ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
ТАТЬЯНА МИРОНОВА
доктор филологических наук
ЧУЖИЕ СРЕДИ СВОИХ: ЗАИМСТВОВАНИЯ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Русский язык едва поспевает за стремительным темпом нашей жизни, за техническими новшествами, за модернизацией всех сторон бытия. Не всем новинкам мы удосуживаемся придумать свои — русские названия, а второпях берём вещь вместе с чужим словом, эту вещь обозначающим. А то и просто черпаем чужие речения из чужих языков пригоршнями, не заботясь подумать, а нет ли в русском подходящих словес. Хорошо это или плохо? Полезно иноземное вмешательство в наш язык или нет? Не превратим ли мы, в конце концов, русский язык в свалку малопонятных иностранных речений, среди которых природные русские слова будут утеряны или забыты?
Установлено, когда человек чувствует себя в безопасности — когда он находится в среде своего племени. Чтобы пребывать в спокойствии и равновесии, каждому из нас необходимо, во-первых, находиться среди лиц, похожих на тебя — твоего расового типа, их должно быть большинство. Во-вторых, каждый из нас должен иметь привычный нам быт и образ жизни — жилище, пищу, одежду, семейный уклад. В-третьих, всем нам для ощущения нашей безопасности важно пребывание среди людей, разговаривающих на нашем родном языке.
Вот почему так труден удел пленников, мигрантов, скитальцев по миру, путешественников, надолго задерживающихся среди чужих народов. У них нарушаются все три принципа безопасного существования, что делает человека беспокойным и агрессивным. Вот почему переселенцы в другие страны быстро образуют диаспоры, где восстанавливают эти принципы безопасности. Они стремятся жить среди похожих на них людей, воссоздают привычный им обиход и, главное, имеют возможность общаться на родном языке. Ибо самое трудное для человека — невозможность общения на родном языке. Известны современные исследования психологов, установивших, что мигрант, переехавший в страну, языка которой он не знает, целый год находится в подавленном состоянии, в депрессии и стрессе из-за чужеязычного окружения, ибо непонимание рождает злобу, раздражение и даже отчаяние. У него разрушена система безопасности, и потому он пребывает в состоянии постоянной готовности к агрессии, отпору, нападению.
Но депрессивное состояние может возникать и у людей, которые живут в родной стране, где и быт, и окружение, и язык родные, однако их собственный язык постоянно насыщается огромным количеством чужих слов — непонятных, непривычных, неродных. Когда слишком много людей в обществе злоупотребляет иностранными заимствованиями, то те, кто их не понимает, погружаются в такое же состояние — злобы, раздражения, готовности к отпору, так как они подсознательно чувствуют, что их система безопасности — система распознавания своих и чужих нарушена.
К чужому у русских, как и у большинства народов, имеется жёсткий иммунитет. Это неприятие выражено в слове “чушь”, которое в древности звучало как “чужь” и означало неприемлемое для русского человека — глупое, вредное, опасное, а главное — чужеродное явление. Но восприятие чужого — в культуре, технике, быту — не всегда воспринималось как категорически отрицательное.
Заимствованные слова — это новости из чужих стран
и достижения чужих народов
Изолированное существование народов вдалеке от чужих культур, как известно, ведет к отсталости и косности. Поэтому большинство племён, при чётких установках настороженного отношения к чуждому и враждебному, всё же дорожит культурными связями и общением с чужаками, желая научиться у них тому, чем не владеют сами. Вот почему познание и освоение технологических и культурных новшеств, известных другим народам, всегда приветствовалось в среде любознательных русских. В Древней Руси так осваивалась византийская архитектура и иконопись, греческий культурный обиход, арабские предметы роскоши, татарские детали быта. А вместе с нововведениями на Русь приходили обозначавшие их иностранные слова — так называемые заимствования, которые русский язык примерял себе, переозвучивал на свой манер, и слова чужие становились своими.
Русские исторические контакты с разными народами предопределили потоки заимствованных слов, которые воспринимались русичами как обозначение новых и полезных вещей, такие заимствования влились в русский язык, осели в нём уже на правах вполне родных понятий. Поскольку культурные контакты осуществлялись в разных сферах, то и заимствованные слова обживались в языке, обозначая самые разные предметы и понятия.
Освоение новых бытовых вещей, которые, появившись как изобретение одного народа, кочуют из одного племени в другое, определило появление и новых слов, когда чужое воспринималось как новое и при этом полезное для человека и его рода, и следовательно, не являлось чушью.
Так случилось с наименованиями оружия. Имелись в древнерусском языке исконные названия вооружения: меч, щит, стрела, лук, шлем, кольчуга, кистень (от слова “кисть”), пушка (от слова “пускать”), ружьё, копьё. Однако при появлении в России заграничных военных орудий русский язык принимает заимствованные из немецкого, голландского, французского, венгерского, польского языков слова для современного вооружения — арбалет, сабля, пистоль, револьвер, шпага, мортира. Это вещи были, безусловно, полезными для государства, и слова, их обозначающие, признаны русским языком полезными. В эпоху Петра Первого при бурном развитии морского дела появляется множество военных морских, и, разумеется, заимствованных корабельных терминов: киль, фарватер, лоцман, капитан... Перечисляю только то, что живо в русском языке по сей день, но слов было гораздо больше, большинство из них забыто сейчас. У русских были свои — корабль, лодка, челнок, ладья, а при Петре Первом к этому добавились бот, фрегат, баркас... “Из немцев” пришли и другие военные слова в петровскую эпоху: лагерь, егерь, гауптвахта. Затем настало время французов учить нас военному делу, так прижились в XVIII–XIX веках в русском языке батальон, маршал, кавалерия. В XX веке англичане взяли верх в военном искусстве, и мы получили танки, аэропланы, аэростаты и другие чудеса военной техники.
Новое и полезное заимствовалось русскими в одежде, а вместе с вещами приходили и слова. Да, у нас по-прежнему оставались в ходу платье, рубаха, порты, платок, обувь, шапка. Но по мере знакомства с культурой и бытом других народов на протяжении веков мы перенимали новую одежду и обозначавшие эту одежду чужие слова. У татар заимствовали армяк и башмаки, башлык и салтык. У немцев — галстук, зонт, фартук, сюртук, лацкан. У французов — панталоны, фрак, жилет, декольте. Англичане одарили наш обиход джинсами, свитерами, смокингами, шортами.
Конечно же, предметам быта, роскоши, завозным из чужих земель, также сопутствовали иностранные слова. И рядом с русскими названиями мебели — лавка, стол, кресло, полка — появился татарский сундук, греческая кровать, английский стул, французская софа, с целой горой французских предметов роскоши — шифоньер, гардероб, одеколон, портмоне.
Новое и полезное особенно активно заимствовалось в технике. Конечно же, русский язык приспосабливал для изобретений и собственные слова. Слово “самолёт”, прежде чем изобрели летательные машины, обозначало стремительно плывущую по реке барку, “ружьём”, то есть орудием — железным инструментом — называли стреляющие пулями и порохом винтовки, пищали. Да и слово “стрелять”, как и слово “палить” (поджигать) — русского происхождения. “Стрелять” исконно означало — пускать стрелы. Словом “поезд” до появления паровозов с вагонами именовали обозы, состоящие из нескольких подвод, телег, саней. Так и говорили — санный поезд. Бывало и так, что новому изобретению присваивалось новоизобретенное русское название — таковы паровоз, пароход, вертолет и даже самовар.
Но всё же большинство чудес техники приходило на Русь вместе с их иностранными названиями. Так и вошли в наш обиход многие полезные вещи — машина, автомобиль, велосипед, мотоцикл, патефон, радиола, граммофон, телевизор, компьютер, телефон, трактор, комбайн, автобус, троллейбус, трамвай, метро.
Новое и полезное появляется в жизни народа не так уж часто. Поэтому у языка есть время справиться с наплывом новых слов, переварить их в себе, приспособить — переозвучить на свой лад, притереть, как новую деталь в механизме, — грамматически освоить слова. “Кофе” — оно! Это законно с точки зрения русской грамматики. Язык обустраивает “кофе” на свой грамматический лад. “Зонтик” мы заимствовали из голландского именно в таком виде. Но русский язык воспринял кусочек слова “-ик” как уменьшительно-ласкательный суффикс, и появилось обрусевшее слово без суффикса — “зонт”.
Множество старинных заимствований из чужих языков русские сегодня воспринимают как родные, исконные наименования. Так, в течение столетий мы присваивали себе тюркизмы — заимствования из тюркских языков — сначала половецкого, затем татарского, потом турецкого.
Из тюркских заимствований в праславянскую дописьменную эпоху известно всего несколько слов — болван, товар, бисер (жемчуг).
Заимствования домонгольского времени также не многочисленны — лошадь, орда, жемчуг.
Слова, перенятые в период монголо-татарского ига, — кочевать, ярлык, казак, деньга, казна, барыш, хозяин.
Тюркизмы времени завоевания Крыма и русско-турецких войн — фата, башмак, колпак, кафтан, шаровары, сарафан.
Видимо, в ту пору возникла и поговорка “на каждый шлык есть свой салтык”. Сегодня мы эту поговорку и не расшифруем, хотя точно знаем, что все слова русские, они есть в русских фамилиях — Шлыковы, Салтыковы. А вот и нет: “шлык” — это тюркское слово, оно означает шапку, кстати, слово “башлык” — тоже головной убор в виде капюшона. “Салтык” — тоже тюркизм, это слово означает украшение на шапке, знак отличия на чалме, который носили султаны и их военачальники. Ныне маловразумительная поговорка переводится следующим образом: “На каждую шапку есть свой знак отличия”. А если толковать эту поговорку шире, то — “каждому своё”.
Конечно, у множества заимствований из тюркских языков мы вообще не сможем точно определить, когда русские их присвоили. Когда пришли в русский язык тюркские названия животных. “Саранча” и “таракан”, видимо, во время стычек со степняками, “бурундук” — при завоевании Сибирского ханства, “ишак” — во времена кавказских войн. Неизвестно, когда мы усвоили себе оружие вместе с тюркскими словами — чекан, кинжал. Не знаем, когда проникли в русский язык тюркские слова для сооружений и построек — сарай, амбар, балаган, лачуга, тюрьма и кабак. Естественно, что многое в коневодстве мы заимствовали у тюрок-кочевников и тоже неизвестно, в какие времена: аргамак, чепрак, ямщик.
Тюркские меры длины и оплаты пришли где-то в XV–XVI вв., но какими путями — неизвестно: “аршин” — это мера длины, означающая руку с плечом (примерно 71 см), “алтын” — значит “золотой” (по-русски это 3 копейки, пятиалтынный — 15 копеек), русская “деньга” произошла из тюркского слова “тенге”.
Тюркизмы вкрадываются в наш язык порой очень незаметно. Вот совсем русское на вид слово “баш”, этот корень есть в словах “башка”, “башня”, в выражении “баш на баш”. Оно означает голову, и в этом значении употребляется в выражениях “башню снесло” или “безбашенный”. Но это вконец обрусевшее слово на самом деле тюркское, и значит оно — “голова”. Или вот перед нами хорошо знакомое русское слово “забулдыга”. Оно построено по модели слов “сквалыга”, “скряга”, “барыга”. Корень у этого слова тюркский — “булды”, что по-татарски означает “хватит”, “достаточно”. И слово “забулдыга” поэтому буквально означает того, кто переступает через “хватит”, кто оказывается за пределами меры в питье горячительных напитков, то есть пьяницу. Кстати, и “барыга” на поверку оказывается тюркизмом, ведь оно образовано от тюркского “барыш” и означает торговца, получающего барыши — прибыль.
Вряд ли кто сегодня заподозрит в тюркском происхождении русское разговорное слово “манатки”, часто звучащее в семейных ссорах: “забирай свои манатки и катись отсюда”. Однако в тюркской семейной культуре есть понятие “аманат” — приданое невесты, которое неприкосновенно для мужа и его родных, и если муж изгоняет из дома жену, разводится с ней, то она должна уйти вместе со своим приданым — аманатом. Так вот “манатки” есть тот самый “аманат” из тюркских языков, переосмысленный и “обрусевший” в значении — “личное имущество жены или мужа”.
Итак, тюркские языки приносили нам названия в основном бытовых вещей, новых и полезных для русских. Таково было языковое влияние наших восточных мусульманских соседей.
Совсем иначе мы заимствовали слова у греков — наших учителей в христианской вере и европейской культуре.
Конечно, русские и у греков подхватывали новое и полезное в быту, вместе с греческими словами перенимали вещи. Так были завезены на Русь грецкие орехи и гречневая каша. Ещё в дописьменную эпоху русичи позаимствовали из греческого языка вместе с новыми предметами и новые слова — кровать, свёкла, котёл, блюдо. Несколько позже к нам пришли греческие названия — скамья, сахар, тетрадь, фонарь. Даже удивительным кажется теперь, что они не русские.
Но главное в заимствовании грецизмов — это хлынувшая в русскую культуру лавина христианских духовных понятий, явлений и предметов, которым сопутствовали греческие слова. Вот только немногие из них: ангел, апостол, анафема, епископ, демон, икона, монах, монастырь, евангелие, литургия. Причем очень многим словам были введены и русские параллели: литургия звалась по-русски “обедня” (ведь это было вкушение тела и крови Христовых под видом хлеба и вина). “Епископ” сосуществовал наряду с “владыкой”, икону называли также “образом”, а монаха “иноком”, что означало — “иной” человек, из иного мира.
Не все христианские понятия переводили на славянский язык, а только те, которым было трудно подобрать полное соответствие. Зато многие понятия славянского язычества были переосмыслены с христианской точки зрения, так что их языческие смыслы оказались позабытыми. Так из языческой славянской и древнерусской культуры пришли в наше христианство “молитва”, “рай”, “покаяние”, “воскресение”, “крест” и “крещение”.
Влиянием греческой христианской культуры объясняется обилие заимствованных имён, даже латинские и еврейские по происхождению, они проникли к нам на Русь через греческий язык, через христианские месяцесловы и святцы, где отмечались дни памяти святых. Эти имена обрусели, стали звучать по законам русского языка — и в результате в нашей ономастике образовывались пары — церковное звучание имени точно соответствовало греческому звучанию, но было в такой паре ещё и просторечное русское имя. Так возникли Георгий и Юрий или Егор, Евдокия и Авдотья, Ксения и Аксинья, Елена и Олёна, Иосиф и Осип, Иоанн и Иван.
Еще одна волна греческих заимствований накрыла русский язык в XVI-XVII веках, когда на Руси усваивали начатки наук через переводные греческие учебники. Так русские приобрели не только области знания, но и слова “математик”, “история”, “грамматик”, “философия”, затем по греческим образцам возникли “экономия” и “экономика”, “логика”, “филология”, “психология” и другие всевозможные логии, ибо “логос” по-гречески означает “слово”, “учение”. Греческими словами мы пользуемся в большом объёме, соприкасаясь с медициной, — таковы названия медицинских отраслей знания — хирургия (ручная работа), офтальмология, отоларингология, онкология, гинекология... Огромное количество терминов пришло из греческого языка в русский в минералогии и астрономии. Словом, греческий язык был для русских широкими вратами на поприще наук.
Позаботились греки и о нашем просвещении в области искусств. Изучение греческой литературы привнесло в русский язык слова литературные — “комедия” и “трагедия”, “эпос” и “стих”, “поэзия” и “драма”... Из греческого пришло к нам ставшее таким родным слово “герой”. Разумеется, влиянием литературы объясняются и устойчивые заимствованные образы — “лаконичный язык”, “драконовские меры”, “внести свою лепту”...
Как видим, из греческой культуры русские приобрели новые понятия духовной природы, предметы науки и литературы, а вместе с этими понятиями заимствовали в русский язык слова, которые теперь совершенно наши — привычные, родные.
Менее длительным, но все же осторожным был отбор в русский язык слов западноевропейской культуры. Здесь наиболее известны вливания технической, экономической и военной терминологии из голландского и немецкого языков в петровскую эпоху, с тех времен бытуют в русском языке “ревизор” и “вексель”, прошедшая поветрием мода на французские слова в российском дворянстве XIX века. Знакомство с французским театром XVIII века заставило русский язык принять французские слова “водевиль”, “пьеса”, “роль”, “афиша”. Русская медицина XVIII века обзавелась немецкими вещами и словами — “бинт”, “пластырь”, “фельдшер”, а французская революция подарила политическому лексикону России слово “парламент”.
Многочисленные заимствования из тюркских языков, из греческого языка, из западноевропейских языков русские люди приобретали на протяжении долгих веков. Мы не разом набрали ворох чужих слов, позабыв родные, а долго примеривали чужезвучия, отбирали самые нужные, самые необходимые слова, обрабатывали их в русском звучании, как будто шлифовали, чтобы они шершавым произношением не удивляли, не коробили слух, чтобы на письме выглядели как родные, а самое лучшее, чтобы корни чужих слов чем-то напоминали родные русские звучания. И это был самый лучший путь пополнения заимствованными словами русского словарного запаса. А не так, чтобы старые русские слова долой на свалку, и распахнём ворота для бесчисленных чужих речений.
Теми же путями приходят чужие слова в наш язык сегодня. Как и прежде, иностранные заимствования приходят в русский язык вместе с новыми вещами и понятиями. Этот путь освоения заимствованных слов проторён прежде всего названиями техническими. Компьютерные технологии полностью состоят из лексических заимствований, за исключением разве что “мышки”. А все остальное — “сервер”, “аккаунт”, “монитор”, “сайт”, “принтер”, “картридж”, “провайдер”, “модем”, “файл”, — все завозное английское. Каждый из нас переживал панику и ошеломление, когда на наши головы обрушивался этот компьютерный шквал из непонятных терминов, и мы чувствовали себя беспомощными профанами среди посвящённых в тайны компьютерного сленга. А ведь в недалёком прошлом научный мир не злоупотреблял иностранной терминологией, соблюдая равновесие заимствованных терминов и русских названий, приспособленных под нужды науки. В математике: алгебра, геометрия, диаметр, радиус — чужое. Угол, окружность, площадь — своё. В физике: молекулы, атомы, кванты — чужое, а скорость, расстояние, вес, работа — своё. В биологии: гены, хромосомы, хлорофилл — чужое, а клетки, пестики, тычинки — своё. В медицине: хирург, окулист, ортопед, грапп — чужое, а врач, лекарь, глазной, простуда — своё. В географии: океаны, масштаб, азимут, компас — чужое, а горы, реки, течения, равнины — своё. В языкознании: фонема, морфема, синтаксис, грамматика, лексика — чужое, а глагол, прилагательное, существительное, звук, слог, буква, знак — все своё.
Появляются новые научные направления и разработки, и в русском языке новый наплыв научных терминов, часть из которых входит и в обиход, приобретая ну совсем обрусевший облик. Так возникли в русском разговорном языке “айтишник” и “ИИшка” (искусственный интеллект).
Привозят “из-за бугра” новые вещи — модную одежду, мебель, косметику, а они прибывают вместе со своими названиями. Так обжились на наших глазах английские “джинсы”, “бриджи” и “шорты”, получив даже русскую форму множественного числа, по примеру штанов, портков, брюк.
Так что заимствованные слова — очень полезная вещь для развития быта народа, его культуры, литературы, научной деятельности. Многие из таких слов, появившись по необходимости вместе с модными когда-то вещами и понятиями, стали уже архаизмами и историзмами, украшают собой старинные книги, в то время как в русский язык врываются новые вихри чужих слов. И новая волна таких заимствований тоже скоро схлынет, оставив нам на память несколько прижившихся слов.
Для чего сегодня заимствуют иностранные слова?
Однако ныне, в пору открытых границ и интернета, заимствования оказались большой бедой русского языка. Мы впитываем чужие слова все без разбору, как губка впитывает воду. И зачастую не видим разницы в том, что существуют иностранные слова нужные, полезные, необходимые, а есть языковой мусор, помои, впитывая который мы и сами начинаем дурно пахнуть.
“Вихри враждебные” из чужих, заимствованных в русский язык слов веют над нами уже которое десятилетие. И задачи их приращения к нашему родному языку не связаны с новизной понятий или вещей. Как правило, заимствования новейших времен обозначают явления и предметы, которые уже есть в русском языке и передаются родными словами. Так что языковые приобретения такого рода служат чаще всего удовлетворению человеческого тщеславия или сокрытию от непосвящённых своих преступных намерений и планов.
Вспомним, как в начале 90-х годов в политические дискуссии и доклады вдруг нагрянули англоязычные заменители привычных русских слов: “саммит” вместо встречи, “брифинг” вместо краткого ответа на вопросы, “инаугурация” вместо вступления в должность, “эскалация конфликта” вместо разжигания войны, “консолидация” вместо объединения, пресловутый “консенсус” вместо старого доброго согласия. Не успело общество переварить весь этот высокоумный хлам, как на нашу голову посыпались ещё более невразумительные — “аккаутинг”, “инжиниринг”, “франчайзинг”, “лизинг”, “толлинг” и прочие “-инги”. Так и хочется добавить к этому списку процветавшие в те годы “украдинг” и “обманинг”, но это уже русское ироничное изобретение. Впрочем, для подобных понятий сыскались иностранные соответствия, прикрывающие преступные цели власть имущих, — приватизация (присвоение), ваучеризация (мошеннический обмен государственного имущества на резаную бумагу — ваучеры), реструктуризация, дефолт. Так проявилась хитроумная задача первой волны новейших заимствований — в ворохе чужих, с виду солидных, но совершенно непонятных населению слов скрыть мошеннические, а то и преступные цели заинтересованных лиц. К примеру, сейчас чиновники, бизнесмены и учёные только и обсуждают “стартапы”, пренебрегая полным русским соответствием — “новые начинания”. В глазах непосвящённого населения слово “стартап” символизирует нечто ещё небывалое в деятельности предпринимателей, учёных, людей искусства, а “новые начинания” — они же бывали всегда и не могут выглядеть неким революционным новшеством. Перед нами, по сути, словесное мошенничество, когда малопонятное название маскирует всем известное, вполне обыкновенное явление.
Ещё одной целью внедрения чужеязычных заимствований в своё словоупотребление стала тщеславная потребность человека повысить свой социальный статус — предстать перед публикой глубокомысленным учёным, крутым айтишником, солидным бизнесменом, тонким политиком, всезнающим высшим управленцем. Лучше всех преуспел в этом глава Сбербанка Г.Греф, имеющий тщеславную привычку к месту и не к месту щеголять чужеродными словесами: “Маленькое саммари. Стартапы — это большой челендж для нашей страны. Спасибо всем спикерам и модераторам”. Английский “челендж” — на молодежном компьютерном сленге это обыкновенное “испытание”, и Греф намеренно “украшает” свою речь мало кому понятными англицизмами, за словесными изысками пряча банальный смысл своей речи.
Также заимствования оказались удобным способом повышения социального статуса маленького человека в глазах общества и в его собственном мнении. Вот работал гражданин охранником или сторожем, а стал секьюрити, был биржевым спекулянтом, а превратился в брокера, трудился квартирным агентом и вдруг ощутил себя риелтером. Перекупщик и продавец стали дилерами, рядовой организатор преобразился в продюсера, развлекатель гостей и покупателей явился аниматором, товаровед теперь мерчендайзер, рекламный агент — промоутер, старый добрый ревизор стал строгим аудитором, продавец — менеджером, а начальник, директор, да вообще любой руководитель гордо именуется топ-менеджером.
Итак, амбиции, преступные замыслы, мошеннические операции, тщеславные помыслы — вот что стоит за мутным потоком заимствований, льющимся сегодня на наши головы. И русскоязычное общество всё глубже погружается в чуждую абракадабру, где мы чувствуем себя рыбами, плавающими в кислоте, которая разъедает наши мозги, лишает нас здравого смысла, чёткой ориентации в происходящем, правильного восприятия действительности.
Обезьяньи ужимки молодежного сленга
Но и этот шквал новейших заимствований — лишь полбеды. Настоящая беда — нашествие чужеязычных слов, в которых нет нужды ни у кого, ни пользы от них, ни проку. Такие заимствования становятся способом говорить автоматически, не думая, не подбирая слова, обозначать смыслы краткими символами, как это делается в пиктограммах — передаче информации примитивными рисунками. Вот для чего набежали в наш язык слова “бренд”, “тренд”, “треш”, “драйв”, “лайк”, “селфи”, “абьюз”... Они формируют тот самый язык дураков, на котором легко говорить, не думая, и тем самым отучаться от самой возможности думать и формулировать мысли. Язык дураков подобен языку попугаев, которые воспроизводят звуки, похожие на слова, но не имеют понятия о значении этих звуков.
“В пятницу большой сейл”. “Это платье просто супер”. “Дедлайн в пять часов вечера”. “Мы собрались на уикенд”. “Они все лузеры, а мы клёвые ребята”. “Трафик в Москве тяжёлый”. “Это такой драйв!”. “Давайте послушаем хит”. “Мы с вами генерим 50 мегабайт инфы каждый день”. Когда вы слышите подобные высказывания, насыщенные дурацкими заимствованиями, вы должны понимать, что это звучит язык дураков, несмотря на то, что на нём разговаривают очень разные люди — и чиновники, и банкиры, и домохозяйки, и школьники. Язык дураков насыщен множеством бесполезных заимствованных слов, подобных пиктограммам. Он примитивен, он чужд по своей природе русскому языку, но в этих двух его свойствах и заключается привлекательность языка дураков для самих дураков — они без труда осваивают примитивную сигнальную систему и одновременно козыряют своей продвинутостью в иностранных языках...
Иностранное происхождение слов привлекательно в силу скрытости их смыслов, употребляющие их люди воображают, что они — своего рода посвящённые в эти смыслы в отличие от остальных — непосвящённых. А простота употребления слов-пиктограмм позволяет осваивать их без труда и каких-либо умственных усилий. Отсутствие умственного напряжения при воспроизводстве речи — опасный признак утраты интеллекта, ведь, как известно, именно умный, сложный язык формирует умного человека. Сложный язык к тому же имеет глубину исторической памяти, наращивая в словах всё новые и новые понятия, а само такое слово, употребляясь во множестве переносных смыслов, уподобим алмазу, приобретающему всё новые и новые грани. Изначально, к примеру, существовал глагол “стрелять”, соотнесённый с древним видом оружия — луком и стрелами. С тех пор формы оружия многократно менялись, появилось огнестрельное оружие, но глагол “стрелять” сохранился в самых разных значениях — стреляют и из пушки, и из автомата, и из винтовки. Или ещё один пример: человек давно слез с лошади как со средства передвижения, а именно для лошади предназначался глагол “ехать”, появились поезда, трамваи и автобусы, автомобили, метро, но мы по-прежнему на них ездим, и никому не приходит в голову изобретать для этого глаголы “машинить” или “автомобилить”, или “трамваить”. Изменились средства освещения — вместо свечи, лучины, живого огня пришло электричество, но свет мы по-прежнему “зажигаем”. Но почему-то, когда изменились способы поиска информации, мы вместо нашего старинного глагола “искать” придумали ужасное чудище — “гуглить”.
Точно так же не повезло слову “писать”. В глубокой славянской древности оно имело значение “рисовать”, с появлением письменности было приспособлено для передачи нового смысла — изображать письменные знаки, с течением времени формы передачи письменных сообщений менялись многократно — от рукописных до компьютерных, но слово “писать” вмещало в себя все эти значения. И вдруг в языке дураков явилось ужасное чудище “эсэмэсить”, и было подхвачено с восторгом всеми, кто беспечно и бездумно осваивает язык дураков.
Отношение к заимствованиям сегодня разделило общество на две когорты, различающиеся интеллектом, уровнем культуры, способностью или неспособностью мыслить. Люди, которые предпочитают говорить на природном русском языке, доставшемся нам от предков, сохраняющемся в великой русской литературе, основанном на правилах традиционного русского общения, — они всегда будут выгодно отличаться умом и здравым смыслом от тех, кто подхватывает залётные слова и бездумно сыплет ими как горохом об стенку. Эти две когорты могут уживаться даже в одной семье, но не могут быть поняты друг другом. Ибо носители языка дураков непременно будут раздражать умных собеседников непонятными речениями, употребляемыми не к месту. Носителей языка дураков умные воспринимают как попугаев или ворон, подхвативших чуждые звуки, но не способных их понимать, поэтому помимо раздражения у умных невольно возникнет и насмешка над носителями языка дураков. Ну, как не посмеяться над чужестранными междометиями — “вау”, “супер” и “ок”! Ведь у нас своих одобрительных формул полным-полно: ладно, хорошо, добро, отлично... И, наконец, люди, освоившие лишь язык дураков, вызывают у когорты умных презрение, как ленивцы, потому что не умеют или не хотят лезть за родным словом в сокровищницу русских слов. А там вместо “гуглить” мы непременно обнаруживаем глагол “искать”, как будто ищем грибы–ягоды в лесу, или глагол “рыться”, как будто перебираешь в сундуке вещи в поисках необходимой, или “копаться”, словно отыскиваешь сокровища, зарытые в землю, или “обозревать”, как будто перед тобой коллекция музейных редкостей. За каждым таким словом стоит образ, который греет душу и сердце. А каждый, отыскавший нужное слово, произвёл умственное усилие, напряг свой мозг и стал тем самым чуточку умнее.
Каковы судьбы русского языка, всасывающего сегодня ненужную муть чужеязычия? Если победит язык дураков, то естественным образом в обществе станет больше дураков, которые несут всякую “чужь”, по сути являющуюся чушью. Вместо разумного использования языка мысли и красоты в широкое употребление войдут обезьяньи ужимки и подражания примитивному сленгу. Два-три поколения дураков, — и возврат к великому русскому языку станет невозможен. Потому что родители, деды с бабками будут учить молодежь всё тем же ужимкам приматов, и понадобятся затем долговременные и упорные усилия государства, чтобы возродить русский язык в прежней природной красоте, если только и во главе государства не возобладают дураки.