ПРОЗА
ВАЛЕРИЙ ФАТЕЕВ
КРИЧАЛА КОШКА
РАССКАЗЫ
Я ЖИВОЙ, МАМА!
— Стоп, машина! Команда на палубу! Приготовиться к выборке трала!
Капитан внимательно смотрел, как, взрывая литую зыбь моря, выныривает из его глубины трал. Уже по метельной круговерти чаек, по натужному рёву лебедки, по тому, как дёрнулся, будто крепкая рука схватила его за корму, сейнер, понял:
— Есть рыба!
Серебряным водопадом падала и растекалась по палубе селёдка. Здесь, у острова Прибылова в Беринговом море, её было столько, что уже в первые дни путины капитан приказал забить досками лоцпорты — отверстия для стока палубной воды — и жирной отборной сельдью нагружали сейнера под жвак, а что не помещалось, буксировали за собой в туго завязанном траловом мешке. ”Со стороны посмотреть, — улыбнулся капитан, — плетёмся, как бабы с колхозного базара”.
В четырёх кабельтовых справа по курсу покачивался на ленивой зыби сейнер “Бокситогорск” — старый соперник. Там уже расправились с выборкой, и тяжело гружённое судно медленно разворачивалось в направлении далёких льдов, где дымила поджидавшая их плавбаза “Феликс Кон”.
— Что-то заторопился, — проводил его взглядом капитан, и в этот момент его тронул за плечо радист — высокий немногословный Никола Стефанюк.
Жёлтый листок радиограммы шевелился, как живой, — тянуло сквозняком из открытой фрамуги — подрагивал в пальцах. Чёрные контуры букв складывались в слова...
“Метео. Штормовое предупреждение. Циклон Руби в 23.00 время Гринвича изменил направление с западного на северное. Скорость ветра — до сорока-пятидесяти метров в секунду. Высота волн — до 8 метров. Возможно обледенение. Всем принять меры безопасности!”
— Что, Никола, хреново?
— А то! Флагман орёт, чтобы все во льды бежали. Тут кто быстрей...
Стефанюк вопросительно посмотрел на капитана. Они давно ходили вместе и право на откровенность имели. “РДО” значило, что в эти минуты с сумасшедшей скоростью прёт на них циклон — спрессованные в миллионнотонный кулак вода, воздух и снег. Если синоптики не ошиблись, то через два-три часа кулак этот обрушится на экспедицию. До кромки льда, куда советует бежать флагман, не меньше пяти часов полного хода. Понятно, почему заторопился “Бокситогорск” и прямо на глазах пустела водная гладь горизонта.
Ещё несколько секунд капитан глядел на море, на волны, дымящиеся морозным паром, обвёл взглядом палубу, отметил, как тяжело просело в воду судно.
— Дед, — крикнул он в машину. — Будем убегать! Выжимай всё — это серьёзно!
— Понял, — откликнулся из железных глубин стармех. — За нас не дрейфь. Главное — рули!
— Машине полный ход! Палубной команде задраиться по-штормовому! Право на борт! Курс — сорок!
А когда первый “баран”, тяжело вспухнув белоснежной пенной гривой, ударил в скулу, капитан решился...
— Рубить лоцпорты! Рыбу — за борт!
Матрос Костя Болдин, светлоглазый коренастый крепыш, последней команде не поверил, огляделся в растерянности по сторонам.
— Руби, чего рот разинул! — подтолкнул его вездесущий боцман Севрюков. — Вот оно...
Что-то страшное и непонятное, клубящееся на всё небо сразу, чёртом вырвалось из-за горизонта и всей своей страшной силой и тяжестью рухнуло на сейнер.
Следом свалилась темнота.
...Первый шквал не напугал капитана “Дружного”. И не такое бывало. В Беринговом и Охотском морях шторм — нормальная погода. Главное — устоять, продержаться носом на волну, пока прогромыхает, промчится этот неизвестно откуда свалившийся им на головы Руби.
Люки задраены, машина в порядке, команда обучена — не впервой.
...Если только не мороз!
Не ветер ураганный, не волна под клотик, а лёд, обыкновенный лёд — самый страшный сейчас враг рыбака. Чуть где задержалась капля воды, на её месте уже ледяной пушистый шарик. Шарик стремительно перерастает в гроздь, гроздь — в бульбу, и вот уже палуба, надстройки, леера — всё покрыто толстой, пухнущей прямо на глазах ледяной бронёй.
Беспомощное, потерявшее ход, рули и устойчивость судно обречено. Вот почему не в тёплых сухих кубриках, как, к примеру, летом, встречает команда ураган. Все, кроме вахты, на палубе. Вооружённые пешнями и ломиками на кувыркающемся, как ванька-встанька, судёнышке, они без остановок окалывают лёд с палубы, надстройки, лееров — отовсюду, куда может дотянуться рука.
Лёд и пот.
Лёд и кровавые мозоли.
Лёд и жизнь. Иначе... лёд и смерть.
Это не фраза. Года не прошло, как погиб из-за обледенения экипаж “Рыболова”. Двадцать шесть человек списочного состава и ещё один, совсем парнишка, в списках не значился. Мать упросила капитана взять хотя бы на один рейс: болтается на берегу парень, с плохой компанией связался, как бы до беды не дошло...
Те тоже в шторм и мороз попали. Тоже перегруз, и хотя до бухты “Светлой” пара миль оставалась, не дотянули. Кувыркнулись, и ни один даже на палубу не успел выскочить. Так все там на дне морском и лежат в обнимку. Раньше, в советское время, непременно вытащили бы сейнер: глубины позволяют. А сейчас Владивостокское спасательное судно только за путь миллион запросило, будто и не русские люди... Рынок, всё рынок, а точнее, звериный базар, где каждый за бакс готов глотку ближнему перегрызть.
Телевизионщики смогли подводной кинокамерой снять “Рыболов”. Лежит на борту, а вокруг трал и облако какой-то живности — не разглядеть.
Эх, вот она — звезда рыбака…
Ваня, как и остальные рыбаки, перепоясан страховочным поясом, тонкий стальной тросик защёлкнут на карабин, второй конец его свободно движется по лееру, натянутому вдоль борта.
Когда первый вал хлёстко ударил по корпусу “Дружного”, рыбаки, не удержавшись на ногах, покатились по палубе.
Сверху капитану показалось, что куча апельсинов (спасательные жилеты на сейнере — оранжевого цвета) рассыпалась по обледенелым доскам. Удержался один Севрюков — будто влип в фальшборт, пропуская волну. И сразу, едва отфыркался от солёной воды, заорал:
— Леонов, Борисенко! Бросай зюзьки, без вас смоет! Давай на ботдек — окалывай! Остальные по местам по расписанию!
Застучали пешни, ломики, топоры — кому чем сподручней. Ваня колотил лёд, с дьявольской быстротой выраставший на подветренной стороне рубки. Казалось, остановись на мгновение, и тебя самого закует в ледовый скафандр. Такой густоты и вязкости была вода, что даже со стальной вертикальной плоскости не стекала, а медленно сползала, а то и вовсе замирала, мгновенно схватываемая морозом.
“Как желе”, — почему-то подумалось ему, и это была одна из немногих мыслей, что осталась в памяти. Он рубил лёд, падал, сбитый очередной волной, опять яростно колотил ломиком, и горячий солёный пот смывала ледяная солёная вода. В полдень стемнело, пришлось врубить все прожектора и лампы. Ураган летел через сейнер с таким гулом и рёвом, что команды капитана, даже многократно усиленные трансляцией, прорывались глухо, как сквозь вату.
— Боцман! Ты что про бак забыл!
Зосимыч приправил команду крепким словцом. Неизвестно, когда на носу судна успела вырасти громадная ледяная бульба. Севрюков с двумя матросами кинулся на бак, но в этот момент сейнер буквально воткнулся в водяной вал, и когда он прокатился, боцман и матросы оказались отброшенными к надстройке. Одного из них, Бориса Степина, хлопнуло так, что кровь из ушей пошла.
Сквозь разрывы в бешено несущихся тучах вдруг слабый свет пробился, и среди водяных гор, совсем рядом, все увидели неестественно накренившийся сейнер.
— “Бокситогорск” тонет!
Словно подтолкнутый этим криком, “Бокситогорск” дёрнулся, пошёл, описывая широкий круг, но не закончив его, зачерпнул палубой и легко, как поплавок, перевернулся.
Тут же на сверкающем горбатом днище появились две чёрные фигуры.
— Старпом Федин и, наверное, радист, — не отрываясь от бинокля, тихо сказал Зосимыч.
Он знал, что остальные там тоже пристёгнуты, так и ушли, прикованные к судну. А капитан... Большая видно, у него оказалась очередь до своего права покинуть судно последним.
Перевёрнутый сейнер с людьми на киле несло мимо “Дружного”. Был ничтожный, но всё-таки шанс...
— Приготовьте концы!
Два метких броска достигли цели. Но радист, молодой, неопытный моряк, заторопился, не удержал петлю и топором ушёл вниз.
Старпом обмороженными пальцами завязать узел не смог — несколько раз обмотал вокруг торса линь и конец его намертво сжал зубами. Да так, что когда его подняли на борт, то разъять челюсти не смогли.
Минуту заняла операция, но, взглянув на бак, капитан по-настоящему испугался. Бака как такового не было. Был полностью закрывавший его громадный ледяной колпак. И уже появился дифферент на нос. Если этот колпак не сбить, ходу им самое многое — полчаса. А вручную явно не околоть.
— Заводи трос, Севрюков!
Боцман понял его с полуслова. Только траловой лебёдкой и можно сдёрнуть такую глыбу. Но кто сможет завести трос? Это же надо по открытой палубе добраться аж до якорного колодца!
Он оглядел своё воинство. Обмороженные, с чёрными распухшими лицами, пешни из рук валятся... Кто из них?..
Он жестом показал капитану, что идёт сам, и с кольцами стального упругого троса шагнул вперёд. Помогая ему, капитан чуть отвернул, подставив волне скулу. Сейнер рискованно — градусов на тридцать — положило на борт, но за мгновение до этого боцман успел взмахнуть рукой. Петля выброски опоясала ледяной нарост и тут же, натягивая её в звонкую струну, заработала лебёдка.
Резкий короткий свист рассёк ураганный гул, и почти одновременно с ним Севрюков удивленно взмахнул руками и согнулся, нет — переломился пополам. Рыбаки кинулись к нему и в ужасе остановились...
Сверху капитан не сразу понял, что произошло, а когда понял, на мгновение растерялся.
Оно могло бы дорого обойтись “Дружному”, это мгновение...
Но тут с выброской вперёд шагнул Болдин. Наверное, он и за борт шагнул бы, лишь бы подальше от того страшного и кошмарного, что ещё миг назад было смелым и сильным человеком.
Он не помнил, с какой по счёту попытки, но трос завести ему удалось. И вовремя. Нос сейнера уже и не выныривал из ледяных валов, и сейнер шёл, толкая впереди себя настоящий айсберг.
На этот раз трос выдержал. Сдёрнутая лебёдкой ледяная гора, ломая фальшборт, рухнула в море, и “Дружный” сразу вздрогнул и, вынырнув из воды, устойчиво взлетел на волну.
Зосимычу показалось даже, что сейнер, почти как человек, с облегчением вздохнул. Но это, конечно, был его собственный вздох.
Сзади сопел в затылок радист.
— “Севск” SOS дал. И молчит.
Молчат после SOS только в одном случае… За эти часы радист принял столько отчаянных призывов о помощи, сколько не слышал их за всю жизнь. Но тут...
На “Севске” работал его брат.
Капитану нечего было сказать. Что тут скажешь? Да и не время. От одной беды ушли — вторая навалилась. Видимо, жестокая болтанка сместила трюмный груз — образовался крен на правый борт. Его стало больше захлёстывать, и скоро сил у ребят уже не было — он полностью покрылся льдом. Люди уже не реагировали на команды, кое-кто, взмахнув пешнёй, падал вслед за ней. Порог человеческой усталости, когда всё становится безразличным, даже собственная смерть, был близок.
Зосимыч сам спустился на палубу, будил ребят, уговаривал, орал, иных хлестал по щекам. И должно быть, вид капитана, обычно спокойного и сдержанного, был настолько страшен, что рыбаки один за другим поднимались и, шатаясь, принимались окалываться.
Из трюма поднимали бочки с рыбой и выбрасывали за борт. И уже недалеко было до спасительной кромки льда, до убежища.
Ваня стоял на турчаке, бездумно, как во сне, накидывая на барабан кольца троса. И тут волна ледяной крошкой хлестнула ему прямо по глазам. Он машинально отшатнулся, ударился головой обо что-то острое, и свет померк.
Дальше борьба с циклоном шла уже без него. Он не знал, как с ужасным креном добрались они до льдов, как стали переворачиваться, и только вышедший навстречу рефрижератор вовремя подставил свой борт.
— “Себеж” тоже. Уже у плавбазы перевернулся. Рядом пээры стояли — никого не смогли спасти. “Нахичевань” пропала. А японцев сколько...
Капитан, уже свежевыбритый, глотал, смакуя, кофе и рассеянно слушал радиста.
— Странное дело, Зосимыч! Управление просит, чтобы все члены экипажа сообщили своим близким, что они живы. Срочно!
— Их сейчас пушкой не разбудишь, — усмехнулся капитан. — Вон возьми адреса и сам дай.
— А текст?
— Придумай что-нибудь...
У себя в рубке радист долго сидел в оцепенении. Вспомнилась мать, босоногое детство, брат, с которым рядом, не расставаясь, прожил он до вчерашнего дня. Мать ещё ничего не знает, но первой придёт к ней его РД.
Он настроил рацию и передал: “Я живой, мама!”
И тут он, здоровый сорокалетний мужик, не выдержал и заплакал — молча, содрогаясь от рыданий всем своим громоздким телом. Он плакал, а пальцы его автоматически делали привычную работу. В Тулу, Москву, Смирновку, Магадан — во все концы большой нашей земли летели телеграммы с одинаковым и пугающим своей необычностью текстом: “Я живой, мама!”
КРИЧАЛА КОШКА
Примерно в тринадцать тридцать по местному времени старпом китобойца “Звёздный” Иван Иванович возвращался с берега. Был он слегка подшофе — кореша встретил, когда-то вместе в Новую Зеландию ходили, но подшофе так, самую малость. Ни со стороны, ни вблизи ни за что об этом не догадаться... Несмотря на молодые ещё годы, ходил старпом так, будто каждой ногой печати ставил, говорил редко и медленно, а действовал хотя и быстро, но, опять-таки, после некоторого раздумья.
За это, да ещё за феноменальную силу его Иван Иванычем и звали. В прошедшее воскресенье китобои с торгашами в волейбол схлестнулись на пять ящиков пива. Играли торгаши лучше, да это и понятно: на их сухогрузе свой спортзал имелся, хоть весь рейс тренируйся. Но пива китобои хотели больше, и потому игра шла на равных. Особенно когда на первую линию, к сетке, выходили старпом и радист, и Маркони выбрасывал старпому короткий, точный и такой низкий пас, что чужая защита и глазом моргнуть не успевала, как мяч гвоздём втыкался у её ног.
Рядом с площадкой блестели рельсы заводской узкоколейки, и договаривались в ту сторону не бить, но в горячке игры договор попрали, и был момент, когда, поднимая “мёртвый” мяч, Иван Иваныч с криком: “Советский штурман рельсов не боится!” — на рельсы эти грудью и бросился.
Мяч отбили, партию выиграли, и только тогда старпом нашим просьбам внял и задрал тельник. И мы ничего не увидели... так, розовая полоса поперёк бочкообразной груди.
— Н-да, — оценили соперники, и пять ящиков выставили беспрекословно, а сначала, наверное, зажать хотели. Но и китобои в грязь лицом не ударили, торгашей на борт пригласили, да ещё и брикет вяленой корюшки выставили к пиву.
Протопал-пропечатал Иван Иваныч проходную порта, а тут, в аккурат у третьего причала, толпа рыбаков и мяуканье кошачье слышится. Отчаянное, как SОS.
Старпом в толпу внедрился, смотрит: метрах в шести от берега между высоченными бортами двух “бармалеев” кошка плавает, совсем котёнок, и по стальной обшивке царапает.
С берега и палуб советы подают, но в воду никто не лезет: холодная в ноябре водичка в Охотском море.
Иван Иваныч тоже в море бросаться не стал, огляделся, увидел в стороне к погрузке приготовленный штабель досок, разворотил его играючи и запустил одну корабликом под днище траулера. А кошка, умница, всё поняла и, когда доска с ней поравнялась, цап-царап — и оседлала её.
А дальше волна вынесла к причалу доску с кошкой, и сердобольные рыбообработчицы утащили её отогревать. Старпом тоже собрался путь свой продолжить — наша коробка у седьмого причала обреталась, — но тут какой-то мужичонка в форме за рукав его прихватил.
— А доску? — говорит.
Доска тем временем опять в море отплыла, и Иван Иванович плечами пожал, но мужичонка пуще прежнего в рукав вцепился и заблажил:
— Держи вора!
Отмахнулся от него старпом, как от мухи, но силы не рассчитал — вохровец кувыркнулся с причальной стенки. Для рыбаков опять развлечение — бедолагу вытаскивать.
Развлечением, однако, не кончилось. Пострадавший рапорт подал по команде, и... завели на Ивана Иваныча дело. Трудно сказать, чем руководствовался следователь: очередная кампания или, может, тоже на бутылку с кем поспорил, а скорее всего, не понравился ему лично при первой встрече сам Иван Иваныч.
За точность не ручаюсь, но разговор так примерно происходил...
После всякого рода процедурных вопросов — родился, учился, судился — “следак” пугнуть захотел и прямиком в лоб: вам грозит статья такая-то за попытку хищения и ещё такая-то — за нападение при исполнении...
Иван Ивыныч подумал-подумал, а потом сочувственно спрашивает:
— Вам что, делать не хрен?
И, на беду свою, угадал!
Ну, вправду, нечем было заниматься в этот день начинающему следователю, студенту-заочнику Юрию Юрьевичу. Серьёзных дел ему как-то ещё не доверяли, а тут случай подвернулся. И нахала проучить надо — на кого он это хавку раскрывает! Власть распирала Юрия Юрьевича: вчера он был слесаришкой Юркой, за пузырём для старших бегал, а сегодня ого-го!
Не портной был Юрий Юрьевич, а дело на старпома сшил.
Почти полгода в поте лица трудился, китобоец в море дважды выходил без своего старпома — визу не открывали, — а весной и суд состоялся.
И присудили Иван Иванычу, учитывая его упорное нежелание раскаяться и признать свою вину, два года условно!
Самое страшное, что с китобоя списали, товарищей потерял Иван Иваныч. Скорее всего, они и раньше товарищами только притворялись, а всё равно обидно. Но нашлись и хорошие люди — посоветовали, подобрали адвоката опытного. И года не прошло, другой суд, более высокий, вчистую оправдал старпома, во всех правах восстановил и заодно веру, было утерянную, в нашу социалистическую справедливость вернул.
Веру Иван Иванычу вернули, а на китобоец он сам не вернулся. Перешёл даже на другую базу, на обыкновенный рыбацкий сейнер.
Рыбацкая жизнь к воспоминаниям не располагает. Сходили мы к Австралии, а потом в Чукотское море и в Ледовитый океан — надо было чукчам праздник кита обеспечить. Хотя, между нами, обеспечивали мы не чукчей, а зверофермы, и колотили в год не меньше сотни кашалотов вопреки всем международным конвенциям и соглашениям. Но наше дело маленькое: прикажут — делаем. Забыли, словом, о старпоме.
И вот после удачной экспедиции в Чукотское море бежали мы домой в Находку.
И уже после Лаперуза Маркони дверь рубки открыл и зовёт:
— “Туркмения” просит помощи!
Крутнул верньер, и чётко послышалось:
— Пожар на борту! Всем судам в квадрате... просим оказать помощь! На борту дети!
Мы далеко, к нам не относится, и остаётся, затаив дыхание, слушать, как развиваются события.
— “Вашгорск” принял! Уточните координаты! Похоже, я рядом!
— Что “Вашгорск”, — пробурчал наш капитан. — Сейнеришко! А там человек триста!
Выясняется, что сейнер находится в двух часах хода от горящего теплохода. Капитан “Туркмении” решает:
— Высаживаю детей и часть экипажа на плавсредства. Огонь распространяется на верхнюю палубу!
Уже известно, что там (теплоход терпит бедствие в шестидесяти милях от мыса Поворотный) волнение три балла. Нестрашно, но дети...
Ещё полчаса — все в шлюпках и ботах. Огонь охватил надстройку!
Ещё час — подошёл сейнер. Да, теперь поднять всех на борт — тоже непростая задача.
В эфире тесно. Откликнулись плавбазы “Прибалтика”, “Советская Бурятия”, “Рыбак Камчатки”...
Капитан “Прибалтики” предлагает пересадить детей к нему! Капитан “Вашгорска” в резкой форме:
— Вы что, того... ночью — детей! Иду на Находку!
— Это что же он, в трюм их?.. Но прав, прав, — вздыхает наш Дед.
Подошли спасатели, начали тушить.
Потом уже мы узнали, что “Туркмения” осталась на плаву, а “Вашгорск” благополучно доставил детей в Находку — почти триста душ!
— Э-э, — кричит нам радист. — Капитан-то на “Вашгорске” Иван Иваныч!
— Ну! — изумляется Дед. — То-то я чую — голос знакомый.
Потом мы слышали, что за эту операцию Иван Иваныча наградили орденом. И ещё доходили слухи, что на борту сейнера не терпит он никакой живности. Особенно кошек.
Ну что ж, на море что ни судно, то свои правила, и у каждого капитана свои странности... Но когда кричит кошка ли, другая ли живая душа — надо помочь. Что бы там ни думал по этому поводу Юрий Юрьевич.
Хотя сейчас он уже в чине старшего советника юстиции и возглавляет городскую прокуратуру.
СЛАДКАЯ АМНЕЗИЯ
В то лето мы ловили селёдку в Беринговом и пришли в Находку сдать рыбу и затариться банкой. Рейс был тяжёлым, постоянно штормило, и капитан отпустил экипаж на берег расслабиться. Рыбаки, как голодные чайки на косяк, слетели на город; к теплу, цветам, женщинам... А я, проводив их завистливым взором, направился в каюту — через пару часов была моя вахта. И тут в динамиках прошелестело:
— Третьему штурману! Срочно на мостик!
Я поднялся на мостик, и капитан, придирчиво оглядев меня, приказал:
— Сходите на почтамт и отправьте телеграмму в контору.
У проходной порта было пусто, встречающие и встречаемые давно уже рассосались по злачным местам, и только на скамейке у скверика одиноко сидела девушка. Я не обратил на неё внимания.
Но когда я возвращался с почтамта, что-то в её фигуре царапнуло мой взгляд. Я остановился и увидел, что она плачет.
Плакала она уже давно. Не ручьи, целые реки слёз пробороздили её щеки, платочек был у неё мокрый, хоть выжимай...
— Что случилось, девушка?
— В порт не пускают.
— Почему?
— Пропуска нет.
— Так вот отдел пропусков...
— Я паспорт потеряла.
Выяснилось, что вдобавок она потеряла и деньги, и три дня не ела, и ночевать негде. Рассказывая, она наконец подняла на меня глаза и... Они у неё были зелёные, как водоросли в Саргассовом море, и глубокие, как Марианская впадина. Так что я запутался и утонул в них мгновенно. И ещё мне стало её очень жалко — так она была похожа на мою младшую сестрёнку, такую же нескладёху.
— Ладно, что-нибудь придумаем. Пошли со мной.
Проблему пропуска решил серебряный доллар, кстати оказавшийся в моём кармане, и через минуту, слегка запыхавшись, мы предстали перед капитаном.
— Вот, моя землячка. Бедствие терпит. Надо устроить.
Капитан насмешливо посмотрел на меня. Знаю я, мол, этих землячек.
Правда, когда в качестве единственного документа Алёна предъявила аттестат о среднем образовании, приуныл.
— Hy, с таким документом погранцы нас и на рейд не выпустят.
И предложил: возьми у второго деньги и отправь землячку домой, а как с документами решится, пусть приезжает, руки на море всегда нужны.
Но на палубе Алёна заявила:
— Никуда я не поеду, и денег ваших мне не надо!
Я и сам так просто не хотел уже расставаться с ней и предложил.
— Идём в мою каюту, пока я на вахте — отмоешься и отоспишься. А там... “живи в отсеке нынешнего дня”, как в песне поётся. Образуется.
Я открыл ей свою каюту, накормил, показал, где душ и чистое бельё, и ушёл. Когда через четыре часа я вернулся, Алёна сладко спала в кресле: шконку она занять постеснялась. Я перенёс её в постель, а сам долго сидел рядом и смотрел на неё. В своём безмятежном сне она была такая беззащитная и красивая, каких я в жизни не видел.
Утром я изложил ей свой план. После долгих уговоров она согласилась: выхода у неё всё равно не было.
Через трое суток, когда мы уже ходко шли к месту лова, я вызволил из тайника свою Алёну и пришёл с повинной к капитану. Он уже, конечно, всё знал.
— У Второго Курильского встретимся с “пассажиром”, Алёна сойдёт, а тебе выговор.
Но я протянул ему два заявления, и пока он, насупив брови, читал, храбро сказал.
— Пo морскому уставу, вы сейчас весь закон — судья, прокурор и загс. Вы не имеете права отказать... А если... — И я бросил на весы свой последний хилый козырь. — Тогда я тоже сойду с ней. Я... я люблю её.
Наверное, выглядел я смешно. Нахальный молодой щенок... Но капитан не засмеялся.
— Свободен, — сказал он и повернулся ко мне своей широкой, как трёхстворчатый шкаф, спиной.
Признание моё или угроза повлияли (посреди путины штурманы, однако, на дороге не валяются), но утром капитан объявил нас мужем и женой.
И мы стали мужем и женой. И не понарошку, как сначала договаривались, а в самом деле. Она первой обняла и поцеловала меня, а потом грустно сказала:
— Ты всё равно бросишь меня?
— Почему? — изумился я горькой уверенности её слов.
— Я... непредсказуемая, так моя мама говорит.
— Но почему?
— Не знаю, она просто говорит: “Бедная ты моя, непредсказуемая…”
Но это забылось, и я был счастлив. Мы добирались до базы почти месяц, и капитан на это время даже освободил меня от “собаки” — ночной вахты. Алёна была моя. Мне принадлежали её губы, русалочье тело, мягкий задыхающийся голос. Я растворялся в ней, боготворил её, словом, ошалел окончательно.
Путина пролетела, как сон, и, загруженные рыбой под жвак, поздней дождливой осенью мы пришли в родной порт.
И в первый же день она ушла на берег и не вернулась. Просто так — сошла с борта и исчезла.
Я искал её всю неделю: больницы, морги, милиция. В милиции надо мной посмеялись: “обула” она тебя, рыбачок, наверно на все паи, но помогли. Особенно майор из отдела по розыску без вести пропавших. Он долго меня слушал, а потом уточнил:
— Так и сказала — “непредсказуемая”?
— Ну да.
Я недоумевал, почему он за это слово зацепился.
Тогда майор полистал свой поминальник и позвонил куда-то.
— Это из милиции... розыск. К вам примерно неделю назад не поступала девушка... приметы скажу, и ещё — у неё может быть полная потеря памяти.
Ай да майор! Я, её муж, не догадался, а он просёк. Я вылетел из его кабинета, забыв поблагодарить и не обратив внимания на его сочувствующий взгляд.
В психиатрическом диспансере так же одиноко, как когда-то в порту, она сидела у окна.
— Алёна! — кинулся я к ней.
Она посмотрела на меня с любопытством, но и только: ничего, ну, буквально ничего не колыхнулось в её глубоких зелёных глазах.
— Простите! Я вас знаю?
Я бился с ней целый час, рассказывал о себе, нашей жизни, описывал каюту, друзей из экипажа — впустую. Наконец, лечащий врач сжалился и завёл меня в свой кабинет.
— Всё это бесполезно. У больной... — он назвал какой то диагноз, где я уловил только одно знакомое слово — “амнезия”, — это неизлечимо. Периодически человек забывает, что с ним происходило в прошедшем месяце или году, будто что-то стирается в мозгу. А во всём остальном она нормальная, здоровая и очень красивая женщина.
— Она моя жена, и я люблю её... Что делать, доктор?
Доктор не знал, и тогда я... пошёл знакомиться с Алёной.
— Что случилось, девушка?
Мы подружились, я ей понравился, и через три месяца она дала согласие стать моей женой. На этот раз мы обвенчались в церкви.
Были ещё приступы, но теперь перерывы между ними увеличивались, а время моего очередного ухаживания стремительно сокращалось. Она быстро привыкала ко мне.
Семь раз я заново знакомился с Алёной и клянусь, это были самые счастливые дни в моей жизни. За этот семикратный брак с моей единственной женщиной на Земле у нас родилось трое детей — сын и две дочки.
Но однажды утром она как-то странно на меня посмотрела и сказала, что она вспомнила всё-всё и, благодарно поцеловав меня, прошептала:
— Когда появился ты, моё беспамятство стало сладким, как волшебный сон.
Сладкая амнезия...
Её врач удивлялся, как это я вылечил её. Но я-то знал, что вылечила её моя любовь. Моя или её, какая разница…
--
ФАТЕЕВ Валерий родился в 1947 году в деревне Смирновка Добринского района Липецкой области. Окончил Воронежский государственный университет. Лауреат премии имени В. К. Арсеньева “Дальний Восток”, премии “Литературная Россия”. Член Союза писателей России, член Союза журналистов России.