойки, самой обычной помойки, завалы которой приходится разгребать такому благородному человеку. Ну, это ладно! — Сашка махнул рукой и указал этой же рукой на Сан Саныча, да так убедительно, что сердца всех кресел в зале вздрогнули, а их невидимые глаза устремились на главного дворника.

— Александр Александрович, — воззвал Сашка, — встаньте и покажитесь, в чём Вы ходите!

Прошла секунда, вторая, но Сан Саныч не вставал.

— Ну что ж, — улыбнулся Сашка, — я такой же дворник, как и он. Я сам такой, как Сан Саныч! И одет не лучше. Смотрите!

Он выскочил из-за трибуны на середину сцены и покрутился немного, распахнув полы пиджака, а потом снова нырнул за трибуну.

— Мы больше похожи на бомжей, чем на людей приличных. Да, эта одежда грязна. Но можно ли её стирать? Она просто рассыплется от стирки. Грязь, как клей, удерживает волокна, иначе я останусь голым. А между тем мы люди. Володя Миронов — наш коллега. У него высшее образование, недописанная кандидатская. Но — такова жизнь...

Я! Моя фамилия — Самоцветов. И может быть, я бы сверкал на весь мир своими талантами... Я хотел учиться, но так сложилось, что сразу после девятого класса пришлось идти на производство, зарабатывать себе на хлеб. За это время я успел окончить ШРМ* с отличием. На этом, к сожалению, официальное моё образование закончилось. Дальше… дальше пошли другие университеты.

Да что вспоминать прошлое?! Вот недавний вопиющий случай. У Александра Александровича тайно, пока он отсутствовал, отобрали кресло, обычное кресло, на которых сидят. При этом варварски разворотили и разломали всё в нашем доме, в нашей любовно оборудованной дворницкой. А что дали взамен кресла? Ни-че-го. А до этого нашему уважаемом человеку долгое время приходилось сидеть, я извиняюсь, на ночном горшке...

Конечно, мы не бросим своё дело и будем дальше так же работать. Двигать науку, держать на своих плечах весь институт. Разбитое зеркало уже поменяли, а кресло кой-какое нашли...

— А-а-а-а!.. — закричал не своим голосом Сан Саныч и отшатнулся так, что упал бы вместе со стулом, если б его не подхватили сидящие сзади практиканты.

— Директор, — пискливо прошептал Сан Саныч.

Все посмотрели на входные двери. В проёме действительно стоял плотный краснолицый мужчина в пиджаке и галстуке. Это был директор. На крик и падение Сан Саныча он не обратил никакого внимания.

— Здравствуйте! — нашёлся Сашка.

Но и на приветствие директор никак не отреагировал. А потом вдруг резко пропал, словно его и не было.

После этого все быстро стали одеваться. Сначала думали, что оцепеневшего Сан Саныча с большими круглыми глазами придётся тащить волоком. Но когда ему сказали, что надо убегать в дворницкую, он вдруг очнулся:

— Да, да, в дворницкую, в дворницкую, — и быстро собрался.

По лесенке спускались, почему-то оглядываясь. Володя Миронов поймал себя на этом, и ему стало неприятно.

Всё оставшееся время почти безвылазно просидели в своей каморке, только пару раз выходили курить.

Сан Саныч всё время тихо плакал, а иногда вдруг поскуливал, как маленькая собачка, которая жалуется на что-то. Эти поскуливания не нравились Володе Миронову. Он сидел молча, то бледнел, то краснел и зло посматривал на Сан Саныча. У него были проблемы в семье, а вот теперь ещё могли быть проблемы и на работе. Вообще-то с двух прошлых работ его попросили, когда он часто стал сидеть с детьми. А на этой, хотя и малоденежной, можно было отпроситься, а потом отработать в выходные или праздники.

Один Огурец, виновник всего произошедшего, оставался весёлым. Он достал бутылку прямо при Сан Саныче, не боясь, что тот “сдаст”. И так как совсем не закусывал, то быстро опьянел. Болтал без умолку. Всё, что рассказывал, он объяснял. Его никто не слушал, но он поминутно обращался то к Санычу, то к Володе. Казалось, что с шумом, бормотанием, размахиванием руками, с отражениями в зеркалах его уж слишком много. Иногда думалось, что он даже к своему отражению в зеркале обращается.

Все ждали грозы. Но ни Андрианы Витальевны, ни какого другого начальства в дворницкую не пожаловало. За полчаса до окончания рабочего дня Сашка вдруг успокоился и уснул. А у Володи в разболевшейся голове ещё долго звучал его голос. Словно голова — это пустая кастрюля, по которой ударили чем-то железным.

Через полчаса Огурец проснулся, огляделся вокруг, понял, что он в дворницкой, и засмеялся. После сна он сделался вполне трезвым, только заторможенным. Володя обрадовался этому и, несмотря на больную голову, тоже засмеялся. Он рад был тому, что теперь ничего не надо придумывать, чтоб провести Сашку через проходные.

*

Всю ночь Сан Саныч не спал. Вернее, вскакивал через каждые пять минут. Ему снились кошмары. Он ничего не помнил из них, кроме директора, неожиданно появляющегося каждый раз: то большого, то маленького, обычно по пояс, и всегда смотрящего прямо на него. Сан Саныч каждый раз вскрикивал и просыпался. Он с надеждой смотрел на часы, но они словно замирали, каждый раз проходило всего несколько минут, хотя Сан Санычу казалось, что он проваливался в сон на целую вечность. Снова засыпать не хотелось, но мозг отключался помимо его воли.

Поднялся Сан Саныч раньше обычного на час. И неизвестно, что было бы, не встань вместе с ним мама. Она сварила какао, хотя давно этого не делала, и он видел, как она положила в обеденный пакет не один шоколадный батончик, как обычно, а целых два.

Первый батончик Сан Саныч съел ещё в трамвае, пока ехал на работу.

На проходной Петрович, усатый охранник, встретил его как обычно. Но потом спросил:

— Чего-то рано сегодня? Тоже к конференции готовишься?

Сан Саныч закивал головой и, открыв двери, вышел из проходной.

В институте, вернее, на его территории, ничего не изменилось, весь институтский мир остался прежним: запахи, здания, и деревья росли на прежнем месте. Их дворницкая каморка тоже осталась прежней. Он переоделся и долго сидел и ждал мужиков. Наконец ждать стало нестерпимо сложно. Он быстро достал второй батончик и съел его. Тогда полегчало.

Когда наверху он услышал голоса Володи и Саши, то даже заулыбался от радости. Те непринуждённо и весело разговаривали, и Сан Саныч даже подумал, что ничего вчера не произошло, и теперь всё как прежде. Но Сашка тут же опроверг это:

— Здорово, Саныч! Ну, что, казни ждёшь? Не переживай, два раза не казнят!

Володя потрогал Сашку за плечо и посмотрел ему в глаза. Тот помолчал и добавил:

— Ты, Сан Саныч, не переживай, тебя не уволят. Это мы давно на карандаше. Если бы ты где ещё работал до этого, а то ведь ты ничего, кроме института, не знаешь, вся жизнь твоя здесь. Куда тебе на другую работу? А так бы с нами. Сам понимаешь, может, и за проходной окажемся — неизвестно, что шеф учудит.

Директор в последний год и в самом деле стал каким-то не таким. Прикапывался к мелочам, входил в совсем не нужные ему тонкости. Прошлой зимой мешали слишком высокие сугробы. Кто-то, может, даже директор, придумал новый способ борьбы с ними. Дворников заставляли (правда, недолго) рыть в сугробах туннели и пещеры. И тогда сугроб обваливался под своей тяжестью. Однажды Сан Саныча засыпало в пещере. И непонятно было, то ли она сама обвалилась, то ли мужики сделали это специально, чтобы подшутить над ним. Но смеялись они очень громко, пока Сан Саныч, весь заснеженный, вылезал наружу.

Осенью директору не давала покою лужа. Тогда три дня шли дожди, и три дня они, дворники, с помощью лопат и метёлок перегоняли эту лужу в низину. Воду приходилось перегонять через бугорок на асфальте, поэтому от основного ручейка разбегались маленькие, вода не хотела уходить — ей и в луже было хорошо. От метёлок летели брызги, мочили штаны, иногда брызги попадали на лицо и в глаза.

— Кораблики пускаем! — кричал Сашка. — Как в детстве.

А потом Сашка придумал кое-что. Он достал новую, недырявую ещё тачку. Они набрали в неё воды с помощью совковой лопаты и за десять минут тремя рейсами тачки разделались с лужей. Больше проблем с этим не было.

Но особенно удивило Сан Саныча, когда директору не понравилось, что ёлочка, посаженная к юбилею института, растёт криво. Сколько было возни и мучений! Плотники выточили огромный кол для поддержки ёлочки. Его пришлось заколачивать с лесенки кувалдой. Но кол всё равно шатался. Поэтому и кол, и саму ёлочку растянули на растяжки — привязали шпагатом к земле за колышки. Теперь вокруг бедной ёлочки около десятка растяжек разной длины. Иногда кажется — голубая она оттого, что посинела от удавок. Мало того, к верхушке “незаметно” привязали ручку от швабры, чтоб ёлка росла прямее. А ведь ёлочка всё равно будет тянуться в сторону, на свободное место, потому что с одного края её поджимает высокая яблоня. Как этого не понять?

Неожиданно Сан Саныч вспомнил, что директор почему-то уменьшил уборщицам рабочий день на два часа, а зарплату оставил прежнюю. Это была не его обида, а Сашкина. Но сейчас, чтобы прервать молчание, которое длилось минут десять, сказал вслух:

— А уборщицы меньше нас работают.

Володя Миронов, уже допивший свою законную утреннюю чашку чая, ответил тихо:

— Ты не переживай, Саныч, тебя никак не могут уволить, если только на пенсию сам уйдёшь.

И снова в голове Сан Саныча зароились мысли... Об уходе на раннюю пенсию по инвалидности он никогда и не думал. Но последнее время стали заговаривать с ним об этом. И уборщицы, и дворники, и знакомые сотрудники: Андриана Витальевна, повариха тётя Густя из столовой и даже Жираф один раз. Теперь Сан Санычу эта мысль о пенсии казалась вполне законной, раз все об этом говорят. Ему даже казалось, что он и сам так всегда думал. Но слово “пенсия” ему пока было непонятно. Ему слышался только звук от падения монетки: пен-сия. А иногда слышалось, что это лопается пружина. И почему-то думалось, что пружина сдерживала какую-то дверь. Он представлял, как дверь медленно открывается, а за дверью пустота и тишина.

В семь утра к ним в дворницкую спустилась Андриана Витальевна. Она притащила с собой три больших пакета и уличную свежесть. На тёмном пальто её кое-где лежал снег, а на шапке и меховом воротнике — капельки.

— Снег? — спросил Сашка.

— Снег, — небрежно ответила Андриана и кинула пакеты на стол. — Здорово, тунеядцы, алкоголики! Ну, что!?

Никто ничего не ответил, только Сан Саныч захлопал быстро-быстро глазами.

Андриана Витальевна засмеялась:

— Короче, приказ по армии: берём куртки, штаны и шапки, меряем и подгоняем, — она кивнула на пакеты: — Чтоб всё было, как от-кутюр! Понял, Саша?

— Витальевна, всё будет в лучшем виде, — Сашка тут же, по своей привычке выполнять задание сразу же на глазах у начальства, схватился за пакеты и, шурша упаковкой, стал раскидывать вещи по размерам на три кучи.

— Погоди, — остановила его Андриана. — Урны пройдите заранее. А в девять двадцать чтоб все были при параде. При мётлах. Володя Миронов на входное крыльцо у проходных, Сашка — на внутреннее. Сан Саныч пусть идёт на крыльцо второго корпуса. Сначала сметаем то, что налетит, а потом прометаем за каждым зашедшим-вышедшим. Если даже снега не будет, то на ногах они понесут. Чтоб ни снежинки не было! Стоите где-нибудь в сторонке и ждёте. Поняли?

— По стойке смирно? — пошутил Сашка.

— Да, по стойке смирно. Участники соберутся, я вас сниму.

Как только Андриана Витальевна ушла, сияющий Огурец достал свой “волшебный сундучок” — старую пластмассовую хлебницу с откидной крышкой. В сундучке у него хранились нитки разных цветов, иголки, булавки, ножницы, пуговицы, различные тесёмочки и резинки, и даже несколько выпоротых из старых вещей молний.

— Меряйте, мужики! — сказал Сашка в приказном тоне.

Никто не стал спорить. Все знали, как хорошо шьёт Огурец. Его сундучок обслуживал половину простых работяг института. А расплатиться всегда можно было бутылкой. Поэтому после каждой удачной подработки Сашка пьяно хвастал: “Я и костюм могу сшить на глаз!”

Сначала он взялся за Сан Саныча, да тот и переоделся быстрее. Штаны ему оказались как раз, даже чуть узковаты. Но это мелочи. На куртке Сашка сделал две “ушивки” и поставил на спине специальную резиночку, после чего куртка стала выглядеть не рабочей, а выходной. Такие же резиночки Сашка поставил остальным.

Особенно всем понравились новые шапки. Это были ушанки, наполовину из меха, наполовину тканевые. Мех, конечно, был искусственный.

— Как на олимпиаде у наших олимпийцев, — посмеялся Володя Миронов.

— Да и мы олимпийцы, — неожиданно до конца не понял сказанного Сашка. — Только Олимп наш в подвале. На эти шапки звезду надо красную. Во!

У шапок была одна особенность — на ушах закрывающиеся небольшие отверстия-клапаны. Они выглядели, как маленькие ушки. С одной стороны пришиты, а с другой — цеплялись петелькой за пуговицу. Если клапан открыт, чтоб лучше слышать, мини-ушки подняты кверху и так смешно оттопыриваются мехом наружу, словно к шапке, в самом деле, специально уши пришили. Мужики завязывали ушанки по-разному, кто как умел, со смехом выхватывали друг у друга, мерили, смотрелись в зеркала.

С Володей Мироновым Огурцу пришлось повозиться. Фигура у него нестандартная: он широкий в плечах, а ростом низкий. Штаны пришлось подгибать внутрь сантиметров на десять. Сан Санычу было страшно глядеть, как Сашка ловко вкалывает английские булавки прямо на ноге, чтоб приметать, а Володя сидит смирно и не боится, что его поранят. В талии штаны тоже пришлось чуть ушивать. За последнее время Володя сильно похудел. Но особенно Сашке не нравилось, как сидят штаны: “Как портки кустарные”. Он отходил от Володи, просил его не прятаться и наконец нашёл решение:

— Снимай!

Что уж он там ушил, неизвестно, но после доработки штаны стали сидеть, “как на показе мод”.

— Можем ещё иголкой ковырять! — похвастал Огурец. — Тут был ещё один аспект — пропорции. Светоотражающие полоски стали ниже на штанах, когда я их подогнул! Во!

Сан Саныч смотрел на все эти чудесные действия с нескрываемым восторгом. Иногда он взглядывал на себя в зеркало и видел, что он, как из магазина.

Свою одежду Огурец подгонял без примерки, уже и так всё про себя зная.

Около девяти на Сашкин телефон позвонила Андриана (последнее время она редко-редко звонила Сан Санычу, а всё время Сашке). Мужики уже одевались, казалось, похрустывая новой одеждой. Сашка схватил телефон и по привычке переключил его на громкую связь:

— Да, Витальевна! Всё сделано, как от-кутюр!

— Сделали? — механический голос начальницы, наверно, из-за плохого динамика, казался совсем неестественным.

Сан Саныч невольно глянул на телевизор, работавший без звука, и ему до боли стало неприятно это несоответствие.

— Сделали, сделали, Витальевна.

— Молодцы! Вы где щас есть?

— В казематке своей.

— Зэки… — посмеялась Витальевна. — Вы тогда выходите потихоньку.

— В новой одежде! С новыми силами! К новой работе! — рапортовал Огурец.

— Ты знаешь что?.. — ответила начальница. — После конференции новую одежду аккуратно сложите в пакеты, а потом подпишите, ну, маркером: “Миронов”, “Самоцветов”. Или бумажку вложите. Будет ваша парадно-выходная, — голос замолчал.

И все даже подумали, что связь оборвалась. Но потом Витальевна добавила:

— Сан Санычу сдавать не надо.

— Понял! — Сашка тут же достал из шкафа чёрный маркер и положил его рядом с телефоном, из которого уже слышались сигналы “отбой”.

На улице рассвело. Это всегда удивительно, когда приходишь на работу в темноте, а поднимаешься из подвала, где нет окон, — и уже светло. Или идёт дождь, или снег выпал. Всё это без тебя.

Дышать после подвала было хорошо. Слегка мело, падал мелкий редкий снег. На дорожках он лежал, как пыль, совсем тонким слоем. Словно только для того, чтобы следы остались. Но под ногами поскрипывал.

Сразу же разошлись по своим “постам”, как сказал Сашка.

Первым делом Сан Саныч промёл крылечко второго корпуса. Следов было немного, поэтому сильно не притоптали. Но Сан Саныч не просто смёл снег, но и вышаркал всё из каждого шва между плитками. Дальше он не знал, что делать, встал в сторонке и стал ждать. Сначала стоял просто, но потом вспомнил, что надо по стойке смирно. Оправился, подобрался, а метлу поставил рядом с собой справа веником вверх.

Ждал довольно долго, но никто не проходил. Он вспомнил, что инженеры, наверно, на конференции, а остальным велено не показываться лишний раз. К тому же к главному корпусу можно пройти по переходу на третьем этаже. Наконец, входная дверь второго корпуса отворилась. Сан Саныч вздрогнул. Но то была ложная тревога. Выскочила уборщица Леночка и тут же расхохоталась:

— Уморишь ты меня когда-нибудь, Сан Саныч! Словно с ружьём у памятника.

Этой Леночке было к сорока, но по фигуре можно было спутать с девочкой. Она постоянно меняла наряды. “В сэконде яркие шмотки набирает, чтоб мужиков цеплять”, — говорил Сашка. По институту Леночка всегда ходила в коротком белом халате, с голыми ногами. И по двору института так, в любой мороз. Вот и сейчас выскочила налегке и усеменила к главному входу. Сан Саныч не любил эту Леночку, потому что она жалела его в шутку и называла “бедный вечный дворник”.

Сан Саныч промёл за ней, постоял немного и, может быть, ушёл бы, потому что ему надоело. Но он видел, что к главному входу подъезжают машины, там ходят люди, а Сашкина оранжевая жилетка мечется в разные стороны. Поэтому Сан Саныч снова встал по стойке смирно, а метёлку поставил справа. Вскоре ему стало холодно голове, и он натянул капюшон. Прошла в ожидании минута, другая, третья, и Сан Саныч сам не заметил, как уснул. Ему и раньше доводилось засыпать стоя. Но сегодня, после бессонной страшной ночи он уснул особенно крепко и только благодаря опоре на метлу не падал с ног. Снег засып’ал его одежду, скапливался в складках, а Сан Саныч всё стоял и стоял. И не знал, сколько времени пробыл в этом забытьи-оцепенении. Проснулся он от того, что кто-то громко разговаривал. Сначала его качнуло, так что здание института словно через голову перекувырнулось, но он не упал.

От главного входа к нему спешили два парня лет по двадцать пять. Оба в одинаковых тёмно-синих костюмах, с бордовыми галстуками. Они были в летних ботинках, поэтому часто поскальзывались, но не падали. Один из них на ходу подхватил снег и стал есть его.

— Здравствуйте! — сказали они почти одновременно.

Сан Саныч хотел ответить, но рот словно застыл, и он просто кивнул.

— Я же говорил, что живой! — весело выкрикнул один. — А можно с вами сфотографироваться?

Сан Саныч опять кивнул. В капюшоне, весь засыпанный снегом, он походил на алеута, вернее, представителя какого-нибудь малочисленного племени где-нибудь далеко в тундре.

Парни встали по обе стороны “алеута”. Один далеко вытянул свой смартфон на палочке и раз за разом повторял:

— Ещё! Ещё!

Наконец второй парень запротестовал:

— Я замёрзну сейчас! — он первым пошёл к главному крыльцу.

— Спасибо большое! — поблагодарил фотограф и, поскользнувшись, тоже пошёл.

У Сан Саныча, пожевавшего губами и сглотнувшего комок, прорезался голос:

— А конференция уже началась?

Оба парня обернулись.

— Да ты что, отец, уже час, как идёт. Мы давно отстрелялись, а чего там сидеть.

Фотограф поднял руку и медленно-медленно помахал, как Юрий Гагарин перед полётом.

Сан Саныч тоже медленно (да по-другому, закоченевший, он и не мог) помахал в ответ. Он не знал, что за ним и за всей сценой из окна третьего этажа с интересом наблюдают десятка два глаз.

На фотографии засыпанный снегом Сан Саныч получился неважно, размыто. Может, это на фоне ребят в синих пиджаках. Они, наоборот, на снегу получились так хорошо, словно фотошопом вставленные. Ещё портил снимок довольно сильный отсвет от правой руки Сан Саныча — на плече слетел снег и отражающие полосы спецкостюма фонили. Между тем, эта фотосессия стала главным впечатлением от конференции для двух ребят, приехавших из далёкого города. Сама фотография пошла в альбомы и на страницы в соцсети.

--

МУРАШЁВ Сергей родился в 1979 году в Архангельске. Окончил Литературный институт имени М. Горького. Автор четырёх книг прозы. Тексты опубликованы в журналах “Наш современник”, “Роман-газета”, “Север”, “Двина” и др. Лауреат премии “Русское слово” (2019), Национальной литературной премии имени В. Г. Распутина, Московской областной литературной премии имени М. М. Пришвина. Член СП России. Живёт в Коломне.