ВАЛЕРИЙ ХАЙРЮЗОВ НАШ СОВРЕМЕННИК № 7 2026

ПРОЗА

ВАЛЕРИЙ ХАЙРЮЗОВ

ПОСЛЕДНИЙ ХОХОЛ ИМПЕРИИ

ПОВЕСТЬ

К вечеру подкрался тёплый летний дождик, и весь окружающий воздух стал мягким и тихим, как дыхание засыпающего ребенка. Николай Михайлович Осипенко шёл со станции вдоль высокого собранного из профильного, тронутого ржавчиной забора, за которым мокли крытые шифером длинные складские железнодорожные ангары. Чтобы не запачкать туфли, Осипенко то и дело выбирал, куда поставить ногу, и вспоминал прошедший день, который дал надежду; утром его пригласили в городскую администрацию и сообщили, что его — Николая Михайловича Осипенко — назначили директором вновь созданной спецшколы для трудных подростков. Он поблагодарил за оказанное доверие, хотел было высказать свои сомнения, сможет ли справиться, но ему тут же сказали: решение принято, и надо браться за дело...

И вдруг, оборвав приятные дорожные мысли, где-то рядом, за металлическим забором раздался собачий лай, и вслед прогремел короткий, как удар хлыста, выстрел, а следом ещё один. От неожиданности Николай Михайлович вздрогнул и остановился. И увидел, как откуда-то из-за угла выскочил подросток и, не разбирая дороги, шлёпая по лужам, судорожно суча острыми локтями, побежал в его сторону. За спиной у него пузырилась серая куртёшка, а на лице вместо глаз, казалось, были застывшие тёмные дырки. Чуть поодаль, перемахнув через ограждающий железнодорожные пути забор, спрыгнула ещё пара подростков, и тут же, грохоча о профильное железо, вслед им полетели камни. Этот же, видимо, подраненный, вихляя всем телом и плоской тощей задницей, продолжал чекилять в сторону Осипенко.

Неожиданно поскользнувшись, он взмахнул руками и упал в лужу, но тут же, размазав рукавом грязную воду по лицу, поднялся и с истошным изуродованным страхом воем: “А-а-а-а-а! Уби-вают!” — продолжил бежать дальше. Следом, спрыгнув с забора за ним, в своей полувоенной камуфляжной форме, разбрызгивая дорожные лывы, раскрыв чёрный огромный рот, бежал чоповец. Увидев перед собой стоящего Осипенко, оголец, словно налетев на стену, резко затормозил и, уже по-поросячьи взвизгнув, рванул к одиноко стоящей по другую сторону дороги пожилой женщине, которая в одной руке держала сумку, а другой прикрывала губы и, вытаращив глаза, смотрела, чем же всё это закончится. Видимо, потеряв остаток сил и понимая, что уйти от преследователя не удастся, на полусогнутых ногах паренек доковылял до неё и свалился прямо под ноги. Засунув пистолет в кобуру и почти не останавливаясь, чоповец с ходу пнул лежащего.

— Да ты что, сдурел?! — замахнувшись на чоповца сумкой, закричала женщина. — Это же ребёнок!

— Этот ребёнок только что чуть не полосонул меня бритвой, — выкрикнул охранник. — Ничё! Мы сейчас его свяжем и передадим куда надо.

Перепрыгнув через канаву, Осипенко подскочил к охраннику и прикрыл собой лежащего подростка:

— А ну, служба, остынь! — стараясь держать голос, добавил он. — Нас с детства учили — лежачих не бьют!

— Пошёл ты! — ещё раз махнув ногой, пытаясь достать подростка, процедил охранник. — Я и тебя сейчас загребу и напишу, что это ты стоял на стрёме и руководил налётом.

— У тебя всё в порядке с головой? — воскликнул Осипенко, при этом отметив, что у кричащих от страха и злобы людей одно лицо, вернее его полное отсутствие.

— Гражданин! Сообщаю, что несколько дней назад, на “железке” по заданию украинских “братьев”, вот такие же оболтусы, решив подзаработать, попытались поджечь релейные шкафы, — сбавив тон, сказал чоповец. — Нам дана команда ловить, — здесь охранник сжал пальцы в кулак, — и давить этих гнид! — И, швыркнув носом, добавил: — Учтите, я при исполнении и могу применить оружие. Так что прочь с дороги! Или я вызову полицию, чтоб проверить документы, кто ты и что здесь делаешь?

При упоминании “братьев” Осипенко вспомнил детдомовскую присказку, что козла надо бояться спереди, коня — сзади, а взбешённого охранника — со всех сторон. Чего с него возьмёшь, он же при исполнении. Стрельнет, потом разбирайся!

Всхлипывающего подростка чоповец увёл, и Осипенко вдруг почувствовал, что вместе с ним уводят и его, того, с которым он, казалось бы, уже давним-давно распрощался. Вот так же, когда ему было лет тринадцать, стреляли и в него. С такими же дружками он залез к соседям нарвать яблок. Стреляли заряженной солью, а могли бы дробью или картечью. И вот на тебе — почти один в один похожий случай. С испорченным настроением, пытаясь унять сердце, он, не оглядываясь, пошёл дальше к станции.

Вот она, настоящая изнанка нашей жизни, вертелось у него в голове, все в одной колбе: отцы, дети, родители, да ещё, как ложка дёгтя в бочку с мёдом — слова чоповца, для которого все люди грабители, воры или поджигатели, которых надо ловить, давить и держать от охраняемых объектов на расстоянии пистолетного выстрела.

“И это всё мы, Господи!” — хотелось воскликнуть Осипенко, но тут же, не дав разбежаться мысли, поймал себя за язык. — Тогда зачем при первом же случае я, вопрошая, обращаюсь к нему? Творец же дал свободную волю каждому, понимая, что невозможно научить уму тех, кто от него отказался. Что ж, придётся теперь и тебе, Коля, в новой должности покопаться с теми, кто не в ладах с законом!”

*   *   *

Начальник районного отдела по делам несовершеннолетних капитан полиции Валентина Савельевна Прищепа глянула на висевшие на стене часы, затем перевела взгляд на стоящую у дверей секретаршу Юлю:

— Ну кто там у нас ещё?

— К вам там ещё один посетитель — Николай Михайлович Осипенко! Он лётчик и с письмом от мэра. — И, поджав свои полненькие губки, добавила: — Да не один, а со стюардессой!

— Ну, если лётчик от мэра, да ещё со стюардессой, то пригласи.

— Валентина Савельевна! — Юля на секунду, замявшись, замолчала. — Можно я уйду пораньше? Сегодня на “Свалку” приедут киношники. Они снимают фильм про войну. Меня попросили приехать и помочь.

— А я сижу здесь и гадаю, чего это ты сегодня пришла такая разнаряженная? Ведь я тебя просила не надевать эту робу.

— Да я только сигодни! — как бы оправдываясь, быстро проговорила секретарша.

— Пусть заходят. И принеси чай, — распорядилась начальница.

За Юлей ещё не успела закрыться дверь, как в кабинет быстрым шагом вошёл лётчик, а следом за ним — одетая в синий облегающий костюм и белую кофточку, вся собранная и прибранная, как стюардесса перед вылетом, молодая женщина.

— Николай Михайлович Осипенко! — вскинув правую ладонь к стриженой голове, громким, хорошо поставленным голосом представился он. — Пришёл не один. Со мною, — лётчик театрально откинул руку, — Олеся Трофимовна Привалова, преподаватель истории.

— Да мне уже сказали, что пилоты ходят только со стюардессами, — пошутила Прищепа и окинула оценивающим взглядом Привалову. Та с подчёркнутым достоинством поздоровалась и, согнув ноги в одну сторону, присела на стул, стоящий у стены.

— Ну, кто у нас в городе не знает Николая Михалыча Осипенко? — произнесла Прищепа, стараясь придать своему голосу приветливые нотки. — Я недавно слушала ваше выступление на заседании попечительского совета “Время героев”. После вашей пламенной речи вас даже назвали последним хохлом империи.

— Дураков везде хватает. В том числе и в нашем городе, — махнул рукой Осипенко. — Вообще фамилия у меня известная — до войны была такая летчица Полина Осипенко. Помните? Их было трое: Осипенко, Раскова и Гризодубова, на самолете “Родина” они совершили беспосадочный полёт через всю страну. Первые женщины-героини. Тысячу вот таких девочек, как ваша Юля, позвали за собой в небо. Целые полки “ночных ведьм”, так их называли немцы…Но хочу предупредить: мы с ней не родственники.

—И что же вас привело к нам? — спросила Прищепа.

—Дети! — ответил Осипенко. — Докладываю: несколько дней назад распоряжением мэра меня утвердили директором вновь созданной спецшколы для несовершеннолетних, в основном учеников старших классов, у кого были и есть проблемы с законом. Я попросил, чтоб к нам не будут направлять детей мигрантов. Это наша принципиальная позиция. На этой почве, что касается плохого знания языка, не будет конфликтов. Да и у наших праздно шатающихся огольцов и со своим языком проблемы. Хоть и молодой, но непростой народец. Как говорят, молодо-зелено! Что меня привело к вам. Для вас не секрет, что многих хватают по вагонам и рынкам — и увозят к вам в “обезьянники”. Я позавчера вечером возвращался домой и был свидетелем одной такой безобразной сцены...

— Мы никого не хватаем и никуда не возим, — прервала его Прищепа. — Вы ошиблись адресом. Мы готовим материалы для постановки таких ребят на учёт и представляем документы в комиссии по делам несовершеннолетних. Правонарушениями занимаются дознаватели либо следователи и принимают решение, возбуждать уголовные дела или нет. Задача инспекции помогать несовершеннолетним, а не хватать и везти куда-то.

— У проблемных подростков ещё короткая личная история, но это история бед, обид и проблем, — сказал Осипенко. — Все наши заблуждения начинаются с того момента, когда мы думаем о себе и смотрим на себя, какие мы есть в настоящем времени, а вот Господь думает о нас в вечности...

— О-о-о! Да вы, я вижу, подготовились! — протянула Прищепа. Встав из-за стола, она достала из пачки сигарету и, щелкнув зажигалкой, прикурила, затем сделала шаг к окну и выдохнула дым в сторону открытой форточки.

— Я вас прошу не курить, — неожиданно произнес Осипенко. — Я не выношу дым и вообще не люблю, когда курят женщины.

— Ещё одно слово, — Прищепа смахнула пепел с сигареты, — и я попрошу вас выйти вон! Это вы пришли ко мне, а не я к вам. Скажу прямо, сейчас для меня и для вас вечность — это время между двумя моими затяжками...

Поняв, что перегнул палку, Осипенко решил дать задний ход.

— Простите, уважаемая Валентина Савельевна! Это моя дурная привычка говорить прямо. Но к вам я пришёл не ругаться и не как просящий. Нить жизни — штука сложная. Не знаешь, где найдёшь и где споткнёшься. В качестве своего оправдания могу сообщить, что я и сам бывший детдомовец, три с половиной года провёл в интернате. Но после восьмого класса нас выпихнули — мол, отведённый срок закончился, идите-ка вы в люди! И я пошёл туда, где меня никто не ждал. В хате пустота, даже можно сказать — нищета: погнутая раскладушка в углу, топчан, стол и пара табуреток. Что делать, чем заняться? Но через какое-то время нагрянула комиссия: наша классная, а с ней инспектор по делам несовершеннолетних — решили посмотреть на условия, в которых мне предстояло проживать. То есть проверить, ну, если есть в том надобность, то выделить простыни, наволочки, полотенце. И вдруг инспекторша увидела висевшую на стене форменную фуражку, которую подарил мне брат.

— А это чия кашкет? — спросила она, кивнув на фуражку. Я на несколько секунд онемел, потому что слово “кашкет” я, конечно, знал, но к переводу с украинской мовы на русский был не готов — в предместье Полтавы, откуда я был родом, мы все говорили в основном по-русски. Наконец до меня дошло.

— Брата, — говорю.

— А хто вин?

— Лётчик!

— О-о-о! Так вин забеспечений, — воскликнула инспекторша. — Його брат може забеспечивать простынями весь ваш класс! — Нашла повод, чтоб отказать.

О чём-то перешепнувшись, они развернулись и ушли. Чего приходили, до сих пор не пойму. Подумал я немного, чё я буду сидеть и ждать, когда мне принесут кусок хлеба, и решил ехать к брату сюда, в Сибирь, он здесь на “кукурузнике” вторым пилотом летал. Продал подаренные братом часы, купил билет и поехал. А в поезде меня обокрали, вытащили последние гроши. Голодный и холодный, всё же добрался. Сел в трамвай, и тут ко мне подходит кондуктор. Я пошарил по карманам, а там пустота.

— Николай Михайлович! Я не кондуктор и не прошу вас показать мне свои карманы! — прервала его Прищепа. — Если вы решили поплакаться, то пришли не по адресу. Я наволочки и простыни не выдаю.

— Уважаемая Валентина Савельевна! Надеюсь, у вас ещё время на одну затяжку найдётся? — улыбнувшись, спросил Осипенко. — Цель моего визита познакомиться с вами и присмотреться к тем ребятам, с которыми сегодня вы работаете, и наладить с вами рабочие отношения. Мы здесь у вас что-то вроде покупателей будущих воспитанников, с которыми предстоит заниматься нам. Я уже вам начал рассказывать, что два дня назад стал случайным свидетелем задержания одного подростка. Со стрельбой, криками и пинками. Я начал выяснять, мне сказали, что он где-то здесь в вашем обезьяннике. Кличка у него Моцарт.

— Есть такой, — подумав немного, сказала Прищепа. — Он из предместья. Фамилия у него Мелани.

— Интересная фамилия. Похожа на итальянскую. — сказала Привалова. — Говорят, неплохой хлопчик.

— Отец у него итальянец, а мать наша, русская, — глядя мимо Осипенко, вспомнила Прищепа и, усмехнувшись, добавила: — Впервые в моей практике вижу тех, кто не обегает стороной наше заведение, а сам пришёл за товаром, — сменив тон, уже более осторожным голосом сказала Прищепа.

— Я хочу иметь дело не с товаром, а с детьми, — ответил Осипенко. — Скажу прямо, мне тоже не нравятся наши сегодняшние чиновники. Бороться с ними — пустое, а вот договориться, — здесь он решил сделать реверанс в сторону хозяйки кабинета, — с такими, как вы, можно.

— Спасибо за ком-плэ-мэнт! — с легкой иронией отозвалась Прищепа. — Слишком напористых я обычно выставляю за дверь.

— У каждого человека есть свои слабости, — заметил Осипенко. — Богу — богово, кесарю — кесарево!

— А спасенному рай, — усмехнувшись в пол-лица, добавила Прищепа.

Вновь открылась дверь, в комнату даже не вошла, а вплыла Юля с подносом, на котором стояли чашки с чаем и тарелка с магазинными пряниками.

— Можно? — спросила она, глядя на Прищепу.

— Да, да, конечно. Угощайтесь, — сказала Прищепа гостям.

Так же тихо и быстро, как вошла, Юля поставила на стол поднос, приподняв брови, кивнула Приваловой, затем перевела взгляд на Осипенко. На её лице появилась детская доверчивая улыбка, словно она хотела показать, что рада нежданным гостям, и затем так же тихо исчезла за дверью.

— Шустрая, — похвалил Осипенко. — Службу знает.

— Она у меня временно. Секретарша ушла в декрет, ну я попросила Юлю. На время по договору. Фамилия у неё, вы попали в точку, — Шустрая. Тоже без отца и матери, откуда-то с незалежной. После того как там началась война, родителей убили, и её забрала к себе родная тетка. Вы уже, наверное, заметили, что в её речи нет-нет да и проскакивает украинское гэ-э и шо!

Словно переключив невидимую коробку передач, Прищепа сменила административный тон, обнаружив в себе досель дремавшее, живое, человеческое участие.

— Как она здесь живёт, кто за ней присматривает, неизвестно. Но нужного догляда нет. Однажды её, обкуренную, забрали из ночного клуба. Утром привели ко мне — опухшую, помятую, с синяками под глазами. Поначалу она бычилась, несла какую-то чушь — мол, подружка в клуб затащила, чё, мол, сидишь, как монашка, и что-то подсунули выпить. Я ей прямо: да не в клуб ты, девка, попала, а в притон! Ну, а дальше решила припугнуть: что, хочешь попасть в вендиспансер? Наркотики до хорошего не доведут, в итоге под забором окажешься…Сидит такая, голова меж коленок, реветь начала. В общем, я с ней поговорила… Девчонка она неглупая, вроде всё поняла. Я её на “Свалку” пристроила. Здесь у нас за городом есть полигон для бытовых отходов, — поймав недоумённый взгляд Осипенко, объяснила Прищепа. — Туда свозят хлам и всё, что подлежит утилизации. Начальник полигона — ещё молодой мужчина из деревенских, с такими же сумасшедшими, как и он сам, несколько лет назад начал строить из отбросов какие-то деревянные ворота, корабли, башни, стены и заборы, сварил и выставил напоказ железных коней, ещё каких-то чудищ. Его городские власти чуть было за решетку не упрятали, но нашлись доброхоты — спасли… Там свалена вся советская, да, пожалуй, и современная Россия. Юля там подрабатывает, подает посетителям чай.

“Вот свезло девочке! — мелькнуло у Осипенко в голове. — Сразу же попала в утилизацию”.

— У них там есть музейный ангар, где посетителям и гостям показывают оружие, — продолжила свой рассказ Прищепа. — Там Юлька научилась разбирать и собирать автоматы и даже стрелять из них... Чем бы дитя ни тешилась, лишь бы по клубам не шлялась...

— Среди ваших подопечных наверняка есть такие же дети, как и ваша Юля! — воскликнула Привалова. — Их еще не поздно...

— Ой, о чём вы! Как правило, уже поздно! — махнув рукой, прервала её Прищепа. — В райотдел полиции каждый день привозят таких. Мол, разбирайтесь и сортируйте, кого куда. Многие из них даже не осознают, за что их берут. На уме одно: им все должны, а они — никому и ни-че-го! А у нас нет ни времени, ни людей, чтоб разгребать всё это. Вот и сидим, отписываемся и сортируем. Через какое-то время, ба! Опять знакомые лица! Но уже с более серьёзным прицепом... Эти вопросы надо решать не здесь, а там. — Прищепа показала пальцем в потолок.

— Вот мы и пришли к вам, заметьте, не сверху, а из самого что ни на есть низу, — Николай Михайлович решил вновь подыграть Прищепе. — Мне отец Дионисий говорил, что не было бы малолетней преступности, не было бы и взрослой. Тогда не нужны бы были полиция, уголовный розыск, инспекторы по делам несовершеннолетних. Не было бы детских интернатов, детских домов и колоний. А сейчас те, — Осипенко вслед за Прищепой указал на потолок, — кто мог бы решить эти вопросы, отгородились железными заборами, паролями, замками и личной охраной.

— Вот и стучитесь к ним, может откроют, — усмехнулась Прищепа. — Богатые и успешные сюда не ходят, чего сюда ходить? Это все равно что разглядывать городскую свалку. В нашей жизни существуют вывески, есть выстроенные декорации, есть сцена. На сцене свет, аплодисменты, там вершится сказка, многие верят, что именно там настоящая жизнь. Многие, особенно девочки, стремятся стать артистками. А у нас слёзы, истерики и тени по стенкам. Вот и сидят на скамейках, ждут, что с ними сделают дальше. У вас, Николай Михайлович, появилась прекрасная возможность самому заглянуть в это закулисье. Вы лётчик и, судя по вашим выступлениям, на маленькие аэродромы уже давно не садились.

— Как видите, всё ещё пытаюсь, — помолчав немного, глухим голосом протянул Осипенко. — Хотя вы правы, этих аэродромов почти не осталось. Правы вы и в том, что от всего мира не отгородишься. Существуют прописные истины: коллективизм, самостоятельность, доверие, трудовое воспитание, самоуправление, справедливость.

— Николай Михайлович, вам что, лавры Макаренко не дают покоя? — Прищепа придавила погасшую сигарету в пепельнице.— Воспитание детей не игра. И мы не лошади, которые за чьи-то ошибки и промахи должны тащить воз.

— А что, Антон Макаренко толковым был мужиком! — засмеялся Осипенко. — Куда мне до него. Но все равно кто-то должен этот воз тащить.

— Один мой знакомый как-то грубовато пошутил: глаза боятся, баба сделает, — сказала Прищепа. — Признайтесь, что вы решили податься в депутаты и начали свою предвыборную кампанию?

— Угадали! — засмеялся Осипенко. — От мандата я бы не отказался. Только бодливой корове бог рогов не дал.

— И как же вы, бывший лётчик, решились на такое дело? — вдруг спросила Прищепа.

— Бывших не бывает, — возразил Осипенко. — Еще в детдоме меня назначили старостой. Вы же знаете, просто так кого попало не назначают. А в лётном отряде мне сплавляли в экипаж всех балбесов, с которыми другие летать отказывались. Так что кой-какой опыт в работе с неблагополучными у меня есть. Детдом — это как ярлык, на всю жизнь! А насчёт того, чем мне заниматься… Я же не спрашиваю, зачем и почему вы, имея высшее юридическое образование, разгребаете эти авгиевы конюшни? Я и название придумал. Хорошее название, не какой-то там детдом или “Свалка”, а детский специнтернат “Соколы России” имени Антона Семеновича Макаренко.

— За этих пернатых меня, кстати, и вас, коли что случится, по головке не погладят, — сказала Прищепа. — Если б не письмо за подписями уважаемого военкома и мэра, — она кивнула на лежащую перед ней бумагу, — я бы с вами и разговаривать не стала. Показать вам одарённых? Да на них пробу негде ставить!

— Вы сказали, что в вашем приёмнике находится мальчик — Моцарт, — напомнила Привалова. — Нам бы хотелось посмотреть на него. В одной из своих повестей французский писатель Антуан де Сент-Экзюпери описывает среди замордованных тяжёлой работой людей маленького мальчика. Чистое лицо, глазёнки ангела. Ему подумалось, что перед ним предстал, возможно, маленький Моцарт, которого нужно окружить теплом и заботой. Но вдруг понял, что со временем этот малыш, как и все, попадёт под тот же каток и будет слушать музыку кабаков.

— А вы возьмите и прокатитесь на пригородной электричке. Там насмотритесь и наслушаетесь этого добра. — Прищепа на секунду замолчала. — Про Моцарта вспомнили? Его действительно пару дней назад привезли. Он из предместья. И родители у него есть. Пьющие.

Прищепа неожиданно рассмеялась.

— Он на базаре и в автобусах сумки резал. А потом начал по складам лазить. А глазки? Глянешь на него — ну, святая простота! Рука сама в карман лезет, чтобы подать. Но действительно способный. Вчера у нашего начальника день рождения был. Ну, ему Моцарта привели. По просьбе юбиляра, Моцарт попросил гитару и спел ему “Мурку”, а на закуску “С одесского кичмана бежали два жигана”…

— Уркана, — поправил Осипенко.

— О-о-о! Вы знакомы с репертуаром!

— Так мы эту песенку в детстве пели! — пожал плечами Осипенко. — Говорят, сам Сталин на одном из приёмов просил Утесова спеть её. И Леонид Осипович расстарался...

— Сами потакаем, — вздохнула Прищепа. — А ещё он в компьютерах разбирается. У молодых это легко, в два щелчка получается. В основном, к нам попадают такие вот “артисты”: Мунтян, Шляпин-Шаляпин, внучка Лидии Руслановой, Цой, Гагарина. Только не Полина, а Эдит. У военных нынче в моде позывные, а у этих — клички. В этом и мы отчасти виноваты. Кто-то из полицейских для памяти в протоколе после фамилии в скобках стал указывать кличку. И пошло, и поехало. Да не только поехало, но и прилипло. У этих так называемых артистов съездить на электричке и походить с гитарой по вагонам называется “съездить на штырку”. Мне один признался, что за одну поездку зарабатывает десятку. Чтоб не обидеть, я не спрашиваю, сколько вы, как преподаватель, получаете? — обратилась Прищепа к Приваловой.

— Хотелось бы больше, но мне хватает, — сухо ответила та. — Мы тоже начнём выявлять талантливых ребят. Приобретём инструменты, гитары.

— Что, решили перевоспитывать под “Марсельезу”? — усмехнулась Прищепа. — Если надо инструменты, обращайтесь к Гамлету. У него в городе магазин подержанных вещей; баяны, аккордеоны, гитары. Вы спросите, почему Гамлет? Говорят, в молодости играл в театре, а сейчас торгует антиквариатом.

— Гамлета я знаю, — сказала Привалова. — Нам бы только глянуть на этого Моцарта.

— Он в другом здании. Юля! — крикнула Прищепа. — Попроси привести ту, которая за внучку Руслановой себя выдает.

Через некоторое время привели девочку лет двенадцати. Из помятого вязаного тёмного свитера, висящего на худых плечах, на Осипенко глянуло серое с большими испуганными глазами лицо.

— Лида, вот товарищи хотят послушать тебя. Спой им что-нибудь.

— А вы меня потом отпустите?

— Тебя сюда не торговаться пригласили. Просят — пой!

— Я сейчас не в голосе, — промямлила Лида. — Мне бы хотя бы немного воды.

— Хорошо, мы сейчас тебе чайку организуем, — пообещала Прищепа.

— “Восьмиклассницу” Виктора Цоя и Новикова я петь не буду, — сказала Лида. — Лучше я вам спою “Окрасился месяц багрянцем”. Но мне нужно подыграть.

— Вы сказали, у вас есть пианино, — вспомнила Привалова. — Я бы подыграла.

— Инструмент в другом месте, но есть гитара, — сказала Прищепа и посмотрела на Лиду. — Ты сама подыграешь?

— Могу и сама. Но я знаю одну девочку, её зовут Сашей. Вот та играет!

— Она здесь? — быстро спросила Привалова.

— Нет, она вообще-то живёт с бабушкой.

— Где она живет? — спросил Осипенко.

— В пятом бараке. Это в Рабочем.

— Ты её нам покажешь?

— Нет. Вы, чего доброго, и её заберете. К тому же, она сейчас в больнице, её машиной сбило.

— Не бойся. Не заберём, — сказала Привалова. — Мы бы хотели и её послушать. И если что, то возьмём в нашу школу.

— А меня тоже возьмёте? — спросила Лида.

— Возьмём! — сказал Осипенко и, повернувшись к Прищепе, спросил:

— Валентина Савельевна! Не могли бы вы отдать мне и вашу Юлю?

— Куда отдать? — удивилась она.

— В нашу школу.

— Я ею не распоряжаюсь, — засмеялась Прищепа. — Вы у неё спросите сами.

— Есть в ней что-то такое! — Осипенко повертел рукой. — Я бы её взял. Да и по возрасту она ближе к ребятам, которых мы набираем.

— Давайте договоримся так, — помолчав немного, ответила Прищепа и взглянула на часы. — Пока ещё не поздно, я вас свожу в отделение, где сидят задержанные.

*   *   *

Через несколько минут Прищепа привела их в комнату, которую почему-то называли “обезьянником”. Там на кроватях, топчанах и стульях сидели и лежали подростки, в помещении стоял спёртый, сладковатый запах вони от давно не мытых тел задержанных. Казалось, ею было пропитано все: стулья, кровати, одеяла и стены. Осипенко глянул на окна, за серыми стёклами вместо форточек с внешней стороны были приварены металлические прутья из арматуры.

“Тут запашок хоть топор вешай”, — подумал он, увидев, как Олеся Привалова, достав носовой платочек, зажала им свой нос.

— Ребята, когда к вам заходят взрослые, принято вставать! — громко сказала Прищепа.

— А мы не в школе, чтобы вставать! — буркнул кто-то из подростков. — Нам хотя бы воды принесли.

— А может, ещё мороженого?

— Да не отказались бы!

— Всем встать! — громким голосом скомандовала Прищепа. — Сейчас с вами будет говорить Николай Михайлович Осипенко. Он — лётчик!

— Скажите, когда нас отсюда выпустят? Ни за что схватили, приволокли — и под замок! Сколько ещё нас в этом загоне держать будут?

— Это зависит не только от меня, но и от вас самих, — жёстко сказала Прищепа. — Сколько надо, столько и будем.

— Ребята! Скажите, кто из вас знает Ивана Кожедуба? — не зная с чего начать разговор, неожиданно спросил Осипенко.

В комнате повисла тишина.

— Да они Гагарина не сразу вспомнят, — усмехнулась Прищепа. — Нашли кого спрашивать!

— Был такой, — кто-то подал голос из угла. — Говорят, он наколотил немало фрицев.

— Кто? Гагарин?

— Да нет, Кожедуб!

— Правильно, — обрадовался Осипенко. — Скажите, а кто из вас летал на самолёте? Или прыгал с парашютом?

— Да мы только с заборов да с вагонов прыгали, — засмеявшись, ответил невысокий худощавый мальчишка.

— Это тот самый Моцарт, — подсказала Прищепа.

Осипенко внимательнее осмотрел подростка, с которым ему пару дней назад довелось увидеться у железной дороги, когда он шёл на автобусную остановку. Видимо, и Моцарт узнал его и тут же отвёл глаза в сторону.

— Я предлагаю вам написать заявление в нашу школу, — сказал Осипенко. — Это будет почти военная школа с авиационным уклоном. Вам выдадут форму, вы будете обеспечены бесплатным питанием. Будем учиться жить, работать и летать на самолётах, прыгать с парашютом. У нас будут компьютерные классы, кружки по интересам.

— Чё-то я не понял, — вновь подал голос Моцарт, — это та же колония, только с нарисованными крыльями. Подъём, отбой, ходить строем? Левой, правой, ать-два! Не жалейте пяток, тра, та-та, та-а!

— Не без этого, — подтвердил Осипенко. — Но выбор у вас небольшой. Или вы выбираете небо или, — Осипенко кивнул в сторону окна, — небо будет смотреть на вас в клетку.

— Где писать-то? Прямо тут? — спросил Моцарт.

— Здесь! Сейчас вам принесут бумагу.

— Скажите, вы всех берете или только по выбору? — спросил кто-то из ребят.

— Берём не всех. Только тех, кто...

— А-а-а! Понятно. По блату.

— А можно написать, что у меня бабушка была ночной ведьмой? — подпрыгивая на стуле и поднимая руку, неожиданно воскликнул один из мальчишек.

 — Лучше напиши, что она была Бабой-Ягой или русалкой, — съязвил Моцарт.

— Нет, она была ведьмой. Ночной.

— Ну, коню понятно, что не дневной!

— Она летала в женском полку у Марины Расковой, — выкрикнул мальчишка. — Звали ее баба Мотя!

— Как её фамилия? — быстро спросил Осипенко.

— У неё фамилия была Полбина.

— А моя дальняя прабабушка ездила в составе этих, как их тогда называли, фронтовых бригад, — сказала Русланова. — В конце войны, в Берлине, в ответ на просьбу солдат спеть любимую песню она объявила: “А сейчас “Валенки, не подшиты, стареньки”, которые до самого Берлина дошагали!”

— Моя была лётчица! — воскликнул Шляпин-Шаляпин. — И у неё даже орден был. Красной Звезды!

— А я писать не умею! — неожиданно прервала его одна из девочек. — Пишу с ошибками.

— Валентина Савельевна, пусть сюда принесут бумагу и ручки, — попросил Осипенко. — Будем прямо здесь набирать из них фронтовые бригады.

Прищепа кивнула на ребят:

— Их бы надо в баню. Провести санитарную обработку. Не то вас вши заедят.

— А куда вы смотрели?

— Куда? — Прищепа рассмеялась. — У нас нет такой возможности возить по баням, расчёсывать и стричь. Думаю, вам теперь не только воспитателей искать надо, но и санитарного врача. — И, помолчав, добавила: — Все необходимые документы на детей оформите в органах опеки. А здесь, — она передала Осипенко “дела”, — в них есть такие судьбы, романы писать можно.

— Мы обязательно ознакомимся, — сказал Осипенко, принимая папки.

— И как же вы их повезёте? — спросила Прищепа. — Они ведь могут по дороге разбежаться. Ищи потом свищи этих соколов!

— У меня не разбегутся, — пообещал Осипенко. — В нашей школе всё будет, как в армии. Кстати, хочу себя порадовать и успокоить — для проживания нам выделили бывший женский монастырь. Стены там высокие, замки крепкие. На первое время, пока идут ремонтные работы, я договорился с профилакторием. Отвезу ребят туда. Нам дали комнату, там есть столовая, готовят хорошо, люди не жалуются. С ними постоянно будет Олеся Трофимовна. Ну, а охранять будет участник спецоперации Баяр Мэргэнович Тарабыкин. Служил сапёром, был ранен. А в последнее время работал воспитателем в техникуме. Опыта ему не занимать. Да и Господь силушкой не обидел, чуть что, любого хулигана поставит на место.

— В службе исполнения наказаний есть поговорка: что нет такого заключённого, который не мечтал бы сбежать, — сказала Прищепа. — Я поняла: жить они будут под надзором, за высоким забором. А как же с учёбой? Будете возить под конвоем?

— Они не заключённые, — заметил Осипенко. — Будут ходить в ту школу, что рядом. Конечно, с местными придётся налаживать контакт, но думаю — справимся!

— Ваша уверенность меня радует, — сказала Прищепа. — Но чем строже в монастыре порядки, тем изворотливее монахи. За этими ребятами, кроме нашего надзора, есть свой, из местных: Батон, Дохлый, Король и далее по списку.

— Кстати, у меня есть дочь Катя, — сказал Осипенко. — Она тоже будет учиться с этими Батонами, Дохлыми, Шляпиными-Шаляпиными. У меня будут три заместителя. Воспитательной работой займётся Тарабыкин, он же будет вести военное дело. Математику — Римма Александровна, географию — Любовь Ароновна. На первое время уроки труда возьму на себя я. Многие, особенно те, кто помоложе, заявлений пока не пишут — лето, отпуска… но основной костяк уже наметился.

Осипенко замолчал, ему хотелось показать Прищепе, что дела у него на мази, но не смог утаить, что с преподавателями пока не ладилось.

— Меня порадовало, что в нашей школе согласилась работать Мария Андреевна Осмолова, — выложил свой главный кадровый козырь Осипенко. — Мне сказали, что она опытный педагог.

— А я у неё училась, — неожиданно призналась Прищепа.— Мария Андреевна русский язык у нас преподавала. Мне запомнилось, как, начиная урок, она говорила: “Время — лечит, вода — исцеляет, а настоящая поэзия не только лечит, но исцеляет и объясняет многие парадоксы жизни”. И читала нам Тютчева:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймёт ли он, чем ты живёшь?

Мысль изреченная есть ложь…

И, сделав паузу, тут же добавляла: “Совет один, он прост. Учи, шепчи, кричи, но не молчи!”.

Прищепа рассмеялась:

— Многое из её уроков забылось, а эти слова остались. Так что, Николай Михайлович, учите поэзию, она лечит от всех болезней и будет хорошим подспорьем в вашей новой работе. Осмолова — непростой человек. Незамужняя и с большими амбициями...

— Ничего, как-нибудь справлюсь! — сказал Осипенко.

— Как-нибудь может каждый, — усмехнулась Прищепа. — Вы теперь под особым контролем. В том числе и под нашим. Знаете, почему к вам не торопятся преподаватели? Вы для них, как бы это вам сказать… непонятный и непредсказуемый человек!

В голосе Прищепы послышались неприятные для Осипенко нотки, точно она знала про него то, чего он о себе и сам не знал.

— В мои детдомовские времена шутили: ёжик — птица гордая. Но если пнуть, то и она взлетит! — сказал Осипенко.

— Вот-вот, этого и боятся!

*   *   *

…Своё новое жилище Осипенко получил сразу же после назначения на должность. Располагалось оно в старом предместье в здании бывшей женской гимназии. По старинным видавшим виды вышарканным мраморными ступенькам Николай Михайлович поднялся на второй этаж, с непривычки долго не мог попасть ключом в замок. Наконец-то он всё же открыл дверь и, раздевшись, начал осматривать своё очередное жильё. Думать наперёд, сколько же ему придется прожить здесь, не хотелось, ведь чтобы рассмешить Бога, надо поделиться своими планами. Ему сказали, что когда-то здесь была монашеская келья, пять на шесть, прикинул он на глаз, — такой же была хата, в которой он прожил свои первые одиннадцать лет. С любопытством заглянул в ванную, провёл ладонью по холодной гладкой белизне стенок, открыл кран, потекла ржавая жёлтая вода. Он подождал, когда вода очистится, и вновь перекрыл вентиль. “Ничего, жить можно”, — подумал он и прошёл на кухню. На полках уже была расставлена посуда: тарелки, кастрюли, стаканы и чашки — всё, что по его просьбе успела приобрести Олеся Привалова в ближайшем магазине. За те годы, которые Осипенко провел в авиации, он привык к постоянным переездам и к переходящим из рук в руки служебным комнатам и квартирам. “Потому, потому, потому что мы пилоты. Небо наш, небо наш родимый дом”, отшучивался он, когда ему напоминали, что пора, наконец, осесть на одном месте. Осипенко наполнил чайник водой, вскипятил её, заварил чай и начал просматривать “дела”, которые передала ему Прищепа. Смотрел и читал чужое, а виделось свое, в котороё в последние годы он почти не заглядывал.

Из почти забытого он вдруг увидел, как младшая сестрёнка гадала на ромашке, когда их мать отвезли в больницу. “Умрёт, не умрёт! Нет, живой останется!”. И на ее лице появлялась странная, счастливая, улыбка.

Но когда им сообщили, что мать умерла, сестрёнка, даже не до конца понимая, что произошло, неожиданно произнесла:

— Счастливая! У неё ничего больше не будет болеть.

— Господь Бог забрал её к себе. Там ей будет хорошо! — смахнув набежавшую слезу, сказал кто-то из соседей.

После смерти матери их распихали кого куда, сестрёнку дальние родственники взяли в няньки, а его определили в детдом. Больше всего повезло старшему брату, к тому времени он успел закончить школу и поступить в лётное училище.

Почему-то ему вспомнился разговор с Прищепой, как она оборвала его, когда он захотел рассказать о своём приезде в этот сибирский город, как его простила контролёр в вечернем трамвае. Безбилетный пассажир всегда вне закона. Почти каждый в своей жизни наверняка попадал в подобные ситуации. Об этом даже писали песни:

На стыках громыхая, не спеша

Бредёт по рельсам жёлтенький трамвайчик.

В вагоне дремлет черноглазый зайчик –

Святая безбилетная душа.

За пыльным поцарапанным окном

Бесшумное мелькание предметов.

И лепестки счастливейших билетов

Шуршат о чьём-то счастье отрывном...

На том обшарпанном трамвае он доехал до центрального рынка. Прошёлся по рядам, разглядел, что торгуют здесь омулем, кедровыми орехами, кедровой шелухой был усыпан серый вытоптанный асфальт; пожилые, одетые в заношенные стеганые безрукавки женщины предлагали купить какие-то закуски в стеклянных банках, чернявые узбеки продавали урюк, сабзу, яблоки, буряты — творог, сметану, мясо… Сглотнув слюну, Осипенко спросил, как добраться до предместья Марата. Ему показали остановку и сказали, что туда ходит пятый номер. Но разглядев в автобусе кондукторшу, он решил не испытывать судьбу и, расспрашивая встречных, пошёл пешком в это предместье. Почти все улицы города носили фамилии революционеров, но какое отношение они имели к этому далекому сибирскому городу, он не понимал. Через какое-то время по деревянному мосту он попал в то самое предместье, отыскал застроенную деревянными домами улицу Глеба Успенского и начал спрашивать редких прохожих, не знают ли они его брата. Те пожимали плечами и шли дальше. Он обошёл несколько домов, пытался стучаться в деревянные ворота, даже зайти во дворы, где его тут же облаивали лохматые сибирские собаки. Тем временем начало темнеть, и тут на глаза попался старый, заброшенный вагончик. Приоткрыв дверь, в полутьме он разглядел заляпанный засохшей краской деревянный топчан. В вагончике пахло отработанным маслом, пылью и ещё чем-то уличным и заброшенным. На полу валялись окурки, всё та же кедровая шелуха. Он, вытянув ноги, прилёг на топчан и тотчас же заснул. Утром проснулся от того, что замёрз. И ещё сильнее почувствовал, что хочет есть. Осипенко вышел из вагончика и побрёл по улице вверх. И неожиданно наткнулся на вывеску магазина “Продукты”. Зашел, и от запаха свежего хлеба у него закружилась голова. Хлебные булки лежали на прилавке, и, когда продавщица отвернулась, он схватил одну и выскочил на улицу. Криков вслед не было. Вот так в далёком сибирском предместье Марата он воспользовался лозунгом французского революционера, адресованным голодным пролетариям: захочешь есть — бери всё, чтоб не умереть с голода. Тут же за углом, он отломил краюху и сунул её в рот. И вдруг увидел, что к нему идёт милиционер…

Из кутузки его вызволил брат, приехал, подписал какие-то бумаги и отвёз к себе на квартиру. А через несколько дней пристроил в школу фабрично-заводского обучения, где ему выдали форму, обеспечили трёхразовым питанием, и он стал учиться на слесаря. А спустя пару лет брат предложил ему поступить в лётное училище. И надо же — поступил!

“Самолёт — не цель, он всего лишь орудие. Такое же орудие, как плуг”, — писал Антуан де Сент-Экзюпери. После окончания лётного училища Осипенко взял в руки этот плуг и принялся пахать воздушную сибирскую целину. И увидел, что на земле есть много мест, которых не разглядишь с дороги. Он не мог понять, как Михаил Юрьевич Лермонтов, когда ещё не было самолётов, сумел рассказать о незабываемом чувстве полёта в стихах:

По небу полуночи ангел летел

И тихую песню он пел.

И месяц, и звёзды, и тучи толпой

Внимали той песне святой.

Он пел о блаженстве безгрешных духов

Под кущами райских садов.

О Боге Великом он пел, и хвала

Его непритворна была.

Обычно после посадок на таёжных аэродромах первыми его встречали собаки, обнюхивали и, приняв за своего, усаживались неподалёку. Следом подходили люди и, как ему казалось, тоже принюхивались, приглядывались к нему, к его лётной форме. Во всем чувствовалось неподдельное уважение к его профессии. Но в период наступившего слома великой страны его, как и многих лётчиков списали на землю; пришедшим к власти временщикам гражданская авиация стала не нужна, самолёты начали распродавать и разрезать на металлолом.

Сегодня от той лётной жизни у Осипенко осталось личное дело, почти такое же, как в тех тоненьких папочках, переданных ему Прищепой, где на одной странице умещалась вся короткая и непутёвая жизнь его будущих подопечных.

Усевшись на стуле и прихлёбывая остывающий чай, Осипенко через скупые факты чужих, изложенных на бумаге биографий, пытался понять, с кем ему придётся иметь дело. Эти детские биографииё были ни чем иным, как историями болезней малолетних пациентов, он тут же для себя отметил, что, оказывается, у многих из них были родители, а это значило, что придётся иметь дело и с ними. А это меняло дело. Как правило, между ними возникает даже не забор, а стена недопонимания, редкие звонки, короткие раз в год визиты — и всё. Он знал, что на Кавказе нет домов престарелых, там стариков не сдают в надёжные руки, а окружают теплом и заботой в семье. Срабатывает простое правило, как ты относишься сам, так относятся и к тебе; всё сделанное тобой в жизни к тебе и возвращается, добро — добром, зло — злом. Из его детдомовского детства Осипенко вспомнилась одна фраза; на вопрос, почему престарелых родителей бросают собственные дети и почему дети бегут из семей, кто-то из воспитателей, усмехнувшись, развёл руками: одни не понимают всех последствий, а другие не догадываются, что творят своими руками, ну в общем, не прав медведь, что корову задрал, не права и корова, что в лес забрела…

*   *   *

Неожиданно в дверь постучали.

“Кто бы это мог быть?” — подумал он. Открыл дверь и увидел, что перед ним стоит мужчина средних лет.

— Вы Николай Михайлович? — спросил он.

— Так точно, Осипенко Николай Михайлович. Чем обязан?

— Вот, шёл мимо, гляжу, в окошке свет. Решил проверить. Хочу представиться — Людвиг Иван Зигмунтович! Генеральный директор строительной фирмы “Спас”, — бодрым, уверенным голосом заговорил он и, видно, для солидности добавил: — Меня ещё иногда называют “Летучим голландцем”. По национальности я голендр — есть такой народ. Мои предки голландцы переселились в Присаянье из Польши в начале прошлого века. Несколько сот человек...

— Проходите, чего у порога разговаривать, — сделав маленькую паузу, сказал Осипенко. — Сегодня первый раз решил заночевать здесь.

— И без охраны? — пошутил гость, прошёл в комнату и внимательно, точно он сам делал здесь ремонт, оглядел потолок, постучал пальцами по стенке.

— Не подскажете, кто вам это делал?

— Не понял? — Осипенко не был готов к такому вопросу и решил парировать его своим встречным вопросом.

— Да я бы ему руки оторвал! — воскликнул поздний гость.

— Честно говоря, я этим не занимался, — смутившись, сказал Осипенко. — Город нашёл подрядчика, ремонтом занимаются они.

— И сколько же они с вас содрали? — спросил Людвиг.

— Ещё раз повторю, я этим не занимался, — раздражаясь бесцеремонности нежданного гостя, ответил Осипенко. — У меня этим занимается Агнесса Карловна. Вообще-то она преподаватель немецкого языка.

— Тогда понятно! — хохотнул Людвиг. — Знаю я эту фрау. Рашпиль Агнесса Карловна! Из поволжских немцев. Во время войны их выселили в Сибирь. Я желаю счастья вам, счастья в этом мире большом! — неожиданно пропел Людвиг. — По-немецки это звучит примерно так: Кляйне вайсе фриденштаубе флиге юбер ланд, аллен меншен гросс унд кляйнен бист ду воль бекан. Песенка про голубя мира, маленького, беленького, которому все люди желают счастья.

— И что в этом плохого? И мы в школе учили эту песню, — пожав плечами, ответил Осипенко.

— Одно дело желать счастья, но это не значит хорошо разбираться в строительстве! Я не сомневаюсь, что ваша фрау гениальный человек и конечно же может отличить гипс от цемента. Но здесь! — гость вновь постучал по стенке, — нужен не лингвист, а специалист, который знает, что на цемент нельзя накладывать шпаклёвку. Потому что вскоре всё здесь начнёт трескаться и отваливаться.

— Вот что! — Осипенко сделал короткую паузу. — Если нет больше вопросов и претензий к моему жилью, то вот Бог, а вот порог! В лекциях и справках о моих сотрудниках я не нуждаюсь!

— Николай Михайлович, ну чего вы так с ходу меня мордой об стол? — разглядывая Осипенко внимательными, щупающими глазами, точно высыпая на пол картошку, быстро заговорил Людвиг. — Я решил зайти поговорить по-дружески, по-товарищески.

— Не помню, когда это мы успели стать товарищами? Вроде вагоны вместе не разгружали и бетон не замешивали, — пытаясь унять возрастающее раздражение, отрезал Осипенко.

— Ой какой же я балда! — Людвиг хлопнул себя по лбу. — Да вы меня должны были знать. Вагоны мы действительно не разгружали. Но в период вашей летной молодости, я работал в парашютной службе аэропорта. Вы меня однажды даже выбрасывали на парашюте в Усть-Орде. Мы там тренировались. Именно тогда за мной это прозвище и закрепилось: “Летучий голландец”

“Хоть ты и голландец, но могу и сейчас выбросить!” — хотел было съязвить Осипенко, но тут же решил, что это было бы слишком.

— Да пусть её Бог будет всегда с ней с вашей Карловной! — махнул рукой Людвиг. — Я о другом! Вам здесь ещё много работы. Завершить отделку общежития, столовую, мастерские, спортивный зал. Починить, да чего там чинить, придется восстанавливать монастырские стены. За хорошими стенами всегда спокойнее. Я мог бы порекомендовать вам бригаду. Они могут всё. Отделочные, ремонтные работы. Местные называют их немцами. Самое главное — они не пьют. Вы сами сказали — сроки поджимают. Всё сделают качественно и быстро.

— Это только котята быстро родятся, — усмехнулся Осипенко. — Здесь нужны не только рабочие. Школе понадобятся повара, прачки, обслуживающий персонал, охрана...

— Николай Михайлович, дорогой! И я об этом же! Можно сказать, не одну собаку съел. А потом попытались съесть меня, да не вышло. У вас беспризорные и проблемные дети, которых я слышал, вы уже начали собирать. Они привыкли к вольной и привычной по их понятиям жизни. Ну день, ну два под замком, а дальше что? Хороводы с ними водить, в игры играть? Это не та публика. Без надзора не обойдешься. До первого сентября есть ещё время. Их вам надо вывезти из города, придумать какие-нибудь сборы... Я предлагаю вывезти к нам в Присаянье. На это дело деньги вам дадут. Я договорюсь с автобусом. Скажу сразу — не бесплатно. Ваша школа под особым вниманием властей. Есть один нюансик. Маленький, но важный! Началась предвыборная кампания. Нам предстоит выбрать очередного губернатора. Их у нас меняют, как перчатки. Вам бы не мешало правильно выстроить отношения с властью, составить ваши просьбы, требования, пожелания. Нужно, чтоб с вами поработали журналисты, рассказали в газетах и на телевидении о тех проблемах, с которыми вы уже столкнулись. Тогда дело пойдет. Как говорил герой “Недоросля” Митрофанушка, надо научиться “шить в сфете”. Чины и должности — людьми даются, едва сморгнёшь, они и отвернутся. Наймите юриста, хорошего менеджера. Поймите, у вас нет и не будет союзников. Попутчики будут и наблюдатели. Но экипажа, как вы, наверное, мечтаете, — никогда! Здесь другой ситуэйшэн. Говорю, потому что знаю. Я одно время преподавал, даже был директором в строительном техникуме. Усвоил одно: лучше с волками, чем с этой публикой. Люди — плохие или хорошие, они такими не рождаются. Такими они становятся. Ты головой об стенку, кулаком по столу — им до лампочки. Только свой кулак о бабьё и обобьёте. Извиняюсь за тавтологию. Будут сидеть и рисовать отчёты. Человек строит дом, усаживает в него семью, или, как это по-вашему — экипаж, которому вы как командир задаёте курс, высоту скорость. Но вскоре поймёте, что нельзя в одну упряжку запрячь коня и трепетную лань. Николай Михайлович, я слушал ваше выступление о проблемах воспитания неблагополучных детей, после которого вас обозвали последним хохлом империи и засунули в эту спецшколу.

Справитесь — прекрасно, провалитесь — жалеть не будут! Да человеку с вашим опытом и биографией такая жалость ни к чему. На место, которое доверили вам, целились многие. Предлагали и мне. Но лезть в эту помойку...

— Так уж и в помойку? — хмыкнул Осипенко.

— Извините — накипело! — пробормотал Людвиг. — В жизни всё должно стоять на прочном фундаменте. А здесь всё наспех, всё для блезиру. — Людвиг вновь постучал по стенке. — Тут надо было проверить прочность старой штукатурки, не точечно, а по всей поверхности и не наносить новые материалы, пока не устранены все дефекты старого слоя. Старые дома, как и власть, заражены плесенью. А её надо вытравлять. Этому строению более полторы сотни лет. Стены заражены грибком. Их надо было обработать медным купоросом, убить плесень. В этом флигеле во времена Российской империи жили монашки. — Людвиг улыбнулся. — У меня была тетка-монашка. Она рассказывала, что жили скромно по единому уставу и распорядку. Подъем — отбой! Тогда это по-другому называлось. Молились, читали Священное писание. Работали, шили, вязали и ухаживали за огородом. И ели то, что Бог подал, под молитву, что заработали своими руками независимо от чина: капусту, винегрет, хлеб, чай. Во время поста — ели один раз в день. И всё держали в чистоте! Потом здесь была жандармерия, в советское время школа рабочей молодёжи. Во время войны госпиталь, потом снова школа. В последние годы его облюбовали бомжи... Не в обиду будет сказано, в вашей келье не хватает женской руки.

— Спасибо на добром слове! — откашлявшись, сказал Осипенко. — Надеюсь, на сегодня у вас всё?

Людвиг пошарил по карманам, достал визитку.

— Вот мой телефон, — возникнут проблемы — звоните! Кстати, мне сказали, вам баян нужен. У меня есть человек. Он как раз по музыкальной части. Даже свой магазин имеет.

— Уж не Гамлет ли? — спросил Осипенко.

— Угадали! Кто про него вам сказал? — удивился Людвиг.

И не дождавшись ответа, кивнув головой, вышел из квартиры.

Разглядывая оставленную визитку, Осипенко почувствовал, что неприятный осадок от визитёра всё же остался. Он понимал, что, упрекнув Агнессу Карловну, Людвиг метил не в неё, а в него, углядев то, в чём он не хотел признаваться, поскольку, разговаривая с другими, ты не только изучаешь собеседника, изучают и тебя. И видят то, что ты пытаешься выставлять напоказ. Он уже знал, что у одиночества есть цвет, запах и даже привкус. Как, например, в том же остывшем чае, который он оставил на столике. Оно было даже в запахе только что настеленного линолеума, в перепрыгивающих по циферблату стрелках настенных часов, в застывшей тишине, в слабом сиреневом свете ночного неба, которое стояло за окном. И конечно же в этой пока что ещё не обжитой комнате, которая чем-то напомнила ему пахнущий отработанным маслом вагончик для рабочих в маратовском предместье...

Чувство одинокости к нему пришло, когда у него неожиданно и внезапно умерла жена Ольга. Она работала преподавателем в школе, и он запомнил стопки тетрадей на столе, отчёты, бесконечные звонки и её почти всегда усталые глаза. Так и жили, она в школе, он в кабине самолёта. Прятать себя от людей он не собирался, ещё с детдомовских времён привык, что жизнь — улица с двухсторонним движением, как ты, так и к тебе — всё на встречных курсах.

После того как его списали на землю, он заочно закончил пединститут ,и некоторое время ему довелось работать в профтехучилище заместителем директора по воспитательной работе, а после он пошёл работать в комиссию по делам несовершеннолетних. Видимо, там его и заприметили.

“Чем темнее ночь, тем ярче звезды, чем глубже скорбь, тем ближе Бог!” Эти слова Аполлона Майкова на короткое мгновение утешили его, и он пошёл спать уверенный, что в конечном итоге всё устроится.

*   *   *

На другой день Осипенко собрал педсовет. Он знал, для него это проба пера, как начнёшь, так и поплывёшь дальше. Для пущей важности он пригласил своего духовника — отца Дионисия, который был настоятелем храма Успенья Божьей матери в рабочем предместье, где в последнее время Осипенко снимал комнату. Батюшка пришел в рясе с крестом на груди, поглаживая густую, уже успевшую поседеть бороду, присел за стул, разглядывая сидевших вдоль стены учителей, которые начали перешептываться, явно не ожидали увидеть здесь священника.

— Добрый день коллеги! — открывая педсовет, сказал Осипенко. — Хочу представить вам отца Дионисия. Он уже не первый год занимается воспитанием трудных подростков и может поделиться своим опытом. За плечами отца Дионисия училище ВДВ, Афганистан, Чечня, Сирия... Он вам об этом сам расскажет. — Сделав небольшую паузу, он продолжил: — Хочу обсудить с вами несколько вопросов, — и достал заранее подготовленную бумагу.

— Начну с того, что ОБЖ, которое, как вам известно, было направлено на формирование у школьников сознательного и ответственного отношения к личной безопасности и безопасности окружающих, министерство образования заменяет на “Основы безопасности и защиты Родины”. Нам придётся не только обучать, как правильно переходить дорогу, спасать утопающих и быстро тушить пожары. Придется обучать ребят военному делу, умению управлять беспилотными летательными аппаратами, изучать тактическую медицину. Я обратился к своим товарищам из военной академии. Они помогли набросать для нашей школы учебный план, который в общих чертах согласован с нашим управлением народного образования Здесь есть то, что, на мой взгляд, можно взять нам на вооружение. Это: “Историю России”. “Военную топографию”, “Физику в инженерном деле”, “Основы военной службы” и “Английский язык для будущих военных”. Для девочек будут уроки по “Тактической медицине”. Мальчиков будем обучать работе с беспилотными летательными аппаратами. Сегодня это самое перспективное направление. Ребятам будет интересно научиться самостоятельно укрощать и пилотировать летающую птичку. Кроме того, будут историко-культурные, военно-патриотические программы, лабораторные практики, уроки по техническим дисциплинам: робототехнике, компьютерному программированию. Ну, и, конечно же, будем проводить занятия по этике, пению, уроки православной культуры. От себя добавлю: основной упор будет сделан на воспитательную и военную подготовку.

— Николай Михайлович! Всё, что вы сказали, нам в общих чертах уже известно, — перебила его заведующая учебной частью школы Мария Андреевна Осмолова. — Где мы возьмём учебные пособия, литературу по этой военной тематике, и если говорить честно, во всём городе нет таких специалистов и преподавателей.

— Ничего, найдём! — сказал Осипенко. — Найдём среди тех, кто побывал на специальной военной операции. Да, вы правы, всё, что было накоплено в прошлом, мы подрастеряли. Армией стал руководить мебельщик. И что в итоге? Всё придётся восстанавливать. Фактически наша страна находится в состоянии войны со всем коллективным Западом.

— Вы нас здесь не пугайте! — воскликнула Осмолова. — У меня дочь живёт в Америке. Мы с ней переговариваемся по телефону. Она говорит, что американцы, как и раньше, дружелюбны и открыты.

— Мария Андреевна! Неужели вам хочется вернуться в то время, когда в деревнях зарастали поля, люди спивались, а на месте заводов строили развлекательные центры? — перебил её Осипенко. — Неужели вы хотите, чтоб на улицах наших городов, на перекрёстках с автоматами стояли американские патрули! Наше завтра решается здесь и сейчас. Что мы видим, когда приходим в школу? Однажды я зашёл в одну общеобразовательную школу. Смотрю, в туалете старшеклассники. Увидев меня, начали прятать окурки в рукава. Я им — хлопцы, сейчас у вас дым пойдёт не только изо рта, но из задниц. Глянул на стены и увидел нарисованную свастику, — Осипенко перевел дыхание. — У нас в школе такого не будет! Будущее, как известно, бросает свою тень задолго до того, как войти. Спасём школу — спасём Россию! Надеюсь, то, что сегодня происходит на Украине — это сигнал всем нам, близко мы или далеко находимся от войны.

— Ну, знаете, не ожидала, что вы начнёте меня обвинять в том, к чему я непричастна! — пробормотала Осмолова. — Я сама не курю и не переношу дыма. И свастики я не рисовала. Скажите, зачем брать на себя то, чего мы не потянем. У нас в школе будут учиться осо-о-о-бые дети! Ещё раз подчеркну — из неблагополучных семей. А вы им: подъём, отбой, утреннее и вечернее построения. Начнём покупать военную форму, заметьте, будет покупать не государство, а мы сами, из своего кармана. Я вас правильно поняла?

— Поняли правильно! Начнём ходить строем, если понадобится, даже в туалет! — попытался пошутить Осипенко

— Николай Михайлович, вы это серьёзно?!

— Более чем! — подтвердил Осипенко. — И прошу не перебивать меня! Я принимаю командирское решение и буду, в случае чего, нести ответственность! Я, как и вы, не хочу революций. Но кто-то, в конце концов, это должен начать! Всё новое — это хорошо забытое старое. А теперь хочу представить слово отцу Дионисию. Батюшка, благословите нас на святое дело!

Огладив бороду ладонью, отец Дионисий встал из-за стола и, перекрестившись, произнёс:

— Прошу Господа Бога нашего благословить вас, уважаемых мужей и сестёр, на благое дело! Если не возражаете, то в продолжение возникшей здесь дискуссии выскажу несколько мыслей. Наше нынешнее смиренное поведение и навязанная извне демократия — это когда одни ходят по вагонам и поют жалостливые песни, а другие в это время шарят у нас по карманам. Россия, страна наша, сохранилась, потому что мы народ, который трудно поставить на колени. Как сказал поэт:

Мы — народ ванек-встанек.

Мы встаём — так всерьёз.

Мы от бед не устанем,

не поляжем от слёз…

И смеётся не вмятый,

не затоптанный в грязь

мужичок хитроватый,

пока-чи-ва-ясь…

В Послании Иоанна говорится: Бог есть любовь, а пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нём. Господь любит всех одинаково, но каждого в особенности. Любовь многолика, объёмна, у неё нет начала и нет конца. В полной мере она проявляется и видна в детях, в продолжении жизни и в делах наших на земле. В священных писаниях говорится о способности детей услышать Божий призыв и сразу же откликнуться на него. Дети способны почувствовать присутствие Господа нашего в своём сердце и в своей детской душе. Потому что они блаженны и чистые сердцем, и готовы принять все, что видят и что им предлагает жизнь. Я знаю, что в вашей школе будут не только проблемные, но и дети, родители которых в силу разных обстоятельств не могут содержать своих чад. Наша задача — подготовить ребят уже и к той жизни, когда за ними закроются двери школы. Это не только знания общеобразовательных предметов, но и физическая, морально-психологическая, духовная и военная подготовка. Мне довелось служить в десантных войсках. У нас был лозунг: “Никто кроме нас! И кто если не мы!”.

— Батюшка! Что, мы и девочкам скажем: Никто кроме вас! — вновь подала голос Осмолова. — Иногда можно услышать, что душа человека — закрытый объект. Если открылась — заходи, закрылась — не ломись! Толку от того всё равно не будет.

— В армии Израиля служат и женщины. И не пищат, все наравне с мужчинами, — сказал Дионисий. — Обычно при встречах с ребятами я рассказываю, что в школе, которую я заканчивал ещё при Советском Союзе, военную подготовку вёл прапорщик Крысько. Честно говоря, мы его ненавидели и за глаза называли крысой. Но он добился, что “калаш” — автомат Калашникова — я собирал и разбирал с завязанными глазами. Среди нас были и девочки.

— А можно и мне сказать? — поймав взгляд Осипенко, который показал глазами, что пора вводить в бой засадный полк, поднял руку Тарабыкин,

— Извините, для пущей убедительности хочу представить вам Баяра Мэргэновича Тарабыкина, — сказал Осипенко. — Он недавно вернулся из зоны СВО, по ранению, — награждён орденом Мужества. — Осипенко сделал паузу, пока Тарабыкин встал и показал свой рост. — Кроме того, он ещё чемпион мира по горловому пению! Баяр Мэргэнович, прошу к столу!

— Да я коротко, чё тут размусоливать, — смущенно проговорил Тарабыкин. — Перед тем как отправить на “передок”, — мы так называли линию боевого соприкосновения, — с нами была проведена двухмесячная боевая подготовка. Здесь сказали, что в школе нет учебной литературы. Я принесу книжку “Правила выживания на войне”. Они сгодятся и в повседневной жизни. Вот некоторые из них. Наша жизнь — это множество правил и способов выживания. Это у кота девять жизней, а у человека одна, — подняв вверх указательный палец, начал Тарабыкин. — Ребятам надо усвоить, что в жизни нет безвыходных ситуаций. Стараться думать не здесь и сейчас, а думать наперёд, а потом  действовать. Главный демаскирующий признак на передке, а передок у нас сейчас почти везде — это движение. Не надо опасаться своей тени. Но, бывает, что и она демаскирует и выдает нас. Одно из основных правил: не видишь цели — не стреляй! От себя добавлю, там, на передке, идиот с мобильником — сам себе враг. Включил мобилу, жди прилёта. В школе то же самое. Включил — получил замечание от учителя. Телефоны надо запретить на уроках. Ещё — чисто практические примеры. Когда холодно, особенно зимой, чтоб не заболеть, надо обязать детей одевать под снарягу — извиняюсь, под школьную форму — термобелье. Не помню где, я прочитал; зимой в конце войны, кажется в Арденнах, немцы, обутые в сапоги с портянками, болели воспалением лёгких в четыре раза меньше обутых в ботинки и носки американцев. — Тарабыкин глянул на свои ноги, — Носки в ботинках и в берцах в лучшем случае живут три, четыре дня. Старики утверждают, что лучшего, чем наши придуманные ещё Потемкиным фланелевые портянки, ещё никто не изобрел. А ещё хороши вещмешки из палаточной ткани. Лёгкие, прочные, весу в них всего да ничего. И практично. Можно и на голову и под голову. Ещё добавлю: лучший друг на передке — остро отточенная лопатка. Тупой лопатой, как и с тупыми людьми, много не наработаешь. Лопаткой можно быстро выкопать, — лицо Тарабыкина растянулось в улыбке, — пятизвездочный окоп. А ещё она может послужить, как личное оружие, ею можно прикрыть лицо или голову от летящих осколков и камней, даже подогреть хлеб на костре вместо сковороды. Окопался — жив остался! Война войной, а есть хочется и желательно три раза в день. Самое быстрое и сытное — кулеш. Всё, что есть в рюкзаке, в котелок, добавить немного крупы, немного воды и на костёр.

Тарабыкин замолчал.

— К сказанному Баяром Мэргэновичем могу добавить, — прапорщика Крысько, я запомнил на всю жизнь, — сказал Дионисий. — Когда меня призвали, в учебке я был одним из лучших. Сам начал учить молодых сборке и разборке автомата, как правильно целиться и стрелять, как маскироваться на местности. Баяр Мэргэнович прав, на войне, как и в жизни, выживает сильнейший. И лучше подготовленный. Кстати, Крысько позже уехал на Украину. Он и там начал учить военному делу. Хочу заметить, уже против нас.

— Отец Дионисий, то что вы нам здесь с уважаемым Баяром Мэргэновичем рассказали, — интересно, — подала голос Агнесса Карловна — Но мы женщины — учителя. И уже давно не призывного возраста. Детям, особенно мальчикам, ваша лекция была бы к месту. Всё, что вы только что нам рассказали, как соотнести с церковными постулатами. Например — не убий! Вещмешки, термобелье, кулеши, как окапываться и прятаться? В спортивном лагере детям это, наверное, будет нужно. А нам-то это зачем? Николай Михайлович! Это уже я к вам обращаюсь! Вы что, школу в казарму хотите превратить или в военный лагерь? Я послушала — у меня мороз по коже! Мы что, на уроки начнём ходить с сапёрными лопатками и в бронежилетах? Где же мы найдём столько подготовленных преподавателей? Вы сказали, нам понадобится специальная литература, компьютерщики, специалисты по робототехнике. Где их взять?

— Агнесса Карловна! Есть высказывание Бисмарка, что Германию объединил прусский учитель. А русский учитель сделал всё, чтобы победить нацистскую Германию, — сказал Осипенко. — Потому что в кабинах самолётов, на мостиках кораблей были грамотные, хорошо подготовленные солдаты и офицеры. Литературу, в том числе военную, будем искать и заказывать. В старину говорили: математику уже затем учить надо, что она ум в порядок приводит.

— Мы хорошо знаем, какую роль сыграла математика в истории России, — подала голос математик Римма Александровна. — Леонтия Филипповича Магницкого называли Колумбом российского просвещения. Но когда это было? Нужно идти постепенно, изучать то, что освоено, а уж потом лететь на Луну и оттуда передавать всем приветы. Например, замахиваться на беспилотные летательные аппараты. Я читала, что для работы с ними нужна специальная подготовка. Да и сами “птички” стоят немалых денег. Мария Андреевна права, где мы их возьмём? Из игрушек они превращаются в нечто непостижимое, дорогое и опасное занятие. Я не могу смотреть телевизор. Одни убийства, стрелялки и пропаганда жестокости и насилия. И нам предлагают встроиться в этот ряд!

“Картина маслом, — подумал Осипенко, — Людвиг был прав. Школа это тебе не кабина самолёта. Для них я — чужой! Мол, чего ты с суконным рылом лезешь в калашный ряд. Не наломать бы сейчас, сгоряча дров!”

— Уважаемые коллеги! Вот вы и сами начали размышлять и отвечать на те вопросы, которые мы подняли, — стараясь говорить ровно, не повышая голоса, сказал Осипенко. — Мне в своё время говорили: почитай учителя, как родителя. Учение водит, а не учение следом ходит. Будем работать, вместе искать и находить то, что будет помогать делать из ребят настоящих граждан нашей страны. Я предлагаю внедрить в нашей школе новую концепцию. И назовем её — сибирский характер!

— И всё же, я не пойму, что общего между автоматом Калашникова и скрипкой, — не унималась математичка. — Ну, допустим, правописание, орфография, история, алгебра, физика, химия — эти предметы понятны всем. И даже пение под духовой оркестр. Да, конечно, хореография развивает дыхание, чувство ритма, музыка заставляет переживать и даже плакать. А вы нам разбирать автомат, из которого убивают.

Осипенко почувствовал, что заседание педсовета из разговора и знакомства друг с другом начало превращаться в ненужные споры и разборки.

— Прусский король Фридрих утверждал, что переговоры без оружия что музыка без инструментов, — стараясь увести разговор в сторону, ровным и спокойным голосом продолжил Осипенко. — И уж если мы заговорили о духовых оркестрах, то Наполеон в своих мемуарах написал, что в России у него было два злейших врага: русский мороз и русская духовая музыка. Война — дело опасное, и заблуждения, имеющие своим источником добродушие, для неё самые пагубные.

И тут слово попросила Олеся Привалова.

— Давайте послушаем историка о том, что история ничему не учит, но жёстко наказывает за невыученные уроки, — пошутил Осипенко.

— Николай Михайлович, это не я сказала! Это сказал Василий Ключевский, — поправила его Привалова. — История это не набор сказок и мифов, а наука, исследующая прошлое. Для всех, кто приходит в школу, она должна начинаться с близкого, знакомого и понятного каждому ребёнку; собственного имени и фамилии, истории семьи и родословной, названия улицы и города, в котором живёшь. Нам не мешало бы приобрести в школьную библиотеку книги по истории России. Я недавно на книжном развале купила книгу “Защитники земли русской” Какие там имена: Александр Невский, Дмитрий Донской, Михаил Воротынский, Михаил Скопин-Шуйский, Александр Суворов, Фёдор Ушаков, Георгий Жуков...

— Олеся Трофимовна! — прервала её Осмолова. — Вот вы говорите имя, родословная. Не скажете, о какой родословной можно говорить с тем материалом, который поступает в нашу школу? Да они своего имени не помнят. Вместо имён — клички! Ну, допустим, Русланова, Шляпин-Шаляпин, Моцарт куда ещё не шло. Но где там Суворовы и Ушаковы? Одни Дохлые, Матани, Хари и Лярвы. Это же работа не для учителя, а для следователя.

— У каждого, кто поступает к нам, есть имя и фамилия, — чуть повысив голос, сказала Привалова. — И мы не следователи, а педагоги и учителя, которые должны помочь детям стать теми, кем они должны стать.

— Может, я не совсем точно выразилась, но нам следует снять розовые очки и взглянуть правде в глаза, — сказала Осмолова. — Да обычные, общепринятые стандарты нам не подходят. Надо искать новые подходы и вырабатывать новую стратегию школьного обучения. Когда-то и мне хотелось перевернуть мир. Но со временем я поняла, что я ни на что не могу повлиять, а жестокая правда жизни заставляет быть жёстче и требовательнее к себе и к окружающему нас миру. Вы, Олеся Трофимовна, ещё в начале своего пути. Из нас здесь, — Мария Андреевна обвела взглядомвсех присутствующих на педсовете учителей, — хотят сделать спецназ. Да, да — отряд особого назначения народного образования России!

— Мария Андреевна! Да не спецназ мы, а обыкновенные испуганные тётки, которые не знают, с чего начать и куда идти, — возразила Привалова. — Школа даже с приставкой “спец”, не перестаёт быть школой.

— А кто возражает?! — воскликнула Осмолова. — Да мы призваны учить, воспитывать. исправлять и направлять. Но, повторюсь, иногда приходится использовать жёсткие, непопулярные меры. Не следовать, а исследовать тот материал, который поступает к нам.

— Коллеги, давайте успокоимся, — поднявшись из-за стола, сказал Осипенко. — Хочу вас проинформировать, что у нас не спецшкола для малолетних преступников и сама приставка “спец” не более чем фигуральный оборот речи. Спецшколы существуют для больных, слаборазвитых, глухонемых, слабовидящих, аутистов. Официально утверждено название “Общеобразовательный спецколледж “Соколы России” имени Макаренко”. Если кому-то ближе и привычнее, можете использовать слово “школа”. Олеся Трофимовна предлагает для начала вернуть детям те имена и фамилии, которыми их назвали при рождении. И мы с этого и начнём! — И для большей убедительности он стукнул по столу кулаком.

— Это весомый, неопровержимый, я бы сказала, аргумент во всех спорах! — засмеялась Агнесса Карловна. — Позвольте и мне поделиться некоторыми соображениями и наблюдениями из своей практики. Я проработала много лет, мы долго боролись, чтобы получить для нашей школы другой статус: колледжа, лицея. Было даже предложение сделать хотя бы один класс кадетов с военным уклоном. У нас были неплохие достижения, каждый год мы выпускали медалистов. Может, и нам надо начать с того же? Конечно, как и везде, были и будут свои сложности. Это — неуправляемые дети! А ещё хуже, когда появляются неуправляемые родители. Чуть что — кляузы, начинают пугать судами и чуть ли не физическим насилием. Каждый год к нам приходит пополнение молодых педагогов. И что мы наблюдаем? Они на переменах курят в туалетах вместе со старшеклассниками. Кошмар! Вы знаете, вновь принятым учителям назначается одиннадцатая категория. Конечно, как и все, они хотят получить высшую — четырнадцатую. И зарплата побольше, и для собственного самоутверждения. Нагрузка у них восемнадцать часов. Чтоб получить прибавку к зарплате, учителя берут несколько классов, и нагрузка у них возрастает до тридцати и более часов. А это надо провести контрольную, выставить оценки, всё занести в компьютер, написать отчёт. Вот и приходится днём и ночью сидеть, не поднимая головы, и стучать клавишами. А у некоторых — нагрузка сорок часов и более. Это же работа на износ, это — капут!

— Мне всё это знакомо, — мысленно поблагодарив Агнессу Карловну, сказал Осипенко. — Моя жена, Ольга Ивановна, проработала учителем двадцать лет. Её уже нет. Царство ей Небесное! Работать по сорок часов — это действительно капут! Но вымогать деньги с родителей на проверку школьных тетрадей — не позволю! Запрещаю решать классные проблемы со шторами, уборкой и поборами на проведение утренников, школьных балов и вечеров!

— Конечно, своими желаниями мы не прибавим ни день жизни, ни сантиметр росту своему, — вновь взял слово отец Дионисий. — Стучать можно, но лучше не кулаком. Господь даёт испытания сердцу каждому. Он не стоит над нами надзирателем. Самое дорогое в человеке — душа. И дом состарится, и дерево засохнет, и ребенок вырастет и тоже состарится. А Господь даёт нам ощущение вечности. Я пришёл к вам не только читать проповедь. На дворе конец лета. Мы с Николаем Михайловичем договорились с руководством аэроклуба, они готовы обучить ребят парашютному делу и прыгнуть с парашютом. Кто из вас желает поехать, милости просим. Вместе с нами поедут мои прихожане, такие же, как и у вас, ребята.

— Прыгать? Да вы что! — воскликнула Осмолова. — А вдруг не раскроется парашют или кто-то сломает ногу? Это же подсудное дело! Вы гарантируете, что всё закончится благополучно?

— Вы сейчас можете выйти на улицу, запнуться, поскользнуться, порывом ветра на ваши головы может сорвать крышу, — сказал Осипенко. — Для того чтоб человек не запнулся, он должен научиться ходить. А мы должны помочь ему.

— Ещё будут вопросы? — подождав, когда закончит своё выступление отец Дионисий, спросил Осипенко. — Если нет, все свободны!

—      Коллеги! Я вас прошу задержаться на минуту! — попросила Осмолова.

*   *   *

— Хороший разговор получился. Открытый и честный! — сказала Агнесса Карловна Приваловой. — Вы умница, да и все остальные молодцы, — похвалила она. Если говорить кратко, то директор, трансформируя, высказал уваровскую триаду: Народность, духовность и патриотизм! И дал высказаться всем.

— И сделал это, как Кутузов на военном совете в Филях,— сказала Привалова.

— А мне показалось, что он слишком прямолинейный, — подала голос Агнесса Карловна. — Как самолёт!

— Так он и сам говорил, что у самолёта нет заднего хода. Только вперёд! — засмеялась Привалова.

— Таким, как наш директор, надо работать не в школе, — заметила математичка. — Им бы на специальную операцию и командовать там дронами. Пользы больше было бы...

 Не скрыла своего разочарования и Осмолова, она решила встать на сторону обиженных, по её мнению родителей, которых Осипенко поставил на другую сторону баррикад.

— Зачем нам решать за родителей — помогать школе или жить как раньше. Пусть они сами решают. В Москве финансовая поддержка школы — общепринятая практика. Даже на СВО люди собирают деньги, вяжут носки, свитера, сети, и тем самым помогают своим детям, своей стране.

— А кто поможет тем, у кого нет родителей? — спросила Агнесса Карловна и добавила: — Конечно, помогать могут не все. Голую овцу дважды не стригут.

— Целиком и полностью согласна с вами, уважаемая Агнесса Карловна, — сказала Ольга Ароновна. — Действительно, всем нам будет непросто, но мы будем ему помогать.

—      Конечно, будем! — выслушав коллег и подводя итог, сказала Осмолова. — Другого выхода я не вижу. Весь учебный процесс ложится на нас.

*   *   *

Состоявшийся разговор на педсовете обсуждали не только преподаватели.

— Что можно сказать? У тебя подбираются грамотные и квалифицированные преподаватели, — сказал отец Дионисий, когда они вышли из школы. — Всё по делу. Вашему завучу палец в рот не клади. Она хороший оппонент. Умеет отстаивать свою позицию, но, думаю, поработаете — притрётесь!

— Мне её порекомендовали в министерстве образования,— сказал Осипенко.— Причём не просто порекомендовали, а сказали: предлагают её в помощь и поддержку. — И неожиданно замолчал, перебирая в памяти весь только что состоявшийся разговор на педсовете. И даже нашёл за что похвалить себя, что сгоряча не полез на стенку, не стал применять, как иногда говорят, административный ресурс, выбрал верный тон, кого-то поддержал, где-то пришлось повысить голос, а где-то и дать задний ход.

— Батюшка! Вы случаем не на машине?

— На машине, но не на мерседесе, — засмеялся Дионисий. — А куда надо?

—      На “Свалку”. Есть такое место за городом. Может, подвезёте?

*   *   *

Дождь, холодный и мелкий, как сквозь огромное небесное сито, нудно, почти неслышно мочил землю — сеногной, так его называли в деревнях старики. Городская свалка, её ещё называли музеем на “Свалке”, поразила Осипенко с первых же шагов. Он вспомнил, что от самого названия наносило чем-то неприятным и неприглядным, но свернул с асфальтированной дороги, и через лобовое стекло машины его глаза уткнулись в огромные стоящие вдоль опушки леса парусные корабли времён Екатерины Великой. Были они собраны и сколочены из обрезных досок и обзола со всеми бушпритами, рангоутами, фок- и грот-мачтами, фальшбортами, шканцами и такелажем из косых парусов — кливеров. И неожиданно для себя Осипенко вдруг почувствовал себя ребёнком, которого привезли показать огромные в натуральную величину игрушки. Он вдруг припомнил, что именно здесь более двухсот лет назад посреди сибирской тайги на восточных рубежах Российской империи у купца Григория Ивановича Шелехова родилась мысль построить корабли и пересечь на них Восточный океан и заселить русскими людьми берега Алеутских островов, Аляски и Калифорнии. И вот такие же в натуральную величину деревянные корабли с мачтами и такелажем стояли у бревенчатых деревянных башен отстроенного заново казацкого острога. Моросящий дождь и сырость, мокнущие вымпелы как бы подтверждали, что фрегаты готовы хоть сейчас поднять паруса и отчалить от высокого с заостренным верхом забора и пойти в плавание по сибирской тайге. Подвешенные колокола на башнях и сейчас не смолкали ни на минуту, возле которых, несмотря на дождь, толпились посетители; почти каждый хотел подёргать верёвки, чтобы заявить о своём присутствии на этом удивительном месте. А мимо то и дело куда-то в глубину огороженной территории, ревя моторами, заползали огромные, груженные мусором “КАМазы” и “МАЗы”.

Купив входной билет, Осипенко вошёл на территорию заповедного музея и остановился. Перед ним предстала огромная ложбина с танками, блиндажами, траншеями, военной техникой, ракетами и с воткнутыми носом в землю, с чёрными крестами немецкими “мессершмиттами”. А слева, под огромным и длинным навесом стояла старая техника: трактора, полуторки, американские и отечественные джипы, посетители тут же подсказали ему, что всё на своём ходу, заводи и совершай по танкодрому виражи. Под следующим навесом стояла крашенная в чёрное железная конница, а через дорогу напротив выстроилась так же сваренная из железных листов белая кавалерия, тянули луки железные инопланетного происхождения псы-рыцари. Здесь было собрано и выставлено для просмотра всё, что придумано людьми, копирующими свои впечатления из “Властелина колец” и подсмотренных в других музеях металлических фантастических рыцарей. Осипенко поразили ладно скроенные и хорошо сваренные металлические листы, из которых были собраны кони. Сколько же сил, смекалки и выдумки потребовалось, чтоб всё это собрать, установить, покрасить и представить тем, кто придёт сюда сам и приведёт своих детей, чтобы посмотреть на этот железный строй фантастической конной гвардии.

Полюбовавшись и сфотографировав металлических монстров, Осипенко зашёл в ангар, где были разложены бытовые предметы, мебель, хозяйская кухонная утварь, чемоданы, горшки, посуда, стиральные доски, гармошки, гитары, балалайки, баяны, велосипеды, отечественная радиоаппаратура, книги, газеты — всё, что успели и спасти, и разложили по полкам, и стеллажам самолётного по размерам ангара. Здесь не было китайского, немецкого или американского утильсырья — все было советским, крепким и надежным, как русские танки.

Он ходил по свалке бытовых отходов, которые уже не были свалкой, а неким музеем поношенных, подержанных вещей, вспоминал, что какая-то часть сваленных в общие кучи предметов домашнего обихода была и в их доме, он разглядывал табуретки, столы, вазы, алюминиевые вилки, ложки и тарелки, и ему казалось, что он достаёт из памяти своё детство. Среди коллекции настенных часов и ходиков он неожиданно увидел авиационные часы АЧХО, те самые, которыми он в полётах отмерял время, проведённое в воздухе. Здесь был ангар чудом сохранённых вещей, с которыми жили, радуясь каждой обновке, которая появлялась в домах, а теперь за ненадобностью была свезена сюда на свалку. И совсем неожиданно он поймал себя на мысли, что некоторые вещицы он бы с удовольствием взял к себе в свою новую квартиру, например старые граммофонные пластинки и патефон, да ещё, пожалуй, взял бы авиационные часы, чтобы отсчитывать время в новой для себя должности.

Он вдруг вспомнил, что совсем рядом, всего в нескольких километрах от “Свалки”, стояла его бывшая школа фабрично-заводского обучения, её ещё называли “фазанкой”, где он получил свою первую профессию токаря, а на горе — военный госпиталь, внизу у речки тюрьма, в которой, ожидая своей участи, в камере сидел Верховный правитель Российской империи, полярный исследователь, адмирал Александр Колчак. Ему даже не нашлось места на кладбище, после расстрела команда красногвардейцев запихала тело в ледяную прорубь Ангары. Жестокость порождает ответную жестокость...

И всё это было рядом, фактически в одном месте ютилась небольшая по вселенским меркам история освоения Сибири за последние три столетия. Почему-то ему вдруг подумалось, что не надо цепляться за воспоминания и копаться в своем прошлом. Эти воспоминания, как грузило, могли утянуть на дно. Постоянно оборачиваться и смотреть, что у тебя осталось за спиной, все равно что пытаться поймать собственную тень, вроде всегда рядом, держит крепко, но солнышко поменяло свою высоту, или его закрыло тучей, тень скользнула и исчезла. Прошлое держит человека крепко, но почти ничему не учит...

Несколько месяцев назад Осипенко довелось побывать в парке Победы неподалеку от Москвы в Алабино, где был открыт музей 1418 шагов, напоминающих о Великой Отечественной войне, с муляжами, песнями, фотографиями и документальными фильмами, письмами солдат с фронта и музыкой времён Отечественной войны.

Там были муляжи лётчиков, моряков, пехотинцев, кавалеристов, восковые фигуры руководителей антигитлеровской коалиции, с дикторским сопровождением и огромными и качественными фотографиями на стенах. Посетители покупали сувениры, памятные медали, книги, фарфоровые тарелочки и прочие памятные вещички для своих домашних музеев. А ещё ему довелось побывать на киностудии имени Горького, где хранилась одежда, в которую одевали артистов для съёмок исторических фильмов, там же в павильонах хранились предметы быта всех эпох и поколений от монгольских луков Чингисхана до кольчуг тевтонов, в которых наряжали героев фильма “Александр Невский”.

Здесь, на “Свалке” всё было ближе, доступнее и понятнее, всё можно было не только потрогать руками, но и самому надеть на себя военную форму и сфотографироваться на память. И всё это задумал и сделал директор “Свалки” Александр Расторгуев. Не потому, что так было задумано и спланировано, а вопреки всему. Говорят, что его даже чуть не посадили за самоуправство. Но в России так чаще и бывает, сначала убьют, а потом плача целуют...

Оставался еще один неосмотренный барак, где, как ему сказали, можно было сфотографироваться в форме времён Великой Отечественной войны и даже примерить офицерскую форму царской армии, напялить на голову будёновку или казачью кубанку и даже военную каску. Ещё ему подсказали, что здесь, в музее, можно даже пострелять холостыми патронами. Осипенко глянул на часы, до закрытия оставалось пять минут, но он всё же решил зайти в ангар. И не пожалел! На стенках ангара среди знамён и полотнищ всех фронтов от Первого Украинского до Карельского висели винтовки и карабины, отдельно в дальнем углу немецкие шмайссеры, винтовки и пулемёты. А на другой стене ангара были выставлены полушубки и ватники, гимнастёрки, морские бескозырки, шлемофоны танкистов и лётчиков, тельняшки и бушлаты, сапоги и валенки, и даже аккуратно намотанные на деревянные ноги солдатские обмотки и портянки.

Напротив входа в самом углу, почти закрытая длинным столом, одиноко сидела и читала книгу молоденькая девушка. Не сразу Осипенко узнал в ней Юлю Шуструю. Когда он подошёл, она, увлечённая чтением, даже не подняла головы.

— Что, интересно? — спросил он.

Она приподняла голову, удивленно моргнула глазами и, захлопнув книгу, спрятала её под стол. Он успел заметить, читала она “Прерванный полёт” о Владимире Высоцком.

— Надо же, куда ни зайду, там ты сидишь, — сказал Осипенко первое, что пришло в голову.

— А хгде же мне ещо быть? Куда поставлена, там и сижу, — ответила Юля. — Скоро конец рабочего дня. Запру, ключи сдам под охрану и поеду домой.

— Я могу подвезти, — сказал Осипенко.

— Спасибо, я уж как-нибудь сама.

— Юленька! Я — Николай Михайлович Осипенко. Мы недавно встречались с вами у Валентины Савельевны Прищепы.

— Я вас помню, — ответила Юля.

— Вот, заехал к вам, чтобы разыскать тебя и поговорить.

— Говорите, я слушаю!

— У меня есть предложение. А что если я предложу тебе пойти ко мне работать секретарем?

— Не-а. Не пойду! — подумав немного, ответила Юля.

— Чего так?

— Чай подавать?

— Чай тоже надо уметь подавать.

— Если кому надо, пусть приходят сюда, я научу.

— Что, и стрелять научишь?

— И стрелять! Сегодня это даже важнее, чем подавать чай и водить самолёты.

— Водить самолёты тоже надо уметь, — заметил Осипенко.— И учиться не один год.

— Вы же за штурвал меня не зовёте? А раз не зовёте, можно, я пока о Высоцком почитаю.

— Юленька! — Осипенко замолчал, поймав себя на том, что даже со стюардессами, когда они входили для доклада, не прибегал к уменьшительным именам, поскольку по её поведению было видно, что она уже давно не считала себя ребёнком.

— Сколько классов ты закончила? — спросил он и, увидев, как она напряглась, понял, что здесь он для неё вообще-то не директор школы и даже не командир корабля и она не его ученица.

— А вам-то это зачем? — медленным голосом, глядя куда-то в себя, спросила Юля. — Чай подавать образования не требуется. Для вашей школы я уже старая. Мне через неделю шестнадцать будет. Там, где я жила, война, и нашу школу разбомбили. А папку с мамой бомбой убило. Они в Изюм ехали, там у нас квартира была. Позже их там по кусочкам собирали. — Шмыгнув носом, Юля замолчала. Осипенко выругав себя, что сам того не желая своими тупыми и глупыми вопросами он задел то, чего задевать не следовало, и сделал ей больно, не предполагая, что разговор заведет её в такие неожиданные и неприятные воспоминания.

— Какого числа у тебя день рождения? — подождав немного, спросил он.

— Перше вересеня.

— О-о-о! Да мы с тобой в один день родились! — воскликнул он. — Надо же какое совпадение!

— У меня всегда было два праздника в один день, — улыбнулась Юля. — Все в школу цветы несут. И я вроде бы самой себе несу. А сюда меня тетка забрала, а наша квартира до сих пор там. Её на ключ закрыли. Мне два дня назад соседка позвонила, сказала, что в нашу квартиру пришли заселяться вэсэушники. Она им: — Я не хозяйка, надо бы её спросити.

Они ей по-хамски: — Нам треба було заселитися ищо позавчора якию ви нас не пустыте, ми сами выбъемо двери и зайдемо в квартиру. Хлопцы оставыли свои симьи, жинок, шоб десь жить и не пускать сюда кацапов. Мы знаемо, що вона, ваша Юлька, в Москви.

— Соседка не стала меня выдавать и сказала им: Ни, вона у Европи!

— А, так уже у Европи! А ми тут поживемо. Еще рассказала, что они девчат сильничают. — Юля вздохнула: — Это хорошо, что я сейчас здеся, — Юля рукой очертила над головой круг. — На “Свалке”. И мне здесь нравится! Люди приходят, я им оружие показываю. Иногда как бы в шутку напоминаю, что орудие — это последний довод королей! Эту надпись я прочитала на пушках, которые на Бородинском поле возле музея лежит.

— Американцы говорят: “Господь создал людей свободными, но равными их сделал Кольт...” — припомнил Осипенко. — Вот что, голубушка! Напиши заявление в нашу школу. Будешь сыта, одета...

— Миколай Михалыч, я не бездомная и с голода не помираю, — врастяжку, точно ещё не до конца определив для себя, прекратить этот неприятный для неё разговор или продолжить, усмехнувшись, ответила Юля. — К вам я не пойду! У вас там не учителя, а надзиратели.

— Кто тебе об этом сказал?

— Так нормальную школу — школой называют. А у вас спецшкола. Значить, есть за шо её так обзывать.

— Ну, тебе для сведения, она не спецшкола, а колледж, — поправил её Осипенко, неприятно удивленный тем тоном, с каким Юля, даже не откликнувшись на его предложение, повела разговор в нужную для себя сторону.

— Хочу спросить, ты сама села на это место или тебя посадили?

— Села сама! — буркнула Юля. — И не надо, пожалуйста, меня допрашивать! Здесь у нас никто и никого не сажает.

— И что, тебе нравится сидеть рядом с этим железом?

— Это не железо, это оружие. Я уже вам сказала — последний довод людей. Вам этого не понять. Я приехала сюда, где к этому, как вы говорите, железу совсем другое отношение. Здесь же — сфотографироваться на память, показать знакомым, произвести впечатление. И за это платют. Только не своей жизнью. Там же, откуда я уехала, если ты не сумеешь защитить себя, тебя убьют. Насовсем!

Говорила Юля, не глядя ему в лицо, стараясь показать свою взрослость, но получалось у нее плохо, поскольку приходилось прятать глаза, да и чувствовалось, что она повторяет слова других людей.

— И вообще я могу с закрытыми глазами собрать и разобрать автомат, — неожиданно похвасталась она.

— Что, можешь и мне показать? — спросил Осипенко.

Юля глянула на висящие часы.

— Мое рабочее время закончилось. Приходите завтра!

— Я заплачу, — сказал Осипенко. — Как за сверхурочную работу.

— Ладно! Не стану вас разорять, — Юля встала, сняла со стены автомат Калашникова. — У вас есть часы?

— Есть, а зачем?

— Засекайте! Я буду собирать и разбирать на время. И завяжите мне глаза, — протянув ему лежащий на столе синий шелковый платок, попросила она.

Он взял платок, покрутил его в руках, не зная, с какой стороны подойти к Юле. Она забрала платок и сама повязала себе на голову, чтоб он закрывал глаза.

— Я готова! — сказала она. — Засекайте время!

— Хорошо! Давай, я скомандую на счёт раз, два, три! Скажу три, ты — начинай.— Осипенко почувствовал, что и его охватил уже почти забытый мальчишеский азарт.

 Дождавшись, когда на его командирских часах стрелка добежит до верхней точки, он крикнул:

— Два, три!

И мгновенно после его выкрика в руках у Юли залязгали, застучали металлические части автомата, Её руки начали двигаться чётко и быстро, словно пальцы стали неотъемлемой частью автомата.

— Все, готово! — через какое-то мгновение выдохнула она. — Сколько там?

— Двадцать секунд. Даже чуть меньше. Фантастика! — воскликнул Осипенко. — Ну, а теперь сборка. Засекаю! Два, три — пошёл, вернее — пошла! — скомандовал Осипенко, вглядываясь в свои часы на руке. Вновь заклацали, застучали детали собираемого автомата. — Ого-о-о! Двадцать пять секунд, — промычал Осипенко. — Шо она творит? Я в шоке! И где ты этому научилась?

— В военном лагере, когда жила там, — Юля махнула рукой, — на Украине. По сборке и разборке автомата я многих хлопцив обгоняла. Ничего сложного. — Юля смахнула с глаз платок и засмеялась. — Я думаю, вы, Миколай Михалыч, свой штурвал при случае разобрали и собрали бы тоже быстро.

— Штурвалы, к счастью, не разбирают, — заметил Осипенко. — Но их уже начали заменять джойстиками. — Осипенко понял, что разговор поменялся, в Юлином голосе он уловил, как иногда говорят лётчики, перемену погоды и решил торить тропинку, пока она не потерялась. — Как-то лечу из Москвы, — Осипенко согнул руки, точно перед ним вновь оказался невидимый штурвал, — и решил зайти в кабину к моим бывшим друзьям. Мы на слоне, так у нас “Боинг” называют, летели. Захожу в кабину, смотрю, а штурвалов нет. Сидят ребятки на креслах, перед ними голубая, как на экранах компьютера, приборная доска и всё! А привычных для меня штурвалов нет! Чё, спилили? — ткнув пальцем в то место, где им по законам природы полагалось быть, — спросил я. — Где же они родимые, как же вы без них по небу ходите, поворачиваете, поднимаетесь и садитесь на полосу? Ребятки засмеялись и показали мне планшетку вроде айфона. Я из кабины с выпученными глазами выскочил. Чтоб успокоиться, попросил у стюардессы водички.

— Ой, клёво! — засмеялась Юля. — Шоб мни помереть и не встать! Конечно, автомат джойстиком не заменишь. Оружие должно быть простым и удобным. Вообще-то наш “Калаш” знают во всем мире. Здесь приходили военные и рассказывали, что во Вьетнаме америкосы удивлялись его безотказности. Грязь, песок — всё ему нипочем. Говорят, что его даже на флагах разместили. Кажется, в Мозамбике и Буркина-Фасо. У нас ещо один автомат есть — пистолет-пулемет Шпагина был тоже прост. Но требовал ухода и смазки. Иначе мог отказать. Наши бойцы называли его оружием Победы. В диске семьдесят один патрон, вес почти пять килограммов. Вдаришь по голове прикладом, головы фрицев раскалывались, как кавуны. Можно стрелять одиночными патронами и очередями. Хотите я вам покажу? У нас здесь стреляют только холостыми. Боевые категорически запрещены.

— В следующий раз, — сказал Осипенко. — Через несколько дней мы едем на аэродром, будем учиться прыгать с парашютом. Поедешь с нами?

— Я бы поехала, но кто меня отпустит.

— Кто не отпустит?

— Директор.

— Я с ним договорюсь, — сказал Осипенко.

— А шо я там буду делать?

— Как и все, пройдёшь медицинскую комиссию, тебя осмотрят врачи, чтоб здоровье не подвело, будем учиться, а потом будешь учить ребят укладывать парашюты. А в остальное время вместе с нашими девочками и хлопцами чистить картошку и кашу варить. Не разучилась?

— А чего вы с собой свою стюардессу не берете? — неожиданно спросила Юля.

— Какую стюардессу? — удивленно спросил Осипенко.

— Ну, ту, с которой вы приходили к Валентине Савельевне!

— Она не стюардесса! Олеся Трофимовна — преподаватель истории.

— Ой, давайте я вас хоть чаем напою! — неожиданно предложила Юля. — У меня пирожки есть. С капустой. Даже есть черничное варенье.

— О-о-о! Да ты богатая! Не от-ка-жусь, — протянул Осипенко, понимая, что лёд тронулся и нужно соглашаться.

Юля достала из-под стола термос, банку с вареньем, две кружки, надорвала и опустила в кружки чайные пакетики, налила из термоса горячую воду, помешала ложечкой.

— Вам в кружку или будете ложечкой из банки? — уже поменявшимся голосом гостеприимной хозяйки сказала она. — Если хотите, у меня есть ещё мед. А пирожки я сама напекла. Мы здесь всё делаем сами.

— А я знала, что вы ко мне придёте,— поставив перед ним баночку, неожиданно сказала Юля.

— Что, Валентина Савельевна тебе сказала?

— Не-а-а! Я ещё с первого раза знала. Когда увидела вас, ну тогда, у Прищепы. Такими же глазами на меня смотрел мой папка. Но его уже нет. Он на небе. И мама. Я одна за них живу. Остальные смотрят не так. Одни, как на дурочку с автоматом, другие, как на монашку. У людей всё на лице написано.

— А я тебе лучше напишу на бумажке, — засмеялся Осипенко. — Вот мой адрес и телефон. — Осипенко достал блокнот, вырвал листок и быстро начал писать. Ему было приятно, что она сравнила его со своим отцом. Но он-то хорошо знал, отцов много не бывает. В её возрасте нет середины; или всё плохо, или всё хорошо.

Уже не девочка, но ещё не девушка — возраст самый опасный. Может легко попасть под влияние других. Ведь к Прищепе её привезли из ночного клуба, а туда ходят не на детский утренник. И, конечно же, это был не первый бал Наташи Ростовой. Вот она сейчас сдаст на охрану ключ, уедет к себе. Кто её ждет? Чем займётся?

— Вы знаете, а я хочу прыгнуть с парашюта! — неожиданно призналась Юля. — Шоп подо мною разверзлась пустота, почувствовать себя невесомой, висящей на этих парашютных верёвках.

— Стропах.

— И прямо под тобою вся жизнь, прошедшая и будущая, — продолжила Юля. — А каши я вам наварю. И картопли начищу.

— Будешь и у нас вести уроки военного дела, — пообещал Осипенко. — Для начала покажешь ребятам сборку и разборку автомата.

— Шо, у вас в школе хлопцив нема?

— Хлопцы есть! Вот я и хочу посадить рядом с тобой тех, кто у нас есть, завязать им глаза и включить секундомер. Пусть соберут быстрее.

— Здеся на “Свалке” тоже хлопци есть, — улыбнувшись его похвале, сказала Юля. — Которые готовятся здесь к специальной операции, бегают, автобуси захватывают. Штурмовики. Они ходют в нашу столовую. И сюда заглядывают. Иногда мы с ними устраиваем состязание на спор: кто кого?

— И как?

— Есть хлопци, которые делаю лучше меня. Но таких немного. Сердятся, я это чувствую. А некоторые говорят, что готовы взять меня с собой туда.

— Ты бы поехала?

— Кто же мини возьмёт? Ну, можа тильки санитаркой! Те, кто уехали с Изюма, мы с ними созваниваемся. Живут по-разному. Луганские и херсонские получают гумпомощь. Её там “освобождёнкой” называют. Берут, но не хвастаются и не хвалят. Берут, как должное. Родись, крестись, женись, умирай — за всё гроши подавай. Больше всего люди расстраиваются от бестолковости; новая власть ещё не пришла, а старая сбежала. Пока идёт война, там делить нечего. Мне ещо повезло, уехала сюда от войны подальше. Если была бы другая пригодная для жизни планета, я бы и туда улетела...

— Скажи, а кто строил это помещение, — стараясь перевести этот непростой разговор в другое русло, спросил Осипенко и ткнул рукой в сторону высокого потолка. — Я вижу, что этим занимался опытный человек.

— А я знаю, за кого вы говорите! — догадливо рассмеялась Юля. — Это строил Людвих Иван Зихмунтович. Хороший дядечко. Вот вы добрый, у вас всё на лице. Иван Зихмунтович — другой, весь в себе. Аккуратный, как немец.

— Он не немец, он — голландец. Да ещо летучий! — перенимая Юлин говор, засмеявшись, сказал Осипенко.

— Иван Зихмунтович умеет строить. Да вы это и сами видите, — сказала Юля. — Это он мне книгу про Высоцкого подарил. Посмотрите, она в кожаном переплёте, — Юля достала из-под стола книгу, — я узнала — на распродаже за неё кучу грошей можа видгребсти. Иван Зихмунтович из таких же, как я, волонтёров, собрал бригаду, каждому выдал форму, что на мне, и предлагал поступать в строительный техникум. У него там, как он говорит, всё схвачено. Но я не люблю большие города. Я их сторонюсь, они как муравейники.

Слушая Юлю, он неожиданно поймал себя, что давно обыкновенный чай не казался ему таким приятным и вкусным и что огромный музейный ангар, куда при случае можно было бы закатить самолёт, уже не казался ему таким огромным и неуютным.

— А ещё к нам часто приезжает Семен Осипович Плюхин, — вспомнила Юля. — Его в городе тоже хорошо знают. У него антикварный магазин. Чего там только у него нет. Многое отсюда, со “Свалки”. Люди выкидывают, а он подбирает. Ремонтирует, восстанавливает, придаёт вещам товарний вигляд. Некоторые вещи из его коллекции даже у фильмах показывали. — Юля сделала паузу. — Миколай Михайлович! Мне надо поставить объект на сигнализацию и сдать ключи. Здесь нас недавно обокрали. Кто-то уже поздним вечером отключил сигнализацию и из немецкого стенда стягнули бинокль, а ещё ножик. Тоже немецкий, трофейный — гитлерюгент. Лезвие из стали — золинген. Говорили, ими бриться можно. Ещо немецкую опасную бритву. Тоже золинген. Но самое страшное, стягнули немецкий пистолет “вальтер”. Правда, с него, нам сказали, стрелять уже было нельзя. Но ещё в Изюме отец говорил, что “вальтер” стал наградным оружием на Украине. Приезжали из полиции, расспрашивали, как попал пистолет в экспозицию. Нам сказали, что воров до сих пор не нашли. Сейчас пистолеты и револьверы убрали, их надо держать в особо охраняемом помещении.

*   *   *

Приехав к себе в монастырь, Осипенко достал визитку Людвига и позвонил ему.

— А-а-а! Николай Михайлович, — откликнулся Людвиг. — Вечер добрый! Я вас слушаю.

Осипенко тут же по телефону сказал, что готов подписать с ним договор о ремонте помещений, и попросил привести рабочих, чтобы они собрали бревенчатый дом для воскресной школы. А потом спросил, может ли он помочь в приобретении для ребят военной формы.

— Не вопрос, — ответил Людвиг. — Мы всё заложим в смету наших расходов. Вы укажите, сколько нужно комплектов, укажите размеры, рост, объём талии, ну вы всё и так знаете, а мы подберём. Куртки, брюки: синие — девочкам, зелёные — мальчикам. И всё сопутствующее: тельняшки, носки, трусы, майки. А ещё можно форменные тёплые шапки. Их строители любят. Зимой тепло, уши прикрыты. Можем и кроссовки, но за отдельную плату.

— Договорились, я вас жду, — быстро проговорил Осипенко. — Подпишем договор и с вашей бригадой, которая будет собирать бревенчатый дом под воскресную школу!

После разговора с Людвигом он некоторое время сидел, молча удивляясь той быстроте разрешения тех проблем, над которыми он долго думал и которые разрешились одним звонком.

*   *   *

В кабинет к Осипенко вошёл Семён Плюхин. Даже не вошёл, а вплыл с футляром, в котором был аккордеон.

— Говорят: если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе,— бодрым голосом сказал он и протянул руку Осипенко, — Семен Осипович Плюхин. Правда, в народе меня больше знают, как Гамлета. В своё время пришлось прикоснуться и к бессмертному Шекспиру. Да, да, жизнь театр, а мы все актеры. Рад лично познакомиться с героем-лётчиком. Гитлер говорил, что русских зенитчиков надо кормить овсом, а лётчиков — шоколадом. Я сам когда-то по молодости хотел летать. Но плохое зрение подвело. До меня дошли разговоры, что вашей школе нужны инструменты. Вот я хочу показать свой “Weltmаster”. Послушайте, какой звук.

Плюхин вынул аккордеон и заиграл марш авиаторов “Все выше, и выше. и выше…”.

— Сколько? — спросил Осипенко.

— Я знаю, с деньгами у вас туго. Можно сказать, их нет, — щупая глазами Осипенко, — участливым голосом сказал Плюхин. — Говорят, вы собираетесь создать детский хор. У меня по этой части есть кой-какой опыт. Мы бы подумали над репертуаром. Я знаю, что у вас не хватает преподавателей. Я бы мог приходить и заниматься с вашими ребятами... Кстати, у меня неплохая коллекция музыкальных инструментов, одна из лучших в городе.

— Хорошо, — подумав немного, сказал Осипенко. — Но мне понадобится ваша объективка.

— Да я вот весь перед вами! Меня здесь все знают, — раскинув руки, сказал Плюхин. — Я готов помогать вам. Всё, что вы попросите, я постараюсь отыскать. Да и с инструментами мог бы подсобить. Они не новые, но зато какие! И кто на них когда-то играл? Виртуозы: Виктор Логинов, знаменитый слепой баянист Иван Иванович Маланин, Михаил Иванов. Здесь можно посмотреть шире. В городе есть музыкальный колледж. А почему бы на базе вашей школы не организовать филиал, который готовил бы и приобщал ребят к музыкальной культуре. Например, организовать не только хор, но и джаз-банд. Вы даже не представляете, какой будет ажиотаж, и многие состоятельные родители захотят отправить своих чад в вашу школу. У меня есть толковые ребята. Специалисты широкого профиля. Нет, не таджики. Наши. Парни непьющие, спортсмены. Могут у вас в школе и в охране поработать.

— Семен Осипович! Давайте об этом чуть-чуть попозже; соберёмся, обсудим то, что вы нам предлагаете. А сейчас на носу учебный год.

— Хорошо! — согласился Плюхин. — Аккордеон я пока у вас оставлю. Чего я с ним буду таскаться, пусть он у вас будет.

После ухода Плюхина в кабинет к Осипенко быстрым шагом с обеспокоенным и сосредоточенным лицом вошла Осмолова.

— Николай Михайлович! Только что от вас выходил как его, а — да! — Гамлет! — нервным голосом спросила она.

— Да я знаю, Семен Осипович Плюхин — известный в городе антиквар, — ответил Осипенко. — И что?

— Вы у нас человек новый. Многого не знаете.

— Это хорошо, что всего не знаю, — усмехнувшись, ответил Осипенко. — Но обещаю вам, буду стараться! Мне уже известно, что у Плюхина была непростая жизнь — что у него судимость. И что, прикажете на нём крест поставить? Разговаривать и подписывать соглашения — это не одно и то же. Что, прикажете мне запереться и ни с кем не встречаться? Да если ко всему так подходить, то и тех ребят, что мы набираем, надо не к нам, а в другие известные места.

— Здесь — другое! Плюхин всё делает небескорыстно. Везде сует своих людей, у него ко всему подход один: чтоб у нас всё было и нам за это ничего не было!

— А вы мне покажите бескорыстного человека! Где они? Я понимаю ваши опасения. Были его люди, станут наши. Мы же в одной стране живём. Где их одних чистеньких взять?

— Не пойму я вас, Николай Михайлович! Школа — не самолёт! Сюда всех не запихаешь. Здесь другой подход нужен.

— Согласен. В самолёт всех не запихаешь! Не поместятся, — засмеялся Осипенко. — К тому же в самолёт сажают тех, кто купил билет. Что, и здесь прикажете открыть кассу? Купил — заходи! Было время, и я ездил без билетов. Паршивое ощущение, я вам скажу. Вот как бы вы на моём месте поступили? Ну, допустил человек промах? Что, на нём надо поставить крест? Отправить туда, где Макар телят не пас.

— И почему вы такой упёртый — не пойму! — развела руками Осмолова. — Я вас предупредила. Прежде чем собрать нас на педсовет, нам надо было встретиться, посидеть, поговорить, обсудить. Я понимаю, общее руководство школой за вами. Финансы, кадровая политика, общение с министерством образования. Но за учебный процесс отвечать мне. У меня за спиной почти тридцать лет работы с детьми. Для меня репутация — вещь материальная.

— И в чём же она выражается? — спросил Осипенко. — Надеюсь, не в рублях?

— Государство знает, кому и сколько платить! Мне не хотелось, чтоб об нас вытирали ноги, — медленно выговаривая каждое слово, протянула Осмолова.— Вы не знаете, сколько копий мы переломали, когда было предложено ввести основы православной культуры. Мы же многоконфессиональная страна. Агнесса Карловна — протестант, Баяр Мэргэнович — бурят. Олеся Трофимовна — православная. Среди наших детей есть не только русские, но и мусульмане, татары, евреи.

— Не знал, что есть бурятская вера, — заметил Осипенко. — У них, насколько мне не изменяет память, есть шаманисты и буддисты.

— Это я оговорилась, — ответила Осмолова. — Мы же не будем вести уроки православия по желанию родителей или по желанию самих детей?

— Тогда давайте проведем опрос или голосование? — сказал Осипенко. — Главное начать, как у нас говорили во дворе, ввязаться в драку.

— Николай Михайлович, школа не проходной двор. Зачем вы их всех, этих Гамлетов, принимаете?

— Это был не Гамлет. Это была его тень, — пошутил Осипенко.

— Как бы ваши шуточки нам всем не вышли боком, — заметила Осмолова. — Мы всё время будем спотыкаться по мелочам. Вот вы предлагаете ввести уроки труда. Но ребятам запрещены принудительные работы. Даже исписанную мелом доску им запрещено вытирать. Это задача уборщицы или учителя. Более того, когда появились телефоны, они стали всё записывать на видео и троллить слишком требовательных учителей. А потом, когда учителя срывались, они фиксировали на видео и выкладывать в соцсети. Только со мной такое не прошло. Однажды я пришла на урок и сказала: вы знаете так случилось, что у меня нет записанных на видео уроков. Я буду признательна, если это сделаете вы. Но учтите, если кто-то выложит видеосъёмку без моего согласия, то существует статья Уголовного кодекса, и вы можете попасть под неё. И предупредила, что и сама буду вести видеосъёмку.

— Мария Андреевна! Я немножко знаком с молодёжным сленгом: троллить, юзеры, админы, чайники. Есть ещё интересная категория — это абьюзеры. Мария Андреевна, зачем учителя пользуются ими? Что, у нас русских слов не хватает? Закон о защите языка есть, надо его исполнять.

 — Абьюзер произошло от английского слова abuse, что означает оскорблять, обижать, — помолчав немного, вспомнила Осмолова. — Те, кто при общении пытаются навязать своему собеседнику или собеседнице ложное чувство вины, подчинить его своей воле. Скажу честно, такие люди мне не нравятся!

— И мне не нравятся, — сказал Осипенко. — Нужно быть готовым ко всему и не реагировать на провокации. И самое главное; говорить с ними на родном языке так, как бы вы хотели, чтоб разговаривали с вами. У некоторых наших пока что ещё будущих воспитанников уже есть несколько реальных статей Уголовного кодекса. Статьёй и телефоном в руке их не напугаешь.

— Николай Михайлович! У меня, да и не только у меня, сложилось впечатление, что одной ногой вы всё ещё находитесь в прошлом, в своем полтавском детдоме, а другой здесь с нами. И пытаетесь сохранить и даже перетащить своё прошлое в нашу сегодняшнюю жизнь. Но той жизни уже давно не существует, и нет той единой страны, в которой мы родились. Они там живут и как мантру повторяют: Мы це Европа! Да идите вы со своей европой хоть в сортир! Нам-то какое до них дело!? Простите за откровенность, вас за глаза называют последним хохлом империи. Да вы не последний, а первый! Я не пойму одного, чего вы упираетесь и не можете понять: всё — кранты, мы разошлись! Разбежались в разные стороны. Теперь каждый плывет в свою сторону…

— Мария Андреевна! А мы с вами должны плыть в нужном нам направлении. Меня, как директора, больше всего интересует, не куда поплывут все, а куда поплывут наши дети, которых мы взяли под свою опеку...

— А что, у нас с вами есть выбор?

— Есть. И вы это знаете!

Разговаривая с Осмоловой, Николай Михайлович стал ловить себя на том, что перед ним два разных человека, один пытается сохранить некое подобие улыбки, которая время от времени то появлялась, то сползала с лица, но за улыбкой на него смотрели  холодные глаза.

*   *   *

Оставшись один, Осипенко, пытаясь отвлечься от разговора с завучем, включил музыку. Он уже знал, что воспитывать или переубеждать взрослого человека пустое занятие. На словах он может согласиться, но все равно останется при своём мнении. В школе, как и на любом другом рабочем месте есть коллеги, и есть подчинённые. Но кто провёл и определил, где эта грань, где каждый будет придерживаться неких берегов, того образа жизни, к которому привык. У него самого тоже сложились свои привычки, но всего же, чем ты жил раньше, не потащишь с собой?

“Ну, вот и у меня появился собственный кабинет, стол, стулья, кресло, — думал он. — Можно даже погордиться, что попал в него прямо из пилотской кабины. А в итоге произошло то, чего он опасался, выходило, что поменял шило на мыло. Для чего и зачем ему это кресло? Чтобы спорить, убеждать тех, кто не хотел и не желал понимать его, залетевшего в их обжитый и привычный мир”.

На секунду он попытался посмотреть на себя глазами своих коллег. Одинокий мужик, которому уже под сорок. Один, без семьи, с тараканами в голове. Да ещё упёртый! И посмеялся про себя; для того чтоб взглянуть на себя глазами женщин, надо самому стать женщиной? А зачем? Неси в себе своё — мужское, а всё остальное от лукавого. Начнёшь подлаживаться, самого себя потеряешь. Вспомнив, как в запальчивости на педсовете выкрикнул: “Спасём школу, спасём Россию!”. Сказать — легко, а вот как это сделать? Он ещё не знал, что педагогов бесило, что он везде и всюду появляется в заношенной лётной куртке. Им казалось, что он делает это специально, чтоб подчеркнуть свою особость. Конечно, можно было снять её, надеть приличный костюм, стать таким же директором, как и многие его коллеги. Но куртка выделяла его из общего чиновничьего пейзажа. Но если взглянуть глубже, то в ней он был как бы в бронежилете, чтоб никто не посмел догадаться, что там у него под этой скорлупой. И поймав в себе эту мысль, с усмешкой двинул её дальше. “А может, им кажется, что и его вместе с этой курткой пора отвезти на свалку?”

Своё неожиданное назначение Николай Михайлович воспринял, как вызов самому себе, он принял его и, казалось, оборвал все пути назад. Но не всё пошло так, как он задумал. Чтобы смотреть в одном направлении, надо не только любить, но и знать, для чего и кому это нужно. Любовь к делу и любовь к человеку не одно и то же. Научиться отделять зерна от плевел, полезное от вредного дано не всем. Да и делать это нужно не сразу, когда ещё много не разглядишь, а через определённое время, когда вредоносное семя прорастёт и проявит себя. Очутившись в школе, чуть ли не с первых шагов он понял, здесь — другие люди, которые с удовольствием возьмут под козырёк обыкновенным чиновникам. И всё пойдёт тем же чередом, как вчера и позавчера; чего с него, с чиновника, возьмёшь? Николай Михайлович вдруг поймал себя на том, что уже давно не ловил на себе тот предназначенный только ему женский взгляд, не читал никому стихи и давно никому не дарил цветы. Ни дать ни взять, стал как расстроенное пианино, которое без надобности пылится в углу. В последнее время в нём самом поселились и утвердились два слова; отныне он уже даже не человек, а директор школы! И что из того? Наверное, такими же глазами люди смотрят и на Дионисия; раз надел рясу, то поучай, наставляй, читай проповеди и молитвы. Или, как на старшину, с привычными командами: равняйсь, смирно! Шагом — марш!

Осипенко подошел к столу и попросил “Алису”, отыскать вальс. “Алиса” тут же откликнулась, и в комнату приятной теплой волной влетела музыка. Он взял стул и начал кружиться с ним по комнате. И совсем не слышал, как в кабинет вошла Олеся Привалова.

— Николай Михайлович, если вы решили научить танцевать стул, то давайте я вам помогу, — со смехом сказала она.

— Когда заходите, надо постучать! — буркнул Осипенко, приставив стул к стене.

— Николай Михайлович! Проще всего можно разучить танго. Вальс посложнее, вот посмотрите. Правой ногой шаг чуть вперёд и вправо, затем назад и чуть в сторону и поворачиваете свою партнершу, вернее стул, вокруг невидимой оси.

Привалова забрала у Осипенко стул, взяла его ладонь, сказала “Алисе” включить танго из кинофильма “Старые стены”.

Зачем я с вами в этот вечер?

Зачем кружится голова?

Зачем всё чаще наши встречи?

Ведь это море шепчет

Изменчивой волной

Любви слова...

— В танце, как и в жизни, да и в разговоре должен быть партнёр или партнёрша. Давайте ведите, управляйте мною. Музыка задает темп. А вы, подлаживаясь под неё, ведёте партнершу, то есть меня.

— У вас, наверное, есть кому вас вести.

— Представьте себе, я сама веду себя, — засмеялась Привалова.

— Давайте выберем время, и вы поучите меня, — сказал Осипенко. — В молодости не довелось, а потом некогда было.

— С удовольствием! — засмеялась Олеся Трофимовна. — Мне бы хотелось, чтоб танцы стали обязательными в нашей школьной программе. Они ещё только начинают жить. Если научатся петь песни и танцевать, то время они здесь зря не потеряют.

*   *   *

Перед поездкой на полевой аэродром Осипенко вновь собрал преподавателей, обсудить, что сделано и что ещё предстоит сделать за последний день. Вначале он рассказал, что съездил на аэродром, осмотрел старую казарму, в которой им предстояло жить, договорился с начальником аэроклуба Сергеем Рубцовым.

— Он — вертолётчик, мы с ним раньше в одном отряде летали. Сергей сказал, что дал команду персоналу, все знают о приезде школьников и готовы помогать всем, чем могут. Вообще-то помещения они сдают в аренду, — сделав паузу, добавил Осипенко, — и за прыжки им платят. Нынче все хотят зарабатывать; бензин, керосин, амортизация техники, зарплата специалистам, лётному составу. Мы им все затраты возместим. Матрацы, металлические кровати с панцирными сетками у них есть, только надо будет собрать их и расставить по комнатам, где будут жить отдельно мальчики и девочки. Есть душ, есть на чём подогревать воду, — загибая пальцы, начал перечислять он. — Нам надо привезти с собой простыни, наволочки, пододеяльники. Ещё посуду: чашки, ложки, вилки, кастрюли. Ну и конечно продукты.

— Николай Михайлович, у меня есть предложение, — подняв руку, как школьница, сказала Привалова. — Нужно купить крупы: овсянку, гречку, затем тушенку, соль, сахар, приправы; все остальное: картошку, свеклу, огурцы, лук и морковь, хлеб — мы купим в деревне. Недалеко от аэродрома, буквально в двух шагах. Там живёт моя мама. Овощи, картошку, свёклу я возьму у неё.

— Что, решила взять нас на содержание? — улыбнувшись, спросил Осипенко. — Так дело не пойдёт. На халяву мы не привыкли.

— Николай Михайлович прав, нам понадобится бельё, — сказала Агнесса Карловна, — простыни, пододеяльники и наволочки, полотенца. Я знаю, где их можно недорого купить.

— Хорошо, я дам вам денег, — сказал Осипенко. — Вы с Олесей Трофимовной возьмите с собой кого-нибудь из мальчиков, съездите в магазин и купите.

*   *   *

— Олеся Трофимовна, как ваша поездка? — спросил Осипенко, когда они вернулись обратно.

— Всё хорошо, почти всё мы купили. У меня остались деньги. Я вам сейчас занесу.

— Занесёте позже, мне сейчас надо ехать в администрацию, — сказал Осипенко. — Начальник управления просит рассказать, как организован лагерь. К нам в город приезжает комиссия из министерства народного образования Москвы, хотят побывать на аэродроме, изучить наш опыт работы с трудными подростками. Говорят, даже возьмут корреспондентов с центрального телевидения. Первый канал! Чувствуешь, какой резонанс пошёл!

— Да я мигом! — ответила Привалова.

Через несколько минут вновь открылась дверь. На пороге стояла ошеломлённая Привалова.

— Николай Михайлович! А денег у меня нет. Их украли!

— Как украли?

— Я сама не знаю.

— Та-а-ак! Вы их в магазине оставить не могли?

— Нет. Они всё время были в сумочке. Я её сама закрывала. Купила простыни, наволочки, деньги сложила и закрыла сумочку. И ни на минуту не выпускала из рук.

— На чём вы ехали сюда?

— Ехала на такси. А здесь меня ребята встретили и помогли донести.

— Кто встречал? Назовите всех!

— Они к сумочке не прикасались. Взяли только те пакеты, в которых было бельё. Вот моя сумочка. Она до сих пор на защёлке. А внизу она распорота! Где я могла её распороть — не пойму!

— Вот что! Назовите всех, кто помогал вам.

— Федя Шляпин, Мунтян, Петров. Кто-то ещё. Не помню.

— Хорошо! Вытрите глаза и идите к себе, — сказал Осипенко. — Если понадобитесь — вызову!

Первым желанием Осипенко было позвонить в полицию, но, поразмыслив немного, он решил сам разобраться в этой непростой ситуации и постучал по стенке:

— Баяр Мэргэнович, зайди ко мне! — крикнул он.

Не откладывая дело в долгий ящик, Тарабыкин начал вести дознание, поочередно вызывая ребят и расспрашивать, что они видели, когда в школу с покупками приехала Агнесса Карловна и Олеся Привалова. Все пожимали плечами, мол, они ничего не видели и не слышали.

— Хорошо, разберёмся! — пригрозил Тарабыкин. — Я лично руки оборву, так и знайте!

*   *   *

На построение, перед поездкой на полевой аэродром, Юля Шустрая приехала в темно-зелёной в мелкую крапинку военной форме, волосы гладко зачесаны и затянуты на затылке пучком, а плечами серенький рюкзачок. Глаза спокойны, но настороженны, вся собранная, готовая ко всему новому. Это уже была не играющая и разбирающая автомат девушка-подросток, а затянутая широким чёрным ремнём на тонкой талии взрослая девушка. Лицо чистое со вздёрнутыми скулами. Брови, ресницы густые, природные, которые совсем необязательно подкрашивать и выделять тушью, глаза ясные и живые. Она с неподдельным интересом оглядывала своих новых друзей — школьников. Вскоре к школе подъехал автобус, Тарабыкин, выкликивая ребят по заранее составленному списку, посадил всех на сидения, ещё раз пересчитав для контроля, затем дал команду водителю трогаться.

Полевой аэродром был расположен в двадцати километрах от города. Вместе с ребятами поехали и преподаватели: Олеся Трофимовна, Римма Александровна, Ольга Ароновна. Мария Андреевна Осмолова и Агнесса Карловна пообещали подъехать позже, сославшись на то, что им необходимо проследить за ремонтом школы и проверить готовность классов и других помещений к учебному году.

*   *   *

Лагерные сборы на аэродроме вновь начались с построения. Баяр Мэргэнович попросил рассчитаться на первого и второго, затем прошёлся вдоль строя, остановился напротив Шляпина-Шаляпина и, кивнув на его заросшую голову, спросил:

— Сколько лет не стригся?

— Не помню! Вроде бы недавно.

— Хорошо, сейчас острижём и попросим девочек, они из этой шерсти, — Баяр Мэргэнович кивнул на лохматую голову Федора, — тебе свитер свяжут.

Затем Тарабыкин поставил в угол казармы перед небольшим, прибитым к стене зеркалом стул, достал из своей сумки электрическую машинку для стрижки волос и сказал, что прямо сейчас начнет наводить порядок на верхнем этаже молодёжи.

— Баяр Мэргэнович, а вы всех будете стричь? — с опаской спросила Лида Русланова.

— Всех! — подтвердил Тарабыкин.

— Что, в том числе и девочек?

— И девочек! Занимайте очередь. Мальчики направо, девочки — налево. Сколько же я постриг овец — не перечесть! — улыбнувшись, с гордостью сообщил он.

— Что, и всех нас будете стричь, как баранов, или девочкам немного оставите? — вновь поинтересовалась Русланова.

— Ребят буду стричь налысо, а вот девочкам чуть-чуть, для красоты, оставим.

— Ничё себе! Умереть не встать! Нас пугали колонией, небом в решётку. А тут отрежут башку и не спросят, — протянул Моцарт.

— Отставить разговоры! — прервал его Тарабыкин. — Если она у тебя есть, то она должна быть прибрана. Чтоб вши не завелись.

— Баяр Мэргэнович, а у вас ножницы есть? — неожиданно поинтересовалась Юля Шустрая. — Я бы вам помогла. Меня учили стричь, и я даже одно время подрабатывала.

— Они у меня в сумке. Давай, помогай! Пусть девочки идут к тебе, а остальные ко мне. А после все в баню! — сказал Тарабыкин. — Ну, кто пойдёт первым? Может ты, Федор?!

Шляпин-Шаляпин покрутил по сторонам головой, поплевав в ладонь, пригладил свои космы и, вздохнув, уселся перед зеркалом. Зажужжала бритва, и через минуту его голова стала напоминать большую тыкву.

— Вообще головы, как и руки перед едой, надо мыть! — заметил Тарабыкин. — Давай, Федя — в душ! И все, ну те, кто подстригся, топайте за ним, душ вон там — за самолётной стоянкой, вода тёплая, я проверил. Возьмите с собой полотенца и мыло. Мальчики вперёд, девочки попозже.

После санитарной обработки и душа Тарабыкин завёл ребят и девочек в казарму, где им предстояло жить, и начал раздавать матрасы, одеяла и подушки.

— Прошу отряхнуть и выхлопать их от пыли. Они уже не первой свежести. Бельё — на столе, каждому отдельный комплект: наволочки, пододеяльники и простыни.

— Могли бы сказать и пораньше. А то мы помылись, а сейчас вновь пыли наглотаемся, — сказал Моцарт.

— Прекратить разговорчики! — остановил его Тарабыкин.

Юля Шустрая собрала остриженные волосы в пакет, затем стала показывать, как правильно застелить кровать, чтобы закутанные в простыни и одеяла матрацы лежали, как по линеечке — с прямыми углами по сторонам.

— И где ты этому научилась? — удивился Тарабыкин.

— Раньше, когда я жила ещё там, в Украине, мы ездили на сборы.

— Молодец! Назначаю тебя старшиной. А в помощники тебе назначаю Моцарта. Будете ответственными за чистоту в казарме. Всем остальным после заправки кроватей — на кухню, будем чистить картошку!

*   *   *

— Юлька, ты шибко не суетись! — сказал Моцарт, подождав, когда Тарабыкин уведёт всех из казармы. — Тебе что, больше всех надо?

— Ты что, глухой, нам сказали навести в казарме порядок; сделать влажную уборку, подмести и протереть спинки кроватей. Баяр Мэргэнович обязательно проверит. Налей в ведро воды, смочи веник и подмети пол.

— Тарабыкин мне не начальник, — усмехнувшись, сказал Моцарт. — А ты и подавно!

— Что, уже начал грубить? — спросила Юля.

— Как говорил мой дед; всё временно и проходяще,— зевнув, сказал Моцарт. — Чего зря пылить и суетиться? Ведь мы не знаем, сколько здесь пробудем.

— Что, уже надоело? — спросила Юля.

— Нет, здесь клёво! Тепло, светло и мухи не кусают. К тому же покормили и даже подстригли. Ещё бы закурить! Скажи, а у тебя, случайно, сигарета не найдётся?

— Я не курю и тебе не советую! — отрезала Юля.

— Выходит, ты во всём положительная? — съязвил Моцарт. — Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт! Все беспокоятся, советуют, не жизь — ма-ли-на!

— Вот что, малиновый! — Нагнувшись, Юля подняла из-под кровати Моцарта окурок. — В спальне всегда должно быть прибрано, особенно под кроватями. У нас говорили: чисто не там, где подметают, а там, где не засирают! И ещё: какая ваша кровать, такова и ваша жизнь!

— Есть и другие приметы. — Моцарт почесал затылок. — Говорят, нельзя хранить деньги в комнате. Без денег — сон крепче.

— Это чтоб не украли? — спросила Юля. — Мне здесь сказали, что кто-то из вас разрезал сумочку у Приваловой.

— Кто сказал? Я б ему морду набил!

— А вот угрожать и хамить не надо! — заметила Юля. — Вообще-то есть и другие приметы. Если кошка выбрала для сна кровать своего хозяина, то это подтверждает, что он добрый человек. Зеркала в спальне быть не должно, особенно напротив кровати. Иначе человек будет постоянно болеть, оно заберёт все силы и здоровье.

— Да у меня здоровья хоть отбавляй. Хочешь, давай померимся на руках.

— Давай! — быстро согласилась Юля.

От удивления лицо Моцарта вытянулось, он не ожидал, что она вот так быстро согласится.

— Вообще-то я с девчонками не связываюсь, — протянул он. — Много надо! Вот ты сказала, что жила в Изюме? Что там много сушёного изюма. Откуда такое название?

— Нам в школе учительница по истории рассказывала, что название пошло от горы Кремянец-Узюн, — сказала Юля. — Его построили для контроля над дорогой и назвали Изюмский окоп.

— Значит, ты приехала из окопа?

— Я приехала из нормального русского города!

— Я сижу на дне окопа

и имею бледный вид.

У меня промокла жопа.

Потому что моросит.

Дождик, дождик!..

Кривя губами, пропел Моцарт и расхохотался.

— Сам ты жопа! — не сдержавшись, отрезала Юля. — Ну, чего расселся? А ну — встать! Бери веник. Не возьмёшь, я тебя быстро научу, как им можно без дров картошку жарить!

— Скажи, Юль, а ты правда слышала, как стреляют по городу? — уже примирительным голосом спросил Моцарт.

— Не только слышала, но и видела. Как вэсэушники прятались за домами. Потом пришли наши. У одних жёлтые повязки на руках, а у других — красные. Не сразу разберёшь, хде свои, а хде чужие!

— В меня тоже стреляли, — вздохнув, признался Моцарт. — Два раза. Но я сумел убежать. За мной бандеровец гнался. Только без повязки.

— Что, они и здесь есть? — удивленно протянула Юля.

— Конечно, есть! Только запрятанные. — Моцарт замялся. — У меня до сих пор мороз по коже. Только ты никому не говори.

— Брешешь ты? Просто так стрелять не будут. Значит, что-то натворил?

Моцарт внимательно глянул на Юлю и почесал нос.

— Послушай, может, у тебя где-то “бычок” завалялся?

— Ещо чего! — протянула Юля. — Крепись, хлопец. Может, атаманом будешь!

— Да я и так атаман! — засмеялся Моцарт. — Пан атаман Грициан из Нахаловки. Там я родился, но почему-то не пригодился.

— Какие твои годы? — сказала Юля. — Давай не болтай, а подметай. Хоть в этом от тебя польза будет.

*   *   *

К обеду на аэродром вместе с Осипенко приехал Людвиг, они привезли полиэтиленовые пакеты с военной формой. Как старую знакомую Иван Зигмунтович обнял Шуструю.

— Вот уж кого не ожидал здесь увидеть! — удивленно сказал он. — Что, и тебя запрягли в эту школу?

— Меня запрячь сложно,— засмеялась Юля. — Я сама кого угодно запрягу. Мне здесь нравится. Хочу, как и все, прыгнуть с парашютом.

Тарабыкин построил школьников, строевым шагом подошел к Осипенко.

— Товарищ директор! Личный состав школы обживает место нового проживания и готов к дальнейшему прохождения занятий. Старший сержант Тарабыкин.

— Вольно! — скомандовал Осипенко и начал вызывать будущих воспитанников по списку. Людвиг доставал из машины комплекты с форменной одеждой, торжественно вручал школьникам, те разворачивались и вновь становились в строй. Потом все начали примерять на себя одежду.

*   *   *

После обеда Осипенко повёл ребят осматривать специальные тренажёры для начинающих парашютистов.

Вполне довольный хорошим началом дня, он вдыхал в себя степной, напоенный свежескошенной травой воздух, вспоминал лучшие мгновения своей молодости, когда вот так же впервые, как и ребята из его школы, приехал на этот аэродром, чтобы сделать свой первый в жизни прыжок.

И тогда здесь же на этой же стоянке в линеечку стояли всё те же кукурузники. В тёмно-синем форменном комбинезоне инструктор парашютной службы аэроклуба начал показывать ребятам специальные тренажёры, парашютную подвеску, некоторые из учеников даже попытались надеть её, затем, привязав ноги и руки, покрутился на специальном приспособленным для тренировки вестибулярного аппарата колесе.

— Что можно пожелать тому, у кого после прыжка из самолета не раскрылся парашют? — спросил Шляпин-Шаляпин.

— Чтоб земля была ему пухом, — засмеялся Моцарт. — Говорят, лётчики не любят доверять свою жизнь тряпке.

— Тот, кто боится прыгать, сам становится тряпкой, — сказал инструктор.

Рядом с тренажерами стоял старенький Ан-2, который был учебным, приспособленным для ознакомления и тренировок начинающих парашютистов. После небольшой лекции на ребят надели парашюты, завели в самолёт, затем по команде один за другим они начали подходить к входной двери и прыгать на землю. Юля Шустрая, собрав у ребят почти все их телефоны, начала фотографировать. Заодно сфотографировали и её.

После ознакомительных тренировочных прыжков инструктор повёл в квадрат, где им должны были рассказать конструкцию самого парашюта и правила его укладки.

Николай Михайлович на минуту задержался в самолёте. Оглядев пилотскую кабину, он протиснулся на командирское кресло, которое и креслом-то назвать было сложно, для восемнадцатилетнего ещё куда ни шло, но ему сегодняшнему оно было тесновато. Сев за штурвал, он оглядел знакомые приборы, которые он мог вспомнить даже ночью с закрытыми глазами. Столько лет они были самыми верными его помощниками: авиагоризонт, вариометр, указатель скорости, чуть выше, меж двух опущенных вниз красных рычагов для сброса аварийного люка, на своём привычном месте торчал “бычий глаз”, так шутя, меж собой, пилоты называли вращающийся на оси круглый магнитный компас. За лобовыми стёклами на крутом капоте, как пижону кепка, был надёрнут квадратный воздухозаборник. На секунду он вновь ощутил под собой грохочущую, вибрирующую бочку с огромными вращающимися на носу лопастями.

“Неужели я столько лет садился в эту тесноту, часами, а иногда месяцами, день за днем терпел оглушительный грохот поршневого мотора и даже гордился, что именно мне довелось управлять этим железным конём, — думал он. — И всё по таёжным деревням и посёлкам, чаще всего над тайгой. Вспомнилось, как иногда при полётах в морозные зимние дни,ему приходилось поочередно отогревать пальцы, засунув руки в унты. А после посадок оставлять самолёт на стоянке на ночь и таскать в теплую техничку тяжеленный самолётный аккумулятор.

А после посадок на засыпанные снегом площадки и предполагаемой стоянки приходилось выносить круглую заглушку и затыкать ею маслорадиатор, чтоб не замерзли чувствительные к морозу соты. Ну вот, долетался до директора школы, — усмехнулся он. — Кто бы мог подумать?”

*   *   *

— Николай Михайлович, это хорошо, что ты уговорил Шуструю поехать с нами, — кивнув на Юлю, сказала Привалова. — Девка — огонь! Всех накормила, посуду помыла. Но с характером. Девчонки за нею как привязанные ходят. Да и мальчишки слушаются её. Я сегодня не узнала Моцарта. Он для неё воду носит и пол моет. Кто бы мог подумать!

— Это хорошо, что они отключились и на время забыли, что не надо притворяться и прятаться, — сказал Осипенко.

— Да, детская душа — пластилин, что вылепишь, то и будет! — согласилась Привалова.

— У наших в пластилине ещё много ржавых и загнутых гвоздей. Попробуй выковырять! А сейчас собери ребят и топайте в подсобку. Надо почистить картошку. В лётном училище мне приходилось сидеть на кухне и чистить до самого утра. Бывало, сидим, анекдоты травим, на гитаре играем. Общая работа — лучшее лекарство от безделья. Нас теперь здесь вон какая команда! А завтра ещё приезжает отец Дионисий с ребятами. Они тоже будут жить рядом с нами. Надо их встретить, накормить и показать, что мы — школа!

— Николай Михайлович, мы всё сделаем. Я попрошу Шуструю, она организует ребят, — сказала Привалова. — А на ужин сегодня будет гречка с тушёнкой.

*   *   *

— Когда писали заяву в школу, то нам обещали самолёты, научить укладывать и прыгать с парашютом, — постукивая ножом о бачок, сказал Моцарт.

— Кожедуба к нам привезти, — припомнил Шляпин-Шаляпин.

— Не ври! Кожедуба не обещали, — перебил его Мунтян. — Его уже давно нет. А насчёт картохи? Так есть что-то надо...

— Ты её только сырой не жри, — съязвил Моцарт.

— Ещё одно слово, и я запихаю тебе её в задницу, — огрызнулся Мунтян.

— Это будет последним, что ты запомнишь в этой жизни, — протянул Моцарт. — Пихала! Да я не таких по стенкам размазывал!

— Ребята, а ну прекратите орать! — повысив голос, сказала Шустрая. — Устроили базар. Вон начальство идёт.

В подсобке появился Тарабыкин.

— Что за крик, а драки нет? — спросил он. — Так дело не пойдёт. С такой работой вы здесь точно ночевать будете.

— Так стимула нет, Баяр Мэргэнович!

— Чего-чего? — переспросил Тарабыкин.

— Нам бы сюда гитару. Картошка быстротечна, музыка — вечна.

— Петров. Вот тебе ключи. Принеси гитару! — распорядился Тарабыкин.

Через некоторое время Петров принёс гитару.

Моцарт выхватил у него гитару и, ударив по струнам, запел:

Мой папа — пьяница,

За рюмкой тянется,

А мать уборщица.

Какой позор!

Ночь надвигается,

Фонарь качается,

И лишь картошечки.

Здесь целый двор…

— Про картошку есть много песен, — сказал Мунтян и выкрикнул речитативом:

— Нам бы Богу помолиться

От картошки удалиться.

От неё не мил нам белый свет…

Моцарт перебил Мунтяна:

— Самолёт летит,

Мотор хлопает.

Там Мунтян сидит,

картошку лопает...

— Ребята! Давайте чистить. Быстрее закончим, будет больше времени на репетицию, — сказала Юля. — Олеся Трофимовна сказала, что надо ещё подготовиться к концерту. Например, разучить стрит-данс или ламбаду.

— Так тебе и дадут! — сказал Моцарт. — У нас здесь всё строем.

— Не кажи глупостей! Танцы никто и никогда не запрещал.

— Ты сказала — ламбаду? Агнесса Карловна говорит, что это неприличный танец, — сморщив свой тоненький носик, сказала Гагарина. — Мол, вертят друг перед другом задницами.

— Я вам покажу, как правильно её танцевать, — Юля привстала и, не сходя с места, сделала несколько движений. — Говорят, в Бразилии её все танцевали.

— В этой самой Бразилии, я читал, танцуют самбу, — сказал Моцарт. — А ламбада устарела! Её, наверное, помнят Осмолова с Карловной, когда по молодости тусили. Ну, может, Осип танцевал, когда пацаном жил на Украине. В нашей спецухе — особая зона. Ретро называются; песни, так только революционные, танцы — индейцев.

 — Ты, индеец, ври, да не завирайся! — оборвала его Юля. — Миколаю Михалычу ламбада нравится. Он сам говорил.

— Ну, если сам, то танцуй на здоровье, — махнул рукой Моцарт. — А ещё бразильцы классно играют в футбол. Почти всегда лето с утра и допоздна, танцуют и играют в футбол: Весь мир знает ихних футболёров: Пеле, Гарринчу, Неймара. Я читал, все они выросли в фавелах — так называют у них трущобы. Например, Гарринчу бразильцы называли радостью народа. У него одна нога была короче другой, аж на полметра.

— Всё ты врёшь! — вновь перебила его Юля. — У него левая нога была короче, но всего на шесть сантиметров. Был он индейцем. Но как игра-а-ал! Мог в одиночку обыграть любую команду. Был даже знаменитее самого Пеле — короля футбола.

—Откуда ты это знаешь? — удивлённо протянул Моцарт.

—Ему платили бешеные бабки, — перебил Моцарта Мунтян. — Но все, что Гарринча получал, он тут же спускал. Платил за всех, кто приходил и садился к нему за стол. Был добрым, простодырым и щедрым.

— А ещё писали, что он любил женщин, — добавил Моцарт. — Почти всех, кто попадал ему на глаза. От них у него было куча детей.

— Кроме индейцев, там ещё есть негры! — шмыгнув носом, сказал Шляпин-Шаляпин. — Но большинство негров живут в Америке. Их раньше там угнетали. Об этом даже песни есть.

— А можно, я лучше вам спою военную, — сказала Русланова.

— Вот закончим, тогда и споёшь, — сказала Шустрая.

— Хотите, я вам расскажу, как я попал сюда, — вновь постучав ножом о бачок и тем самым заставив всех повернуться к себе, сказал Моцарт. — Так вот, у нас на улице всеми заправлял Король. Недавно он предложил мне подзаработать, стащить из вагонов коробки с телефонами. Делали мы это просто. Садили огольца, вроде меня, на длинный шест и запихивали в верхнее окно вагона идущего состава к воротам мелькомбината. Железнодорожный путь там изгибался, и машинист не мог видеть всего состава. Так вот, меня запихивали, я быстро сбрасывал коробки на землю и прыгал следом. На этом и попался. Охранник выследил, стрельнул пару раз, затем догнал, попинал и сдал в милицию. Мог бы и убить, но Осип помешал.

— Опять брешешь! — неожиданно перебила его Шустрая. — Ты мне всё по-другому рассказывал.

— Тебя что, за язык тянут, — буркнул Моцарт. — Лучше бы помолчала!

— А зачем полез в вагон? Что, тебе есть было нечего? — спросила Шустрая.

— Ну, полез. Мне Король денег пообещал.

— Вот дурачок, мог бы и срок схлопотать, — сказал Шляпин-Шаляпин. — И даже пулю. Время сейчас вон какое. Но давай рассказывай дальше. Интересно.

— Так вот, привезли меня в “обезьянник”, — продолжил Моцарт. — Гляжу, сидят такие же, как и я, пацаны. Один из них грит мне: “Воды принеси, ноги помыть!”

“Вы что, больны и ходить не можете?” — удивился я.

Он ухмыльнулся, нехорошо так. Я развернулся и пошёл к своему топчану. И слышу крик в спину: “Берегись!” Я оглянулся, в меня летит табуретка. Я пригнулся, но она всё же задела плечо. Поднял голову, ко мне бегут двое. Подлетают, я их по одному на пол, — Моцарт, сжав кулаки и выставив их перед собой, повёл плечами. — Гляжу, ещё бегут. Один парнишка, который крикнул, рядом встал, мы стали отбиваться. Кто-то вызвал ментов, все по углам. У нас и у них фингалы под глазами. Били-то друг друга по-настоящему.

— Правильно: дураков и в алтаре бьют, — тихо, чтоб не услышал Моцарт, съязвила Русланова. — Тоже — герой нашёлся!

— Но здесь же тебя не бьют? — сказала Юля.

— Не бьют! — согласился Моцарт. — Попробовали бы! Я бы тут всю казарму разнёс. Но картошку чистить заставляют!

— А ты привык, чтоб тебя обслуживали? — спросила Юля. — Пришёл, сел, поел, попил чаю и пошёл по своим делам. Надо потрудиться.

— Вот что, ламбада! Ты лучше иди и крути задом. И не читай мне мораль! — сказал Моцарт. — И не строй тут из себя целочку.

— Хочешь, чтоб уже я тебе фингал поставила? — сжав губы, протянула Юля.

— Я с девчонками не связываюсь, — дал задний ход Моцарт. — У вас на уме одно — танцы, шманцы, обжиманцы.

— А у тебя вместо мозгов — жеваная бумага!

— Но, но! Ты осторожней на поворотах. Можешь и схлопотать, — буркнул Моцарт, но сделал это как бы по инерции, чтоб не потерять лицо.

*   *   *

— Николай Михайлович, я давно хотела поговорить с вами, — сказала Агнесса Карловна, застав Осипенко одного в комнатке, которую он на время приспособил под свой походный кабинет. — Вот вы, как и я, пошли учиться ещё в советскую школу. И все наши впечатления несём оттуда. Но её сегодня нет, мы уже давно живём в другой стране. Наши взгляды, формирование детей по-настоящему начинается со школы, даже, возможно, с детского сада. Деньги, потраченные на образование, никогда не пропадают даром. И что мы сегодня имеем? Зарплата учителей мизерна и, я бы сказала, оскорбительна. Появилось ЕГЭ и прочие новшества. И всё это пошло от известного всем нам бывшего министра просвещения Андрея Александровича Фурсенко, Однажды он по телевизору заявил: вся Европа, да и весь мир меняется, а мы всё продолжаем или пытаемся вырастить творца. Я процитирую министра: недостатком советской системы образования была попытка формировать человека-творца, а сейчас задача заключается в том, чтобы взрастить квалифицированного потребителя, способного квалифицированно пользоваться результатами творчества других. Говоря языком улицы — паразита! Мол, надо идти в ногу со всем миром.

— Вот за эти слова его в Красноярске студенты забросали тухлыми яйцами, — усмехнувшись, сказал Осипенко.

— И что из того? — вздохнула Агнесса Карловна. — От его новшеств школа только потеряла. Нам объявили, что теперь мы не воспитатели, не учителя, а обслуживающий персонал. Раньше мы могли проверить у ребят сумки, могли похвалить и даже приласкать их. Но и строго спросить, если что случилось, пригласить в школу родителей. И что видим? Дети начали хаметь, а ещё больше начали хаметь родители. Теперь учитель оказался бесправным. Страна, вернее дети, получают не аттестат зрелости, а справку о своей безграмотности. Дошло до того, что новый министр, на открытке поздравляя педагогов, написал: “Поздравляю с празником!” Куда дел или пропустил букву “д”, непонятно? Раньше факультатив был три часа в неделю, теперь всего один. Что можно сделать за один час? Медики говорят, нельзя перегружать детей. Исчезли или были сокращены основные предметы: математика, химия, история и главное — русский язык. Помчались галопом по европам! Убрали из школьной программы два важных предмета: черчение и астрономию. Ввели ОБЖ и программирование, вместо уроков православия — мировую художественную культуру и уроки православной этики. Как-то к нам с проверкой пришла из гороно дама. В конце своего выступления, представляя нового директора, сказала. “В нашем полке прибыло!” Мы чуть под стол не полезли. Полке или полку? Может, сейчас так и надо? Не знаю!

— Агнесса Карловна, я не министр, а всего лишь без году неделя официально числюсь директором. Ну, выслушаю вас, и что изменится? Перевернуть или вернуть старое, проверенное, мне не дадут, А если полезу — покажут на порог! Думаю, что именно от своих коллег встречу самое яростное сопротивление. И вы, как опытный педагог, это понимаете.

— Главное, Николай Михайлович, не допускать ошибок. Вот вы попросили меня проследить за ремонтом в школе. Я, как дисциплинированный человек, взяла под козырёк. Но это же не моё дело! Я лингвист, а не строитель! Далее: учить удалённо — это фикция, можно сказать преступление. У нас обеспеченные дети, вернее их родители, покупают оценки в аттестате. Затем троечники заканчивают институт и там покупают дипломы. Страшно, когда покупают медицинский. А после со спокойной душой отправляют больных на тот свет. Я вижу, вы хотите поменять, приспособить учеников, да и нас, педагогов, к реалиям времени. Идёт война, здесь пощады от наших оппонентов или, говоря военным языком, врагов — не жди. Сил вам и терпения, вот что я вам пожелаю.

— Спасибо, Агнесса Карловна, за разговор, — вздохнув, сказал Осипенко и, улыбнувшись, добавил: — Чувствую, что мне следует подучить грамматику.

*   *   *

Неожиданно выяснилось, что запаса продуктов, которые они привезли из города, могло хватить ещё только на пару дней.

— У меня есть предложение, — сказала Агнесса Карловна. — Надо позвонить в администрацию города.

— Что, они привезут нам картошку? — сказал Осипенко. — Вот Олеся Трофимовна предлагает сходить в деревню и помочь местным с уборкой урожая. Ну и если попросят, распилить бревна, поколоть чурки, сложить в поленницы дрова.

— Надо отобрать самых крепких, — сказала Агнесса Карловна. — Тех, кто может пилить и колоть дрова. Я знаю, у Олеси Трофимовны мать одинокая. Нужно помочь. А потом и грибов пособирать. Олеся Трофимовна ходила в деревню и принесла целую сумку маслят. Сказала, что грибы пошли. Соседи уже сбегали, несколько пакетов набрали. Почистить, да с картошкой. Сала и мяса не надо.

— Далеко ходили? — спросил Осипенко.

— Где-то здесь на Весёлую горку. Может, и мы с ребятами сходим.

— Не заблудитесь?

— Николай Михайлович! Олеся здесь выросла и каждую кочку знает.

— Что ж, я не возражаю!

В бригаду, которую отправили к Приваловым, вошли Моцарт, Мунтян и Шляпин-Шаляпин. Старшей Тарабыкин назначил Юлю Шуструю.

*   *   *

Дом, в котором выросла Олеся Привалова, был крепким, бревенчатым, его построил её дед, вернувшийся с войны. Сделал он всё добротно, видно собирался жить долго. Была крепкая, собранная из осин бревенчатая баня, летняя веранда, навес, под которым были настелены толстые плахи, летняя кухня и просторная, застеклённая веранда. По углам дома стояли бочки, в которые с крыш сливалась дождевая вода. И большой огород с грядками под огурцы, морковь, свёклу, лук, чеснок, кабачки и капусту. Ещё была маленькая теплица, в которой Матрёна Даниловна — Олесина мама — выращивала помидоры. Когда ребята вошли в дом, то на стене увидели семейные фотографии. На них Олесин дедушка в военной форме времён Великой Отечественной войны и фотографии старших братьев, погибших в Афганистане.

Юля Шустрая стала расспрашивать у Матрёны Даниловны, чем они могут помочь ей.

— Да я всё сама сделаю. Пусть ребята начерпают из колодца воды и заполнят бачок в бане, я её вам натоплю. Попаритесь и помоетесь. Это вам не в душ бегать.

Юля прошлась по двору как старшина, отыскала колун и сказала Моцарту, чтоб покололи чурки. Ребята с удовольствием принялись за работу. А Юля пошла помогать Матрёне Даниловне гладить выстиранное белье. Через какое-то время хозяйка пригласила ребят на кухню, где на столе дымилась только что сваренная картошка, горячие пироги с луком. А посреди стола она выставила трёхлитровую стеклянную банку с парным молоком.

— Так вот вы какие! — мягко, с теплотой в голосе, говорила Матрёна Даниловна, оглядывая ребят. — А мне Олеся про вас все уши прожужжала.

Перед тем как сесть за стол, Юля напомнила ребятам, чтоб они после работы помыли руки. Шляпин-Шаляпин с Моцартом без разговоров пошли к умывальнику. Через несколько секунд на кухне появился Мунтян. Моцарт внимательно посмотрел на него, тот отвернулся, начал мыть руки.

— Сейчас бы Агнесса Карловна попросила показать руки, — смеясь, сказал Мунтян. — Она бы скомандовала: хенде хох! Ди хенде вашен! Но в нашей раше чаще всего от неё можно услышать: арбайтен и ордунг. Ну чем не колония? Только название другое. Auf Purpurbetten liegt man hart. Арбайтен, арбайтен! А нам впаривают, что мы соколы. Как это по-немецки — фалкен.

— Ты чего это начал шпрехать именно здесь и по-немецки? — спросил Моцарт. — А ну, хенде хох! И шнель, шнель! Не за стол, а под стол! Или чистить сортир. Как это будет по-немецки?

— Ди туалет, — буркнул Мунтян.

— Ребятки, давайте за стол, пока горяченькое! — сказала Матрёна Даниловна. — А мне к соседке надо сбегать, она просила картошку занести.

— Давайте я вам помогу, — сорвалась с места Юля.

— Да сиди-сиди, сама управлюсь.

— Нет, я с вами.

Когда за ними закрылась дверь, Моцарт, не глядя на Мунтяна, тихо произнес:

— Иван, верни деньги Олесе!

— Какие деньги?

— Которые ты спёр у неё из сумочки. Красть, а потом в её доме садиться за стол. Это не по правилам.

На кухне повисла долгая пауза.

— Не-е, не брал я, — медленно процедил Мунтян.

— Ну, ты и сволочь! — протянул Моцарт.

— От сволочи слышу! — так же тихо, чтоб не услышали другие, буркнул Мунтян.

— Ещё слово, я, я из тебя решето сделаю, — пригрозил Моцарт. — Вилкой! Два удара — восемь дырок.

Мунтян встал из-за стола, достал из кармана немецкую бритву “золинген”, на свету блеснуло остро отточенное лезвие.

— Давай, попробуй! Ну чо остановился, где твоя вилка?

В это время открылась дверь, и в дом вошла Шустрая. Она увидела бритву, и у неё округлились глаза:

— Вы чё, сдурели? А ну, прекратите! — крикнула она. — Быстро за стол! Сейчас Матрёна Даниловна зайдёт.

— Положи деньги на место, — процедил Моцарт. — И бритву верни, которую спёр со “Свалки”.

В комнате повисла пауза, краем глаза Моцарт увидел, что Юля сделала шаг к нему, видимо, решила для страховки стать рядом.

— Ты насчёт денег? Я их не брал. — Поняв, что отпираться себе дороже, Мунтян решил сделать вид, что не понимает, о чём идёт речь.

— Хочешь сказать, они сами вывалились! — съязвил Моцарт.

— Они валялись на полу, я их поднял и положил ей обратно в сумочку. Завернул в тряпочку и положил. Можешь сходить и проверить.

Моцарт с остановившимся лицом молча уставился на дружка.

— А она это знает? — пробормотал он.

— Она с девчонками за грибами пошла, скоро должны вернуться. Придёт, найдёт, может и обрадуется.

— Ну, вы и даёте! — протянул Шляпин-Шаляпин. — А если она заявит в полицию?

— Не заявит, — пробормотал Мунтян. — Сама виновата! Теперь всё на месте, чего всполошились? — Мунтян, закрыл бритву и сунул её в карман. — Осип бы мог и раньше написать заяву. Но промолчал. Промолчит и сейчас. Зачем ему шум поднимать? Подымет шум, ему и прилетит.

— Хорошо! — усмехнулся Моцарт. Может и обойдется? И глянув на молчащую Юлю, добавил: — А бритву верни. Бриться тебе ещё рано. Ты её выложи, заверни в тряпочку, — Моцарт усмехнулся, — а мы найдём, как её вернуть на “Свалку”. Юля нам подскажет.

— Всё, все! Закончили! — ровным голосом, точно ничего не случилось, сказала Юля. — Быстро за стол. У нас сегодня ещо много дел.

*   *   *

Вечером, когда ребята уже вернулись на аэродром, к Матрёне Даниловне на “Жигулях” заехал неожиданный гость — Николай Михайлович Осипенко. Олеся Трофимовна с удивлением отметила, что на этот раз он был одет в тёмно-синий костюм и белую рубашку. Он протянул Олесе букет роз, торт, коробку конфет и бутылку шампанского.

— Ой, да зачем было тратиться! — воскликнула она, переводя смущённый и даже растерянный взгляд со своей матери на нежданного гостя. — Да у нас в огороде гладиолусы и астры! Не знаем куда девать!

Не забыл Осипенко и Матрёну Даниловну, протянул ей в целлофановом пакете шёлковый голубой платок.

— А это я вам, — улыбнувшись, смущённо сказал он и неожиданно почувствовал себя деревенским ухажёром, который приехал сватать её дочь.

И тут Николай Михайлович подумал, что, возможно, Матрёна Даниловна давно, а может, и совсем не получала от незнакомых мужчин такие подарки. Она смутилась не меньше его, вынула из пакета платок, накинула его на плечи и начала разглядывать себя в висевшем на стене зеркале, поворачиваясь к нему то одним, то другим боком.

— Ой, мама, как он тебе идёт! — воскликнула Олеся и, налив в стоявшую на комоде стеклянную вазу воду, поставила в неё розы.

— Да у нас сегодня настоящий праздник! — воскликнула она. — И сделали его вы, Николай Михайлович!

Привалова крутанулась на одном месте, как девочка, подбежала и чмокнула его в щеку. Довольный тем, что всё пошло так, как он и задумывал и угодил своими подарками, он снял свою лётную куртку, повесил её на вешалку и, вмиг став домашним и доступным, прошёлся по комнате.

— А вот моя комната, — сияя, сказала Олеся. — Здесь ещё осталась моя школьная библиотека.

В комнатке, в которой выросла Олеся Николаевна, с прежних детских её времен осталась книги. Разглядывая корешки, Осипенко находил знакомые названия: “Робинзон Крузо”, “Тимур и его команда”, “Дерсу Узала” Арсентьева, “Злой дух Ямбуя” Григория Федосеева, “Дети капитана Гранта” Жюль Верна, “Остров сокровищ” Стивенсона, “Детство Темы” Гарина Михайловского, “Урфин Джус и его деревянные солдаты” Александра Волкова, и даже Толковый словарь великорусского языка Владимира Даля...

— Это мои лучшие друзья и собеседники, — сообщила Олеся, кивнув на книжные полки. — И сейчас, когда приезжаю и есть свободная минутка, я кое-что перечитываю. Их и мама перечитывает, — Олеся засмеялась. — И даже кое-что выписывает. Говорит, может пригодиться.

— А чё, мне интересно! — проходя на кухню, остановилась Матрёна Даниловна. — В основном выписываю пословицы и поговорки, думаю, и гостю они будут по душе. Например, раньше говорили: без самовара, как без хлеба, нет жизни. Сейчас все забыли про овсяный кисель и про овсяные блины. У хорошей хозяйки они получались тонкими, почти прозрачными. Ещё мой батюшка говорил: матушка рожь кормит всех сплошь. Вообще деревенская жизнь женщин всегда была непростой: одна до свадьбы, другая после. Например, говорили: гость не много гостит, да много видит.

— У нас тоже были присказки, — оживился Осипенко. — Кто любит Бога, добра получит много! Тьма света не любит, злой добро не терпит. Добро ищи, а худое само придёт. Добро не лихо — ходит тихо. Доброму человеку весь мир — свой дом, злому и своя хата чужая. Хороших пословиц много. У вас я увидел словарь Даля, у него было прозвище — казак луганский.

— А про таких, как вы, Николай Михайлович, говорили, что вожаком ватага крепка, — засмеявшись, сказала Олеся. — Вы теперь наш атаман, или, как иногда говорят, пан атаман. А ещё украинцы сами про себя говорят, там, где два хохла, там три гетмана. Честно говоря, меня Прищепа удивила, назвав вас последним хохлом. Да она сама, как мне сказали, с Украины. С Западной! А вот вы — самый первый среди русских, везде и во всем!

— Ныне другая жизнь пошла, люди в деревнях всех коров порезали и уехали за хорошей жизнью в город, — вздохнув, сказала Матрёна Даниловна. — Олеся мне сообщила, что у неё пропали деньги.

— Мама, да уже нашлись они! — воскликнула Олеся. — Сама виновата, рот разинула.

— Вор не всегда крадёт, а всегда берёт, — вздохнула Матрёна Даниловна.

— Мама, дай гостю отдышаться, сразу же со своими присказками и поговорками! — воскликнула Олеся. — Гостя, как это принято, надо усадить, накормить, а уж потом разговор вести. Сытый голодного не разумеет.

— А у нас сегодня будут жареные маслята и голубцы, — добавила Матрёна Даниловна. — Давайте, садимся за стол! Действительно, соловья баснями не кормят.

Осипенко понимал, что, став директором школы, он находится под особым вниманием окружающих его людей и больше всего под учительским, и надо быть осмотрительным и не давать повода для сплетен и досужих разговоров. Свой поход в деревню к Приваловым он обставил с особой осторожностью, не стал заезжать по пути из города на полевой аэродром. Для себя, как бы в оправдание, решил проверить, чем занимаются в деревне ребята, хотя Тарабыкин по мобильному телефону доложил, что они закончили работу и уже вернулись в казарму.

Матрёна Даниловна выставила на стол бутылку самогона, сказала, что чистейший и утром голова будет, как стеклышко. Осипенко решил открыть шампанское, но не удержал пробку и облил себе рубашку и брюки. Он начал отряхивать рубашку, Олеся тут же достала из комода майку и сказала, чтоб он срочно переоделся. Осипенко переоделся и вновь занял своё место за столом.

— Вот, потерял сноровку, — извиняющимся голосом стал оправдываться он.

— Ничё, бывает! — улыбнувшись ,сказала Матрёна Даниловна. — Я вас сегодня впервые увидела в костюме. Он вам идёт. А то всё в куртке да в куртке. Наши преподаватели меж собой начали шептаться, мол, давайте Николаю Михайловичу на день рождения купим приличный костюм.

— Что, даже так? — удивлённо протянул Осипенко.

— Николай Михайлович, вы же для нас в школе не гость, а руководитель. Как вы выглядите, это и лицо нашей школы. А теперь давайте за стол. А вашу рубашку я постираю и выглажу. Будете как новенький.

Под хорошую закуску и тосты повели неспешный разговор о том, как учили раньше и как учат сейчас, затем обсудили, чем отличается жизнь в деревне от городской, где все живут обособленно и ничего не знают о живущих рядом.

— Известно, что лучше всех, как управлять государством, знают таксисты, журналисты и парикмахеры, — сказала Олеся. — О народном образовании лучше всех осведомлены, конечно же, родители, да и сами школьники, — здесь она, сделав паузу, хитровато взглянула на него, — ну и, конечно же, бывшие детдомовцы! Ещё сбитые лётчики. У них после возвращения на грешную землю поселяется тоска по небу. От себя добавлю, это авторитетное мнение нашего завуча — Марии Андреевны Осмоловой. Лично я считаю, что взгляд извне нам, педагогам, очень даже полезен. Он позволяет вылезть из скорлупы и взглянуть на наши проблемы как бы со стороны. Мне понравился наш недавний педсовет. Всё честно, всё открыто.

— И куда мы пойдём? — спросил Осипенко.

— Известно куда, к светлому будущему, где каждый сам за себя, — засмеялась Олеся. — Но если раньше решения принимали за меня, теперь я принимаю сама. Не суюсь туда, откуда трудно или невозможно выбраться. И нужно уметь держать оборону, молчать там, где лучше промолчать. Змей вползает в нас при помощи льстивых слов. Правильно советуют: не люби ушами, чего делают все женщины, а верь делам. Сегодня сыновей, да и девочек воспитывают матери-одиночки. Сидит балбес, а рядом мамаша и, как цыпленку, сует ему бутерброд в рот. Вот, например, вчера из города приехала мамаша Шляпина-Шаляпина. Вылазит из черной “Ауди”, вся из себя на высоких каблуках, причёска, как у телезвезды. И вытаскивает из машины сумку с продуктами. Увидела своего Феденьку — глаза по полтиннику, слово сказать не может. С нею чуть ли не обморок.

— Это что вы с моим сыном сделали!? — ткнув пальцем в остриженную голову, выкрикнула она. — Да я вас всех сейчас, как Бог черепаху, уделаю! — И дальше из неё полилось что-то нецензурное… Наши детки притихли, даже от пьяных мужиков такого не услышишь. И тут на крик к посетительнице вышел Баяр Мэргэнович:

— Это кто здесь решил из меня черепаху сделать? — грозно спросил он. — Ах, это вы! — Он молча оглядел Шляпину-Шаляпину и спокойно добавил: — Могу и вас подстричь! Думаю, вам не помешает.

— Да я вас всех здесь всех...

— Что, подстрижете? — невозмутимо спросил Тарабыкин.

— Я… я..! Я на вас в прокуратуру напишу! Оболванили мальчика, сделали из него посмешище. И ещё надо мной издеваетесь!

— Мамка, ты не позорься и меня не позорь, — буркнул Шляпин-Шаляпин. — Будешь орать, я вообще домой не вернусь. Тебя всё равно дома почти не бывает. — И представляете, она тут же осеклась!

— Я её хорошо знаю, — улыбнувшись, сказал Осипенко. — Валя Федорова, в девичестве Полбина. Это её бабушка была “ночной ведьмой”. И Валя летала бортпроводницей. А сейчас бизнес-леди, свой ресторан, всё по заграницам ездит. Я с нею поговорил, успокоил, похвалил Фёдора, мол, у ребят он на хорошем счету.

— А мы потом гадали, кто это её так быстро успокоил, — засмеялась Олеся.

— Это мелочи, — махнул рукой Осипенко. — Бывает хуже. Вот я частенько и сам не сплю ночами и чувствую себя школяром, которого поставили в угол. Старец Амвросий Оптинский говорил: “Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено — там ни одного”.

— Сыну человеческому надлежит претерпеть много страданий. Человека и его мысли и начинания принимаются не сразу, их проще отвергнуть, — сказала Матрёна Даниловна. — В Евангелии от Луки сказано: Иисус, позвав к себе учеников, сказал: “Кто хочет следовать за Мной, пусть забудет о себе. Кто хочет спасти свою жизнь, тот её потеряет. А кто свою жизнь потеряет ради радостной Вести, тот её спасет. Что пользы человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит? Разве не всё отдал бы он, лишь бы вернуть себе жизнь?!”

— Остриженное отрастёт, а пролитое полно не живёт. — Осипенко глянул на стол, бутылка была осушена. Поймав его взгляд, Матрёна Даниловна тут же поставила на стол новую. От школьных разговоров перешли к обсуждению фильмов, проявляя неожиданную для него осведомлённость об игре актеров, и кто от кого ушёл, и по каким странам они ныне после начала спецоперации, разъехались.

 Олеся включила “Алису”, попросила её исполнить “Русский вальс” Шостаковича и пригласила Николая Михайловича.

— Николай Михайлович, надо закрепить! — засмеявшись, сказала она. — Ой, мама, я забыла тебе сказать, Николай Михайлович попросил меня научить танцевать и оказался прекрасным учеником.

Осипенко улыбнулся её похвале, встал из-за стола, по-молодецки расправил грудь и, изображая галантного кавалера, качнувшись, одернул майку, неловко ткнулся Олесе в грудь, виновато кашлянув, сдал назад и, припоминая её уроки, невпопад задвигал ногами.

— Не торопитесь, а то вы мне обтопчете туфли, — засмеялась она. — Я их сегодня специально для вас надела.

Во дворе за окном начался дождь, он быстро превратился в ливень, но в доме Приваловых было светло, тепло, и от Олеси сладко пахло духами и чем-то ещё другим, давно забытым.

— Вальс танцуют немного по-другому, — сказала Олеся. — Вы берёте мою левую руку в свою правую, а другую кладёте мне на талию...

— А дальше мы начинаем делать виражи, — засмеялся Осипенко, чувствуя рукой её крепкое и молодое тело.

— А вы знаете, Николай Михайлович, что в вас влюблены все наши девочки, — неожиданно сообщила Олеся Николаевна. — Юля Шустрая так с вас глаз не сводит.

— Возраст у неё такой, — сказал Осипенко, — начнётся учеба, всё из головы вылетит. Посмотрите, какой на улице дождь. А завтра точно будет солнце. Буряты называли эти места краем вечно синего неба.

— Николай Михайлович! А вы оставайтесь ночевать! Мы вам постелем на веранде, — подныривая под отставленную руку, уже по-хозяйски неожиданно предложила Олеся. — Да и выпимши нельзя садиться за руль.

— Олеся Трофимовна. Олеся! — как бы сокращая дистанцию и приспосабливая её и себя к чему-то новому в их отношениях, он медленным голосом спросил: — Может, всё же уехать на аэродром? Или ты меня отвези? — Хотя уже знал, что и ему самому уже никуда ехать не хочется. Но, хотя бы для приличия, он должен был сказать то, что сказал.

— Николай Михайлович! Вы что хотите, чтобы мы где-то по дороге свалились в кювет и заночевали в больнице? — пошутила она. — Раздевайтесь и ложитесь на веранде. Мама вам уже там постелила...

Проснулся он утром от яркого света, долго думал, где же он находится, но соображалось туго. Повернув голову, он поймал глазом лежащую рядом, слегка помятую подушку. А чуть подалее, на стуле выстиранную и отглаженную свою рубашку.

“Чой-то не пойму, где я нахожусь?” — шевельнулось у него в голове. Он встал, оделся, сходил к умывальнику, почистил зубы.

И услышал голос Матрёны Даниловны, она звала его к столу.

— Вам, Николай Михайлович, может, стопочку? — спросила она. — Или чаю?

— То и другое, — улыбнувшись, ответил Осипенко, стараясь по её голосу понять, осуждает она его или, наоборот, рада, что он остался у них на ночь.

— Олеся уже умчалась к вам на аэродром, — сказала она. — Да вы ещё бы полежали, сёдня воскресенье, и все люди в такой день отдыхают. Я вам там и баньку натопила.

*   *   *

Вечером, перед тем как скомандовать отбой, Осипенко собрал преподавателей на очередной педсовет.

— Решение поехать сюда на аэродром было правильным, — сказал он. — Вы посмотрите, как повеселели ребята. Кстати, пропавшие деньги нашлись.

— Николай Михайлович, ребята откуда-то узнали, что скоро у вас день рождения, и готовят концерт, — сказала Мария Андреевна. — Давайте соберём ребят, послушаем их и отберём лучших. А заодно пригласим селян на наш вечер.

— Вам и карты в руки, — улыбнувшись, сказал Осипенко. — Я не возражаю!

После обеда Мария Андреевна собрала преподавателей и ребят в техническом классе полевого аэродрома.

— Сегодня мы решили провести предварительно прослушивание и отбор в школьный хор, — сообщила она. — Давайте попробуем вспомнить песенную историю России за последние столетия. Начнём с революционных и военных песен, которые, как выразился классик, нам строить и жить помогают.

— Мария Андреевна! Вы упомянули последние столетия. Что, может, вспомним и “Боже царя храни!”, — съязвила Ольга Ароновна. — Одно время она была даже гимном Российской империи.

— Если скажут, то будем! — нахмурившись, отрезала Осмолова. — По этому вопросу, Ольга Ароновна, вам лучше обратиться к нашему директору. Это его распоряжение. И мы должны выполнять то, что нам рекомендовано. Начнём с простого. Проверим слух и чувство ритма.

Мария Андреевна похлопала ладошками и попросила ребят повторить за ней. Со смешками, с шуточками ребята начали хлопать в ладошки. Получалось не совсем так, как бы хотелось Марии Андреевне, но она, выждав немного, объявила:

— Молодцы! Уже получается! А теперь перейдём к вокалу. Будем петь без сопровождения. По-итальянски это называется а-капелла. Начнем с Фёдора Ивановича Шаляпина. — Осмолова улыбнулась своей шутке.

На сценку поднялся Шляпин-Шаляпин.

— Ну, Фёдор, что ты нам споёшь? Только, умоляю, сиротских не надо. Мы уже их наслушались. Сегодня, я ещё раз подчёркиваю, — Осмолова мельком глянула в сторону Ольги Ароновны, — только военные и революционные.

— Революционную? — Федька почесал затылок. — А можно песни группы “Руки вверх”?

— Нет, только революционные.

— Тогда, может, эту?

Эх яблочко, куды котишься,

в трибунал попадёшь, не воротишься!

— Ты что, глухой? — обрывает его Осмолова. — Или тупой?

— Я не тупой! — обиделся Шляпин-Шаляпин. — Про революции я всего одну знаю. Правда, не всю…

— Ну что, сокол ты наш ясный — запевай!

Откашлявшись, Федька баском запел:

Красная армия, черный барон

Снова готовят нам царский трон.

Но от тайги до британских морей

Красная армия всех сильней!

— Пойдёт! — Стуча кулаком по столу в такт песне, сказал Тарабыкин. — Будешь у нас запевалой. Кто там следующий?

— А можно я ещё спою песню про мою бабу Мотю? Я вам рассказывал, она во время войны летала. Немцы их называли ночными ведьмами.

— Давай, спой! — разрешил Тарабыкин.

— Я её не всю знаю, только два куплета.

Когда вы песни на земле поёте,

Тихонечко вам небо подпоёт.

Погибшие за Родину в полёте,

Мы вечно продолжаем наш полёт.

Мы дышим, согревая птичьи гнезда,

Баюкаем детей в полночный час.

Вам кажется, что с неба светят звезды,

А это мы с небес глядим на вас..

— Молодец, Федя! Отличная песня! — похвалил Шляпина-Шаляпина Тарабыкин. — Надо бы её нам всю разучить. — И, повернувшись к заведующей, спросил: — Марья Андреевна, может, ещё послушаем Мунтяна?

— Давайте, послушаем, — разрешила Осмолова. — У нас здесь не казарма. Послушаем всех.

Мунтян вышел к столу, оглянулся по сторонам.

— Мне как? Под гармошку или просто так?

— Тебе сказано: а-ка-пе-лл-а-а! — Тарабыкин с удовольствием произнёс иностранное слово.

— Можно, я, как и Федька, революционную, про Будённого? — И выставив вперёд правую ногу, речитативом начал читать:

Мы — красные кавалеристы,

И про нас

Былинники речистые

Ведут рассказ:

Веди, Тарабыкин, нас смелее в бой!

Пусть гром гремит,

Пускай пожар кругом:

Мы — беззаветные герои все,

И вся-то наша жизнь есть борьба!

— Да! Вся наша жизнь — борьба! — глубокомысленно подтвердил Тарабыкин. — Возьмём тебя в кавалерию. Будешь за лошадьми ухаживать.

— Я коней боюсь, — шмыгнув носом, ответил Мунтян.— Они могут лягнуть. А можно, я про моряков спою?

— Давай, валяй! — разрешил Тарабыкин.

 Откашлявшись, Мунтян затянул:

Прощайте, скалистые горы.

На подвиг отчизна зовёт,

Мы вышли в открытое море,

В суровый и дальний поход...

— Вот это наша песня! — воскликнул Тарабыкин и взял в руки аккордеон. — Давай, Ваня, я тебе подыграю! Когда-то срочную я служил в Питере. Во время празднования дня Военно-Морского флота с клотика крейсера “Киров” передавал команды участникам парада. Кстати, у меня в воинском билете записана воинская специальность матрос-конферансье. Так вот ночью для тренировок на Дворцовую площадь привозили тыщу моряков-подводников. Они раздевались до трусов и строем в Неву... Тут же оркестр по команде начинал играть “Варяга”. Подводники плывут по течению и хором, выбрасывая из воды руки, стараясь попасть в голос, пели:

Врагу не сдается наш гордый “Варяг”,

Пощады никто не желает…

Сидящая в углу и ожидающая своей очереди Гагарина неожиданно вскочила и с сияющим лицом громко крикнула:

— А следом за ними вдоль речного парапета побежали медсестры и тоже хором:

Миленький ты мой, возьми меня с собой.

Там, в воде холодной, стану тебе женой…

— Ты сначала сопли подотри! — осадила её Осмолова. — Тебе сколько лет?

— Вообще-то говорят, любви все возрасты покорны, — промямлила Гагарина. — Я слышала, сейчас, говорят, даже школьницам по беременности будут выдавать пособия.

— Что раньше считалось неприличным и позорным, сегодня становится нормой, — сухо проговорила Осмолова.

— Правильно! — поддержал Осмолову Мунтян. — Для чего нужна курица? Чтоб нести яйца.

— Прекратить разговорчики! — оборвал его Тарабыкин.

— Мария Андреевна! Есть литературный пример. Он опубликован, — заметила Гагарина — Стихи уже не помню какого-то поэта. Он сказал, что по главной сути жизнь проста. Её уста, его уста...

— У тебя не уста, а поганый рот, — обрезала Осмолова. — И будет лучше, если ты его закроешь! Сядь на место, дойдёт и до тебя очередь. Кто там следующий?

Следующим вышел Петров. Громко, почти не попадая в музыку, начинает кричать:

— Ты ждешь, Лиза-ве-та.

От друга привета...

— В пехоту, — определил Тарабыкин. — Или на кухню. Картошку чистить.

— Это почему же на кухню? — неожиданно перебила его Осмолова. — Я готова заниматься с ним лично.

— Но кто-то должен картошку чистить? — сказал Тарабыкин.

— А я ещё знаю про лётчиков, — шмыгнув носом, сказал Петров.

— Про пилотов, так про пилотов, — разрешил Тарабыкин.

— Потому, потому что мы пилоты,

Небо наш, небо наш родимый дом...

— Вот здесь ты угадал! — похвалил его Тарабыкин. — С этой песней тебе место, конечно же, в нашем хоре. На сегодняшний день очень даже нужная песня.

Следом за Петровым выступила Гагарина.

— А можно, что не передают по радио? — спросила она. — Ну, что мы пели у себя во дворе. Её тоже пели, когда была революция.

— Это какую же? — спросила Осмолова.

Я гимназистка седьмого классу,

Пью самогонку заместо квасу,

Ай, шарабан мой, американка,

А я девчонка, я шарлатанка…

— А ну, прекрати! — обрывает её Осмолова. — Тоже мне нашлась американка!

— А ещё мы пели про Уругвай, — не сдавалась Гагарина.

— Мы идем по Уругваю

Ночь хоть выколи глаза…

И тут же ей в тон послышался завывание Моцарта:

Слышны крики “раздевают”.

Ой, не надо, я сама…

— Мелани! Выйди вон! — всё тем же строгим голосом сказала Осмолова.

— Крик — это когда нечего сказать, — не обращая внимания на Осмолову, буркнул Моцарт.

— Я кому сказала? — жёстким голосом произнесла Мария Андреевна.

— Мария Андреевна! Скажите, а вы хоть раз отдирали доски в соседском заборе, чтобы растопить печь?— неожиданно спросил Моцарт. — Чтоб не замерзнуть в доме.

— Сейчас я попрошу Баяра Мэргэновича, и он отдерёт тебя ремнём, — пригрозила Осмолова. — Или оборву тебе уши сама. Не школа, а уличный сброд! И откуда таких набрали?

*   *   *

— Баяр Мэргэнович! Я сейчас в город уеду. Оставляю тебя за старшего. Надо, чтобы у ребят не было ни одной свободной минуты. Все беды от безделья. Шляться по аэродрому нельзя. Проведи профилактическую беседу. Разъясни требования внутреннего устава, распорядка, что можно, а чего нельзя делать на аэродроме. Мы здесь гости.

— Будет исполнено! — по-военному отчеканил Тарабыкин, вскинув ладонь к виску.

— Эх, Баяр, Баяр! — укоризненно протянул Осипенко. — К голове, на которой нет головного убора, руку не прикладывают!

— Николай Михайлович, виноват, это я по привычке. Конечно же, к пустой голове руку не прикладывают.

— Всё, занимайтесь! Вечером вернусь обратно.

После обеда Тарабыкин собрал всех ребят в техническом классе. Прохаживаясь вдоль столов, он строгим командным голосом повёл разговор со своими подопечными:

— Вы здесь все люди взрослые и должны понимать, никто и ничего здесь, да и вообще в жизни, никому не обязан. — Остановившись у стола, за которым сидел Шляпин-Шаляпин и записывал всё, что говорил Тарабыкин, — А это зачем? — спросил он.

— Конспектирую, Баяр Мэргэнович! Вы ведь потом будете спрашивать!

— Конечно, буду, — подтвердил Тарабыкин. — Так на чём мы остановились? Ах, да! Здесь у нас поваров и уборщиц нет, будем обходиться своими силами. За камбуз и порядок в казарме будет отвечать Шустрая. Она знает жизнь не понаслышке и подберёт себе в помощницы других девочек. Общее руководство будет за вами, — Тарабыкин кивнул головой в сторону Приваловой. — А теперь поговорим о самом главном! — Тарабыкин сделал паузу. — Поговорим о дисциплине! Дисциплина — мать порядка. А порядок должен поддерживаться дисциплиной. — Тарабыкин почесал лоб...

— Древние римляне говорили: порядок бьет класс! — пришла ему на помощь Привалова. — Они покоряли варварские племена за счёт чёткой организации легионов. Знаменитый пример Фермопил — триста спартанцев, привыкшие к жёсткой воинской дисциплине, надолго приостановили огромные силы персов. Да, спартанцы в итоге пали, но сам факт того, что столь небольшая группа подготовленных воинов смогла сдерживать вражескую армаду, показывает, как дисциплина способна на чудеса.

— Спасибо, Олеся Трофимовна!

Тарабыкин тыльной стороной ладони вытер вспотевший лоб, достал из кармана пиджака листок и начал читать по бумажке:

— Слово “дисциплина” произошло от латинского слова ученик — тот, кого обучают, — Тарабыкин поднял вверх указательный палец. — Оно означало “преподавание”; затем — преподаваемый предмет — средства, необходимые для того, чтобы учить и направлять людей.

— Баяр Мэргэнович, можно помедленнее? Я не успеваю за вами записывать, — попросил Шляпин-Шаляпин.

— Хо-ро-шо! Буду помедленнее, — сказал Баяр. — Существует правовая, семейная, школьная, воинская дисциплина. Слово менялось и стало означать для

— Баяр Мэргэнович, а что такое плоть? — спросил Шляпин-Шаляпин.

— Плоть? Это… — Тарабыкин, замявшись, начал чесать затылок...

— Плоть? Это слово иногда употребляют для указания на греховность человека, на наличие или даже на преобладание в нём стремлений к низменным греховным удовольствиям, — вновь пришла на помощь Привалова. — Согрешил, вот тогда и шла в ход плетка!

— Ничё себе! Это надо же, какими они были извергами, — усмехнувшись, заметил Моцарт.— Живых людей, да цепями?

— Молодец, хорошо усваиваешь тему! — похвалил Тарабыкин. — В нашем случае нарушением режима считается опоздание встать в строй, или после команды отбой, уже в кроватях, смешки и разговорчики. Наказание может быть разным. Но мы ремнями и верёвками наказывать не станем. Дадим наряд вне очереди, отправим на хозработы, например, мыть полы, подметать дорожки. Или отжаться от пола двадцать раз.

— А какое наказание может быть за громкий храп? — спросил Петров. — Мунтян мне всю ночь спать не давал.

— Спать должны все. Даже мухи.

— А в туалет можно будет ходить? — спросил Моцарт.

— В туалет? — Баяр Мэргэнович вновь почесал себе затылок.

— Конечно, можно, но тихо, чтоб не будить своих соседей, — вновь пришла ему на помощь Привалова.

— А если на тренажеры? — не унимался Моцарт.

— Ночью нельзя, а днём можно! — сказал Тарабыкин.— Но строем! Хочу напомнить, в строю, проходя мимо начальства, например, мимо директора школы, нос нужно держать по горизонту. Можно поприветствовать: Здравия желаем, товарищ директор!

— А в увольнительную нам можно будет сходить? — спросил Моцарт.

— Это ещё куда?

— Ну, например, в магазин, за сигаретами. Или вон девчонкам в аптеку надо. Мокрые салфетки и прочие штучки-дрючки...

— Да, нам бы в аптеку сходить, — поддержала его Гагарина.

— У нас сигареты и любое курево категорически запрещено! — отрезал Тарабыкин. — Увижу — голову оторву! Сходить в село можно. Но с моего разрешения. Но учтите, там надо переходить через дорогу, можете попасть под машину.

— Да там прямо на дорогу лошади выходят! — сказал Мунтян. — И не только лошади, но и коровы.

— Хорошо, что ещё остались, — сказал Тарабыкин. — Здесь их в основном буряты держат. — Тарабыкин улыбнулся одними глазами, сжав их в одну щелочку. — Вот вы вспомнили про лошадей. Хороший вопрос! Лошади — самые верные и старинные друзья человека!

— А как же собаки? — подала голос кто-то из девочек.

— Собаки? Характер у них, как и у человеков — разный. Иная может и покусать. А лошадь — это ж друг и помощник! А ну, включите проектор!

 Тут же кто-то из ребят включил проектор, и на экране высветился силуэт лошади. Полюбовавшись картинкой, Тарабыкин взял в руки указку и подошёл к экрану.

— Кто-то из поэтов сказал, что бурят без лошади, что без крыльев птица.

— Это не про бурят, а про цыган, — сказал Моцарт.

— Неважно про кого, но сама суть вопроса выражена точно, — сказал Тарабыкин. — Лошадь была и остаётся основой нашего народа, которую не заменишь машинами, тракторами и даже самолётами и телефонами. На конях тумены чингизидов одолели полмира, наводя ужас на европейцев, и достигли Средиземного моря.

— Нам тоже хотелось бы на море, — сказал Моцарт. — Только мы не знаем, как запрячь лошадь.

— Баяр Мэргэнович, а вы не могли бы рассказать ребятам, как правильно запрячь или подковать коня? — В технический класс заглянула Агнесса Карловна и решила прийти на помощь коллеге.

— Агнесса Карловна, неужели и вы захотели верхом поскакать в сторону моря? — улыбнувшись, спросила Лида Русланова. — Это было бы прикольно!

— Бурятки легко справлялись и могли скакать не хуже мужчин, — ответил Тарабыкин. — Что я могу сказать? Надо знать, что сначала надевается узда. Во время холодов железные удила согревают. Для этого удила надо занести в тёплое помещение или подержать в руках несколько минут. В противном случае металл передаст лошади холод, вследствие чего у неё может начаться воспаление. Далее левой рукой берёмся за упряжь, а в правую кладём седёлку и чересседельник.

— А чо такое чересседельник? — спросил Мунтян.

— Это ремень, который протягивают от одной оглобли к другой через седёлку, — ответил Тарабыкин. — Ещё раз перебьёшь, я сниму свой и перетяну тебя через задницу. — пригрозил он. Откашлявшись, Тарабыкин продолжил: — Затем седёлку накладываем на спину лошади на то место, которое расположено около холки. А перед этим нужно расправить шерсть на спине. Таким образом, верхняя часть должна находиться на холке, нижняя — на расстоянии от девятого до пятнадцатого ребра на спине.

— А как эти рёбра сосчитать? — спросил Мунтян.

— Будешь ещё перебивать, я покажу, как считают ребра, — пообещал Тарабыкин. — Вам всё понятно?

— Более чем! — почесав спину, хохотнул Мунтян. — Вы, Баяр Мэргэнович, настоящий воспитатель! Объясняете доходчиво и понятно.

— То-то, у меня не забалуешь! — расплывшись широким лицом, ответил Тарабыкин. — Ну, а далее — затянуть подпругу и наложить хомут. И можете скакать до самого синего моря!

— А как же обед?

— Обед по распорядку, — глянув на часы, сказал Тарабыкин и дал команду выйти на улицу для построения.

*   *   *

Вечером, в отведённой им половине казармы, девочки уселись вокруг сколоченного стола и зажгли свечку.

— Самое главное в пении — умение дышать, — глядя на свечу, неожиданно сказала Русланова. — Говорят, раньше певцов заставляли петь “на свечку”: ставили перед человеком свечу, прямо у рта, и он должен был петь на эту свечку, но так, чтобы пламя нисколечко не колебалось. Ты набираешь полную грудь воздуха, а потом медленно, как можно медленней выпускаешь его изо рта. Если ты не научишься этому, тебе никогда и ничего толком не спеть, потому что весь дух из тебя выйдет на первых же нотах, и ты задохнёшься на полуслове и будешь хватать воздух, как рыба.

— Да врёшь ты всё это! — сказала Гагарина.

— А вот и не вру! Раньше, говорят, были такие певцы, которые могли на одном дыхании целую минуту, представляете — целую минуту, держать одну ноту! Вот какие были певцы. Набирали полные лёгкие воздуха и потихоньку выпускали наружу, цедили его сквозь зубы. Сегодня Мария Андреевна сказала, что будем учиться правильно дышать.

— А мы, когда были маленькими, тоже пробовали потихоньку, — сказала Гагарина. — И даже шипеть. Но для того чтоб шипеть, непременно должна быть дырка от выпавших зубов.

— Лидка, а ты кем бы хотела стать? — неожиданно спросила Гагарина.

— Артисткой! В нашей деревне мне все говорили: быть ей артисткой. Фамилия обязывает.

— А я бы хотела выйти замуж, — сказала Гагарина. — За такого, как наш Николай Михайлович. И нарожать ему кучу детей. А что? Такого бы, как наш Осип, обнять и плакать. Опоздала. Вернее, поздно родилась.

— Эдитка, скажи, а вот ты смогла бы пригласить Николая Михайловича на танец? — спросила Юля.

— А чего тут такого! Он именинник, видный, красивый мужчина. Давайте на спор. Завтра будет концерт, а потом танцы. Я подойду и приглашу.

— Он откажет! Скажет, ещё маленькая.

— Лида, а тебе Моцарт нравится?

— Моцарт? — переспросила Русланова. — Меня уже достало, что его Моцартом кличут. Он хоть и покуривает, но от него, честно говоря, даже мужчиной не пахнет. А мни-и-т! Вот Николай Михайлович — настоящий мужчина. Хоть и не курит. А Моцарт! Ведёт себя как избалованная барышня. Вы знаете, что я заметила. Он по уши влюбился в Юльку. Даже полы в казарме моет, хотя виду не подаёт, даже грубит ей. Смешно! Чем меньше девочку мы любим, тем больше нравимся мы ей. Через пару дней у Осипа день рождения, они с ней сейчас репетируют новую песню. Юлька, ещё там у себя в школе, учила итальянский и предложила спеть партизанскую. В подпевках с ними — другие ребята. Плюхин даже привёз из города электрический ксилофон. Хотят всех на аэродроме на уши поставить.

— А как тебе Ванька? — спросила Русланова.

— Ваня! Он, — Гагарина замялась. — Он же лузер! В этой долбаной школе хочет зиму пересидеть, а потом уехать в Саратов. Там у него сестра живёт. И я бы с ним уехала. Сидеть здесь, точно под наркозом. Осмолихи и Рашпиль... Бр-р-р..! Осипенко сильно доверяет им. А Осмолова — классный надзиратель! Мне иногда кажется, что у неё уши на затылке. Всё слышит, за всеми подглядывает, про всех всё знает. У меня от её вида тошнит. Особенно в последнее время.

— А ты бы сходила и проверилась, — неожиданно понизив голос, сказала Русланова.

— Куда? Вон даже за забор не пускают. Все строем, все под надзором. Ать-два, ать-два! На первый, второй — рассчитайсь!

— Ну, работа у неё такая. Один Моцарт чего стоит.

— Да ничего он не стоит! — воскликнула Гагарина. — Он ещё тот фрукт!

— И с другими варежку не разевай! — добавила Русланова. — Твой Мунтян чего стоит.

— Ты к Ваньке не цепляйся! Он хоть и лузер, но рисковый. Уж я-то знаю!

— А мне здесь нравится! — сказала Русланова. — Кормят, занимаются с нами. Я люблю слушать Тарабыкина. Он, конечно, имеет награды, много чего знает, но по сути дитя природы. Где бы я увидела эти парашюты? Да ещё обещали прыгнуть. А дисциплина? Она помогает собраться и понять, что чувствуют ребята, когда служат в армии. На той же самой СВО. Мы в Залари ездили, там целая аллея погибших. Все молодые ребята.

— А мне на всю эту войну фиолетово, — поджав губы, сказала Гагарина. — Что там, что здесь, всех нас загнали ниже плинтуса. Чё от нас зависит? Да ни-че-гошеньки! У Мунтяна даже присказка есть: ешь — потей, работай — мёрзни, на ходу маленько спи. Не то сдохнешь от тоски.

— Моя мамка говорила: с кем поведёшься, от того и наберёшься! — сказала Русланова. — Ты всё же сходи в аптеку. Купи тесты, проверься! Мало ли что? Они копейки стоят.

— Ещё чего выдумала! Здесь нам каждый день тушёнку с гречкой суют. А кто срок годности проверял? Лопаем, что дают. А у меня с желудком проблемы. К такой диете я не привыкла.

— Ну, конечно, ты же у нас всё по ресторанам и ночным клубам шастала?

— И ты шастала! — воскликнула Гагарина. — И не строй тут из себя целочку.

— Ну вот поговорили по душам,— вздохнув, сказала Русланова. — Туши свечу, спать будем.

*   *   *

Утром первого сентября на аэродром приехали Людвиг и Семён Плюхин. А с ними важные московские гости, телевидение, оператор с камерой. Следом подошёл автобус с ребятами, которых из предместья привёз отец Дионисий. Осипенко попросил Тарабыкина помочь Дионисию разместить приехавших и сказал Приваловой, чтоб она приготовила им обед. При выходе из казармы его разыскал посыльный и попросил срочно зайти к руководителю аэроклуба. Осипенко поднялся к Рубцову на вышку.

— Николай Михалович, мне сообщили, что у вас сегодня день рождения? — спросил Рубцов.

— Да вроде бы! — ответил Осипенко. — Угадал родиться к началу учебного года. Девчонки пообещали сегодня организовать концерт. Приходите, будет весело.

— А я приглашаю слетать на Шумак, — сказал Рубцов. — Через полчаса вылетаем. Со всей России люди стремятся туда попасть. Цель одна — попросить у тенгри, так называют местных духов здоровья, физического и душевного исцеления. Там сотни целебных источников: радоновые ванны, источники для лечения глаз, кишечника, сердца, почек, мужского и женского бесплодия. Буряты это место называют Хуйхен-Хада.

— Наслышен, но не бывал, — сказал Осипенко.

— Давай слетаем! — Рубцов улыбнулся. — Мне рассказывали: у бурят с этим местом связана легенда о сёстрах Должон и Молжон. Долгое время они не могли иметь детей. Их привели на Шумак, они попили водички и через некоторое время понесли. С тех пор многие, кто не имеют детей, стремятся попасть туда. Чтоб окунуться и попить целебной воды, чтобы исполнились их желания. Там есть место, его называют кладбищем костылей. Приходят туда на костылях, а уходят на своих двоих. А ещё в знак благодарности оставляют на Шумаке подарки — монеты, украшения, статуэтки и скульптуры, строят маленькие водоводы, мельницы — всё своими руками. Многие верят в особую энергетику этого урочища, которая способна лечить не только тело, но и душу! Пешком, по горной тропе через перевал надо пять суток добираться. А на вертолёте всего час. Давай слетаем, посмотрим, искупаемся, попьём водички и попросим, чтобы сбылось всё, что задумали.

— Сергей! Честно говоря, я уже понёс! — пошутил Осипенко. — Детей у меня теперь целая школа.

— Желания бывают разными, — рассмеялся Рубцов. — Я поговорил с Людвигом, он, как заказчик, не возражает. Через свою фирму оплатил заявку. С нами полетит отец Дионисий, москвичи, телевидение. Можешь ещё кого-то с собой взять, места хватит.

— А можно, я возьму с собой девочку, — подумав немного, сказал Осипенко. — звать её Юля. У неё сегодня тоже день рождения. Осталась без отца и матери. Пусть полюбуется тайгой и нашими Саянами.

— Без вопросов! Зови свою Юльку.

Огромная крылатая стрекоза, раскрутив лопасти прямо со стоянки, загнав под себя густой утренний воздух и поднатужив двигатели, оторвалась от земли, поднялась на пару метров и, повисев, чуть наклонив свою остеклённую голову, двинулась вдоль скошенного поля, затем пересекли асфальтированную дорогу и, оставляя внизу бегущие машины, по одному только известному вертолётчикам маршруту обогнув заросшую лесом гриву, стала забираться в отроги Саян. Осипенко присел на боковое сиденье вертолёта рядом с отцом Дионисием. Тот начал расспрашивать о ребятах, как они восприняли лагерные сборы.

— Да вроде тьфу-тьфу, всё идёт хорошо, — ответил Осипенко. — Для меня поездка на аэродром, да и этот сегодняшний полёт — это возвращение в молодость, Ребята привыкают, присматриваются друг к другу. Сейчас у меня нет выбора, прыгать или не прыгать. Я уже прыгнул! В монастыре рабочие начали собирать бревенчатый дом. В нём будет воскресная школа. Иван Зигмунтович, — Осипенко кивнул в сторону Людвига, — завёз лесоматериал. Я проверял, делают всё споро и качественно. По углам на стыках лезвие не просунешь. Откроем школу, будем приглашать вас.

— Приглашайте! Я и своих ребят приведу, — сказал Дионисий. — Для каждой возрастной группы — должны быть свои занятия. В младшей проводить их вместе с родителями, в средней этим должны заняться учителя, в игровой форме пусть будут рассказывать библейские истории.

— Мы будем приглашать артистов и своими силами устраивать концерты и выступления школьников, — сказал Осипенко. — А в церковные праздники будем ездить в паломнические поездки.

— Всему своё время, — сказал Дионисий. — Как говорил Христос: “ибо кто постыдится меня и моих слов в сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и сын человеческий”. — И посмотрев в вертолётное окошко, спросил: — Сколько нам ещё лететь?

— Да всего-то ещё час лёту.

— А эта девочка откуда? — Дионисий кивнул на сидящую у окна Юлю.

— Её я нашёл на “Свалке”, — улыбнувшись, сказал Осипенко. — Она с Украины, родителей у неё нет, теперь будет учиться в нашей школе.

— Что, решил всю страну собрать? — спросил Дионисий.

— Пока что не всю! — сказал Осипенко. — Такое не под силу одному человеку. Посмотрим, что получится.

Чем дальше вертолёт забирался в тайгу, тем выше поднимались горы, а вскоре впереди показалась огромная почти с отвесными склонами каменная расщелина; именно туда вдоль реки Китой целил свой прозрачный нос вертолёт. Кое-где, зацепившись за вершины гольцов, начали попадаться облака, они вроде бы и не мешали, но в их тёмном нутре чувствовалась некая угроза, как бы предлагая экипажу решать, продолжать полёт или вернуться обратно. Нырнув под облачность, вертолёт почти прижался к холодной, прыгавшей по огромным валунам воде Китоя и, повторяя его изгибы, продолжал двигаться вперёд. Через полчаса полёта по тесной воздушной трубе облачность наконец-то закончилась, и сквозь облака проглянуло солнце. Оглядевшись, Осипенко увидел, что они летят посреди отвесного каньона, каменистые зубья гольцов были заснежены, там на высоте уже было по-зимнему холодно, чуть ниже кое-где на обрывистых склонах ещё держались пожелтевшие листья, а на уцепившихся в расщелинах кустах, у самой воды сплошным ковром ещё догорало лето. Ткнув пальцем в лобовое стекло, Рубцов показал стоящей рядом с телеоператором у кабины Юле, и она увидела впаянное в тёмные скалы зелёное, почти игрушечное озеро, в которое белой тугой струей откуда-то сверху извергался водопад. Заснеженные гольцы сдавили Китой в узкий, взбрыкивающий белыми бурунами поток. От отвесных каменистых склонов, казалось, веяло веками. Кроме дождей, снегов и ветра почти никто кроме птиц не заглядывал сюда и не прикасался к ним.

— Ой, посмотрите, а там на самом берегу мишка! — неожиданно воскликнула Юля, — вон-вон, он смотрит на нас. — И увидела, что и телеоператор навёл туда свою камеру.

— Видишь, какая ты везучая, даже медведи рады тебе, — оглянувшись, пошутил Рубцов, — здесь в этих местах сверху иногда можно увидеть сохатых, изюбрей и коз. Пасутся, как у себя дома! Здесь почти всё нетронуто от сотворения мира. Правда, некоторые смельчаки иногда сплавляются по Китою, но тут их поджидают множество порогов.

Неожиданно из-за деревьев выскочили кирпичного цвета крыши домиков. Словно принюхиваясь, вертолёт завис над каменистой отмелью и, осторожно щупая колесами прибрежные камни, приземлился на крохотный островок. Подождав, когда закончат свой ход лопасти, к вертолёту подошли грузчики и начали разгружать почту и продукты. Спрыгнув на каменистый песок, Юля принялась снимать всё на телефон, бегая к сложенным на отмелях из плоских камней пирамидам.

— Миколай Михайлович! Вы можете идти с друзьями, — сказала она. — А я побегаю и похожу одна. Всё, что написано про Шумак, я успела прочитать, пока мы летели сюда: речка Мраморная, пик Трех капитанов, озеро Золотое и Священные столбы. Ещё радоновые ванны и Бурхан Баабай — бурятский, крытый дёрном дацан.

— В два часа вот под той верандой обед, — предупредил Рубцов. — Нам пообещали шашлык и всё такое. Не опаздывай, А после обеда — вылетаем обратно!

— Есть, товарищ командир! — вытянувшись в струнку и вскинув ладонь к виску, бойко и весело ответила Юля. — Разрешите идти!

— Валяй, заблудишься, восстанавливай ориентировку путём опроса местных жителей, — махнул рукой Рубцов.

— Или лошадей, — засмеялась Юля и, ответно помахав рукой, прыгая по камням, побежала по проторенной тропе к крытому дёрном бурятскому дацану.

“Вот бы сюда на недельку привести ребят, — глядя ей вслед, подумал Осипенко. — Впечатлений бы хватило на всю жизнь. Зачем летать в Турцию или Таиланд. Да такой красоты на всей планете раз-два и обчёлся”.

Через пару часов, когда обед уже был готов, Осипенко пошёл искать Юлю. Минут через двадцать, обследовав левый берег, он по висячему на тросах мостику перешёл на другую сторону Шумака и начал спускаться к стоящему на отмели вертолёту.

 “Куда же она запропастилась?” — думал он, поглядывая по сторонам, и неожиданно увидел вдалеке спускающую по склону Юлю. Она тоже увидела его и побежала навстречу.

— Ой, а я почти заблудилась! — сообщила она ,всем своим лицом, сияющими глазами, губами показывая, что рада видеть его, затем подбежала и, привстав на цыпочки, протянула ему спрятанный до поры за спиной букетик горных эдельвейсов. — Вам, Миколай Михайлович, ещё сегодня будут дарить цветы, но я это сделала первой, — улыбнувшись, сказала она. — А вот такое, — она обвела рукой заснеженные гольцы и шумящий Шумак, — мне никто и никогда не подарит. Спасибо вам! Этого я никогда не забуду, — и, приподнявшись на цыпочки, чмокнула его в щеку!

Затем, вынув из кармана бумажный сверток и развернув его показала Осипенко маленькие гранаты-пиропы:

— Из них я сделаю себе ожерелье, — сообщила она. — А еще мне ребята — ангарские туристы — подарили кусок нефрита. Из него можно сделать кольцо.

— Да, ты сегодня сказочно разбогатела, — засмеялся Осипенко. — Надо спросить Семена Осиповича Плюхина, он знает в городе всех ювелиров.

— Не, я сама! — ответила Юля. — Кто просит, тот сразу же попадает в зависимость.

— Они нас уже ждут, — сказал Осипенко.

— Так вертушка вон она, рядом. Я шла прямо на неё.

— Нам надо перейти на другую сторону. Придётся делать крюк и возвращаться к висячему мостику.

— А зачем, давайте перейдём здесь, — предложила она.

— Давай здесь! — Осипенко снял туфли, закатал выше колен брюки и посмотрел на Юлю. Она тоже попыталась закатать свои узенькие форменные брючки, которые были ушиты по фигуре. Осипенко всегда удивлялся, как это девушки умудряются без мыла натягивать их себе на ноги.

— Я полетела и не переоделась, — не глядя на него, растерянно сообщила она. — Вы идите вперёд, а я за вами.

— Держи штиблеты! — Осипенко сунул ей в руки свои туфли и, подхватив её под колени, поднял её к себе на грудь и двинулся в сторону Шумака.

— Ой, да шо вы со мной делаете! — дрыгнув ногами, воскликнула Юля, но вырываться не стала, а, притихнув, прижалась к его плечу головой.

Осипенко был приятен её испуг, ощущая лёгкую тяжесть её тела, он шагнул в ледяную воду и, ощупывая подошвой скользящие под ногами холодные камни и преодолевая колючий напор воды, побрёл к другому берегу. Вода всё же облизала закатанные брюки, но он был доволен собой и тому, что сумел не упасть и перенести Юлю сухой на другой берег.

Обедать сели за стол, рядом с бегущим Шумаком. Рубцов произнёс здравицу именинникам и вручил Осипенко и Юле сувениры — маленьких склеенных из кедровой шелухи медвежат и отдельно Юле большую коробку конфет “Кедровый грильяж”.

— Они у меня самые любимые! — воскликнула Юля, и здесь у Осипенко шевельнулось завистливое чувство, что ему подарить нечего, поскольку весь полёт, все это маленькое торжество произошло почти без его участия.

— В России есть несколько типов женской красоты, — поднявшись с лавки, хорошо поставленным актёрским голосом и держа в руке стакан с водкой, кивнув в сторону Юли, начал говорить Плюхин. — Есть московский, — здесь он глянул в сторону московских гостей, — есть южный, ну, например, есть красивые чеченки, есть хохлушки. Но больше всего мне нравится красота сибирских женщин. Юленька! Я хочу выпить за вашу молодость, за красоту и поздравить с совершеннолетием.

— Спасибо! — протерев руки влажной салфеткой, ответила Юля. — Только я не сибирячка и пока что ещё не женщина.

От растерянности точно подавившись, Плюхин откашлялся, одним залпом осушив стакан, и добавил:

— В этом мире всё относительно. Могу только сказать, что я тоже уже почти не мужчина. — И громко захохотал. — Но читать меню я ещё не разучился! Прошу прощения, но выглядишь ты, милочка, на все двадцать!

Сделав небольшую паузу, решил продолжить свою мысль:

— Мы артисты и, как сказал один из героев Островского, наше место в буфете. Но не на панели. Хотя между тем и другим — один шаг! Вот сижу, смотрю на вас, такую красивую, начинающую жизнь, и думаю: всё проходит; юность, молодость. От себя добавлю, ещё вчера у моих ног была толпа молодых поклонниц. Где всё это?

— А зачем думать? Много думать вредно! — спокойным голосом сказала Юля. — Особенно в вашем возрасте.

— Ну, тебе, младая дева, ещё надо дожить до моего возраста, — уже другим голосом прервал её Плюхин. — В каждом возрасте есть своя изюминка.

— Спасибо за обед и за подарки! — встав из-за стола, сказала Юля. — Извините, но я пойду. — И, вновь улыбнувшись, добавила: — Буду слушать, как течёт здесь в горах время!

И вновь, по-детски легко перепрыгивая с одного камня на другой, она спустилась к облизывающему разноцветные мраморные, заросшие мхом берега, прыгающему и облизывающему камни Шумаку, уже медленнее пошла в сторону одиноко стоящего на отмели вертолёта.

— У них в этом возрасте такое бывает, — как бы оправдывая Юлю, развёл руками Людвиг. — У меня четыре внучки, и они иногда такие концерты мне устраивают...

*   *   *

— Николай Михайлович! Вот вы можете сказать мне, в чём различие между хатой и избой? — поглядывая на московских гостей и на снимающего разговор телеоператора, неожиданно спросил Людвиг.

— Иван Зигмунтович, ты не мог спросить меня о чём-то попроще, — усмехнувшись, ответил Осипенко. — На Украине я уже не помню когда был. Там за эти годы много чего изменилось. Где я жил, в селах, наверное, ещё остались мазанки, выложенные из камней и обмазанные глиной. И с крышей из соломы. Сибирская изба — это сруб, сложенный из цельных брёвен, а крыша из лиственничного дранья. И то не везде, сейчас кроют шифером и металлическим листом. Не случайно на суржике нет точного аналога русского слова “деревня” — только село или присилок. Украинские мазанки снаружи можно белить и штукатурить особой смесью на основе лошадиного помёта, для придания хате чистого вида. Понятное дело, бревенчатую избу не побелишь. Изба намного больше хаты, удобнее и вместительнее. Я уже не говорю о том доме, которые вы собираете нам под воскресную школу.

— И я о том же, — засмеялся Людвиг. — Отец Дионисий! Я бы хотел, чтобы вы, когда мы закончим сборку воскресной школы, освятили её.

— Мы это сделаем непременно, — поглаживая бороду, ответил Дионисий.— Я вчера заезжал, и мне понравилось, как ваши плотники, работают с деревом.

Осипенко почти каждый день тоже ездил в город и проверял, как идёт ремонт школы и бывших монастырских построек. Особенно его радовало, что именно бригада “немцев”-голендров приступила к строительству школы. Длинное вытянутое вдоль стены бревенчатое под единой крышей сооружение, с отдельным просторным залом, раздевалкой, хозяйственным блоком, в котором предполагалось хранить и содержать инструменты, мотоблоки, бензопилы и всё, что может пригодиться в хозяйстве. Отдельный вход в подвал, где можно было хранить картофель, свёклу, морковь, лук, капусту, крупу и прочие продукты. И всё это было под единой крышей с несколькими входами. Когда Николай Михайлович впервые ступил на порог почти что собранного дома, то его больше всего поразил деревянный, гладко выструганный без единой щёлочки пол, от которого пахло свежеструганным деревом.

— Мы его собрали из толстых лиственничных, хорошо просушенных досок, — поймав его удивленный взгляд, сказал Людвиг, — бревна были срублены не летом, а зимой. Как правило, такой лес более плотен. И весь пол, как и весь дом, собран и уложен без единого гвоздя. Честно говоря, мне не по душе старая русская пословица, которая утверждала, что “если б не клин да мох, то бы и плотник сдох!” От такого подхода попахивает обыкновенной халтурой; авось да небось. Кое-что мы переняли у местных — добавили нашу основательность: по-русски это всегда звучало так: “семь раз отмерь, один раз отрежь!” Николай Михайлович! Я знаю, вы родились на Украине. Наши предки сюда приехали из Польши ещё во времена Российской империи. И нашли здесь свою новую родину, можно сказать даже — обрусели, и многие наши парни взяли себе в жёны русских женщин. Хорошая, точная работа — это лицо голендров,— Людвиг на секунду замолчал. — Пол мы делаем из плотно притёсанных друг к другу бревен или толстых досок. А вот в хатах был утрамбованный земляной пол и одна жилая комната на всю семью. Мы и здесь на Шумаке начали строить дома для отдыхающих.

— Людям нравятся, — подтвердил Плюхин, — Чисто, удобно, комфортно. И дело здесь даже не в цене. Кто-то готов спать в палатках, а кто-то предпочитает спать на белых простынях и заплатить, чтобы отдыхать по-человечески.

— Конечно, на вертолётах многого не завезёшь, — сказал Осипенко. — Недаром говорят: за морем телушка — полушка, да рубль перевоз!

— Что поделаешь, за всё надо платить, — заметил Людвиг. — Мы даже чугунные печи сюда привозили. Конечно, можно было сделать котельную.

— Правильно сложенная русская печь капитальна, массивна, дольше сохраняет тепло, — сказал отец Дионисий. — На русской печи можно даже спать. Украинская печь намного проще. Русские избы топили дровами, а украинские хаты — соломой и кизяком. Очень мало кто знает, что когда-то славяне были не только единым родом, но и единым народом: моравы, чехи, поляки, и поляне, которые теперь разделены, одни русские, другие называют себя украинцами или хохлами. Когда-то мы были единым народом — Русью. Здесь, особенно в Сибири, места хватало всем: украинцам, белорусам, татарам, бурятам, чувашам, в том числе и голендрам. Вот и у вас, Николай Михайлович, в школе будут учиться буряты, татары, белорусы, украинцы и евреи.

— Вот, пытаемся свить одно большое гнездо, — ответил Осипенко. Для меня школа, — Осипенко поднял и соединил над головой руки, — это дом, который я всегда хотел построить и жить в нём. Но кто знает, что будет завтра? Ведь сумели же столкнуть нас лбами!

— Что ж давайте выпьем стременную, чтоб всё это поскорее закончилось, — сказал Плюхин. — И полетим обратно, а то нас младая дева, наверное, заждалась.

*   *   *

Концерт в бывшем колхозном клубе поручили вести Олесе Приваловой. Первым она пригласила чемпиона мира по горловому пению Баяра Тарабыкина. Он вышел на сцену в национальной одежде, натянув на голову бурятский треух — малгай. Зал затих.

— Сан байна! — громко по-бурятски поздоровался Тарабыкин. — Удэшин мэндэ! Добрый вечер! У нас, у бурят горловое пение обозначают словом “хоомей”. Это когда исполнитель поёт как бы двумя голосами, — пояснил Тарабыкин. — Этому умению издавать хрипящие звуки научились мои предки ещё в глубокой древности. Старики говорят, что при помощи таких звуков можно связаться с уже давно ушедшими в мир иной людьми. Буряты научились подражать пению птиц, рычанию животных или плеску речной воды. Чем больше вдохнуть в себя воздуха, тем дольше будет пение.

Баяр, как бы гипнотизируя сидящих, замолчал, затем, распрямив свои могучие плечи и набрав побольше в лёгкие воздуха, прикрыв глаза, начал тихо, из самого нутра выкатывать из себя, с самых низких нот вибрирующее урчание голодной собаки, у которой попытались отнять кость, и, постепенно набирая силу, вибрируя горлом, заворчал и, как бы уже двумя голосами, внутренним и внешним, заполнил всё окружающее пространство. Сидящим в зале слушателям показалось, что задрожали стены и окна, завибрировала мебель и даже стоящий в углу бюст вождя мирового пролетариата. Некоторым даже почудилось, что сюда в клуб ввалился сам хозяин тайги.

И здесь наступил звёздный час Тарабыкина; когда он закончил своё выступление, зал взорвался аплодисментами.

Следующим Привалова пригласила на сцену Семёна Плюхина. Тот уверенной походкой актёра вышел на середину сцены и произнёс:

— А сейчас я бы хотел пригласить наших дорогих гостей: руководителя полевого аэродрома ДОСААФ Сергея Рубцова и генерального директора компании “Спас” Ивана Зигмунтовича Людвига. День сегодня особенный, у нашего дорогого Николая Михайловича сегодня день рождения. Мы здесь решили подарить ему, как бывшему командиру корабля, пилоту первого класса... — тут Плюхин подал команду, и на сцену вышла Юля Шустрая и вынесла две картонные, перевязанные голубой лентой коробки. В одной оказался самолётный штурвал с нанесённой на него гравировкой с пожеланиями дорогому юбиляру, а в другой — авиационные часы АЧХО. — А ещё мы передаём наше безмерное уважение к этому замечательному человеку и заодно хотим передать безграничную любовь воспитанников и преподавателей спецшколы.

Николай Михайлович вышел на сцену, ему вручили подарки, он, смущённый и растроганный, поклонился.

 — Спасибо! Вот уж не ожидал, — сказал он и под аплодисменты спустился в зал.

— А я от себя лично, хочу прочесть монолог Гамлета, — сказал Плюхин.

— Быть или не быть, вот в чём вопрос? — громко произнёс Плюхин и, сделав театральную паузу, продолжил:

— Я решил продолжить монолог и написал для вас, дорогие друзья-товарищи, свои строчки:

О! Боже! Боже!

Каким же тусклым и ненужным

Нам кажется весь этот белый свет!

И этот скучный мир, плодящий

Лишь сало, семя и яйцо...

И не смотреть бы мне в его лицо.

Но голод, милая, не тётка!

Ползёт змеиною походкой

И пирожков не подаёт...

В зале раздались аплодисменты.

— Артиста видно сразу, — засмеялась Осмолова. — Что там у нас ещё?

Агнесса Карловна вызвалась прочитать своего любимого Себастьяна Бранта:

Прельщает тела красота,

Минула ночь — прощай, мечта!

Здоровье — клад, но с древних пор

Хворь начеку, как ловкий вор.

И тут на сцену неожиданно вышел Осипенко, вместе со своей дочерью Катей. Была она в чёрном свитере и джинсах. Все мгновенно замолчали.

— Это моя дочь Катя! — представил её Осипенко. — Она тоже бы хотела поучаствовать в концерте.

— А что бы вы хотели, уважаемая Катенька, исполнить? — спросила Привалова.

— Можно я спою военную про Лину,— попросила Катя.

— Конечно, конечно, мы тебя слушаем, — сказала Привалова. — Тебе подыграть?

— Если можно, — попросила она.

Тут же на сцену вышел Плюхин с аккордеоном в руках, о чём-то спросил Катю, затем, склонив голову, попробовал подобрать нужную тональность.

Тихим детским голоском Катя запела почти незнакомую песню:

Милая, не плачь, не надо,

Грустных писем мне не шли.

Знаю сам, что ты не рада

От любимого вдали.

Верь, что время быстро промелькнёт,

Разгромим врага своей страны,

Лина!

До ворот Берлина полк дойдёт,
А там лежит конец войны...

Когда Катя закончила петь, все ребята начали бурно аплодировать. После Кати Олеся Николаевна объявила выступление вновь созданного школьного инструментального ансамбля. Ребята выкатили на сцену ксилофон, взяв палочки, за него встал Плюхин, следом Шляпин-Шаляпин выкатил огромный барабан, вытащив из-за широкого пояса барабанные палочки и приподняв свою остриженную голову, подмигнул кому-то в зале. Моцарт вышел на сцену с аккордеоном, а следом за ним с распущенными волосами в белой блузке и в чёрной до самого пола шерстяной юбке вышла Юля Шустрая.

— Вы посмотрите, да это же настоящая красавица! — воскликнула Ольга Ароновна. — Вот что значит хорошо подобранная одежда!

С другого конца сцены на высоких каблуках, в своём форменном синем костюме с микрофоном в руке появилась Олеся Николаевна и объявила, что сейчас ребята споют знаменитую на весь мир песню итальянских партизан “Белла, чао”, что в переводе на русский означает “Прощай, красавица!”.

Точно настраивая зал на нужный ему лад, Моцарт начал тихий и длинный проигрыш, затем Шляпин-Шаляпин ударил в барабан, и тут следом сыпанул дробью ксилофон, а следом взревел и перешёл на громкий и ритмичный темп марша аккордеон. И следом Моцарт неожиданно для многих запел по-итальянски:

Una mattina mi son svegliato,
o bella, ciao! bella, ciao! bella, ciao, ciao, ciao!
Una mattina mi son svegliato
e ho trovato l’invasor.

Следом неожиданно для всех Моцарт перешёл на русский язык:

Сегодня утром я вдруг проснулся.
О, белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!
Сегодня утром я вдруг проснулся
И увидал в окно врага!

И повернувшись к стоящей чуть в стороне Шустрой, точно обращаясь к ней, продолжил:

Прощай же, Юлька, грустить не надо,
О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!
Я на рассвете уйду с отрядом
Гарибальдицев-партизан.

Отряд укроют родные горы,
О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!
Прощай, родная, вернусь не скоро,
Нелёгок путь у партизан...

И здесь тонким ровным и мелодичным голосом ответила Юля.

И ждут фашистов в горах засады,
О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!
Здесь будут биться с нами рядом
Наши друзья из разных стран.

А дальше уже все стоящие на сцене ребята стали подпевать импровизированному дуэту.

Нам будет трудно, мы это знаем!
О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!
Но за Россию и за свободу
Мы будем драться до конца!

Коль суждено мне в бою погибнуть,
О, белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!
Коль суждено мне в бою погибнуть:
Похороните вы меня.

Похороните в горах высоко,
О, белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!
Похороните в горах высоко,
Под тенью красного цветка!

И все, в том числе приехавшие с Дионисием ребята встали и, положив друг другу руки на плечи, начали петь:

О белла чао, белла чао, чао, чао!

А за Россию и за свободу!

Мы будем драться до конца!

Осипенко и стоящая рядом с ним Катя и другие преподаватели начали подпевать школьному ансамблю.

Мог ли он, ещё недавно согласившись на должность директора, мечтать, что вот так прямо на глазах рождается экипаж, одна команда, да, скорее всего не на всю жизнь, а хотя бы на один час...

— Ну вот, наконец-то мы увидели настоящих любящих свою страну ребят, — с некоторым удивлением поглядывая на происходящее, протянула Осмолова. — Наши усилия и наша настойчивость в создании школьного ансамбля не пропали даром!

*   *   *

После концерта начались танцы. Гагарина сдержала свое обещание, подошла и пригласила Николая Михайловича. Он поначалу решил отказаться, но потом, поправив свою лётную куртку, взял её под руку и пошёл вальсировать по кругу. Следом его пригласила Русланова, затем Олеся Привалова. И, неожиданно для многих, его пригласила Юля Шустрая.

— Вот уж не ожидал, что вы преподнесёте всем нам такой подарок, — приобняв Юлю, сказал Осипенко.

— Вам правда понравилось? — счастливо воскликнула Юля. — Мы старались! Эту песню я разучивала ещё там в Изюме. У нас был замечательный педагог — Кирилл Александрович Урбанович. Он сейчас воюет на СВО. Мы в песне немножко слова поменяли, но почти никто не заметил.

— Сказать, что понравилось, это ничего не сказать! — заметил Осипенко. — Все были потрясены. Особенно москвичи. Оператор всё снял, сказал, покажут по Первому каналу. Спасибо тебе, Юленька! Я подпевал вам, и у меня были слезы. Впервые за многие годы. — И неожиданно Юля приподнялась на носочки и чмокнула Осипенко в щеку.

— Миколай Михайлович, вы человек неба! А завтра ещо будут прыжки с парашютом! Когда вы пригласили тогда меня на “Свалке”, я даже представить не могла, что увижу и почувствую такое. А вы хорошо танцуете! — отметила она. — Легко и свободно.

—Меня Олеся Трофимовна подучила, — признался он. У Юли что-то дрогнуло в глазах, затем она, глянув куда-то вбок, неожиданно прошептала:

— Смотрите, как ваша стюардесса за нами наблюдает. Прямо глаз не сводит.

— Она сегодня у нас распорядитель и ведущая.

— Я это знаю, — сказала Юля и, вздохнув, добавила: — Мне сегодня показалось, что она опередила меня и разобрала автомат, вернее отпилила штурвал быстрее, чем я. А мы сегодня трошки випили, — неожиданно призналась она. — Я взяла с собой в рюкзачок бутылку “Мартини” и угостила хлопцив. Вы же не станете меня ругать?

— Ругать не буду. Но сегодня будет ужин, можно было это сделать там, — сказал Осипенко.

— А мы отметили за кулисами, — призналась она. — Увсе меня начали поздравлять, и я не удержалась.

И тут неожиданно для себя в её голосе Осипенко уловил непонятный вызов, нет, даже не ему, а чему-то невидимому и пока что ещё неслышному. Он вдруг почувствовал, как у него кольнуло сердце. Стараясь не держать долгую паузу, он медленно выдавил:

— Ты, Юля, ещё маленькая и много не понимаешь!

— И не хочу понимать, — надув губки, произнесла она. — Зачем? Со мною сегодня даже со сцены попрощались. Вы, Миколай Михайлович, не обижайтесь! Но я в вашу школу не пойду. Попробую поступить в медицинский колледж. И начну работать парикмахером. Мне нравится стричь. А сейчас я пойду на улицу. — И, помолчав, спросила: — Можа, и вы со мной? Ну, хотя бы на минутку. У нас же сегодня день рождения!

— Это невозможно, — сказал Осипенко. — Хоть у меня с тобой день рождения, но я, как говорится, на службе. Да ещё московские гости нагрянули. Им что-то надо сказать на камеру...

— А-а-а! — протянула Юля. — Я совсем забыла, что вы по долгу службы, наверное, чтоб я не простудилась, сёдня перенесли меня через Шумак. Ну, тогда я пошла одна и здесь в день нашего рождения увижу, как падают для меня с неба звёзды.

*   *   *

После окончания танцев на сцену вышли Осипенко и Сергей Рубцов. Они объявили, что завтра утром должны состояться парашютные прыжки. После многочисленных тренировок и укладок парашютов были отобраны те, кто должен был прыгнуть первым. Кроме ребят, рискнули совершить прыжок и преподаватели. Первым, подавая пример остальным, записался Осипенко, следом за ним дал согласие Баяр Мэргэнович. Неожиданно для многих записались Иван Зигмунтович Людвиг и телеоператор с первого канала.

— Это моя работа! — сказал он. — Мне приходилось снимать подводников, альпинистов, теперь вот сниму парашютистов.

Список ребят возглавили Юля Шустрая, Моцарт, Русланова, Петров, Шляпин-Шаляпин, Мунтян. Утром на стартовую площадку зарулил Ан-2, на ребят и преподавателей надели парашюты, они с серьёзными сосредоточенными лицами, гуськом друг за другом пошли к самолёту, поднялись по ступеньке в грузовую кабину и расселись на металлические скамейки. Вместе со всеми в самолёт с парашютом на спине поднялся московский телеоператор, расчехлил свою камеру и начал снимать лица ребят.

— Вы что, тоже будете прыгать? — поинтересовалась Юля.

— Непременно! Зачем же тогда я лез сюда в кабину? Когда прыгают такие красивые девушки, я обязательно должен это снять для истории. Всё сгодится. Документальных кадров много не бывает. Вы все для меня настоящие герои! И пусть это увидит вся страна.

Второй пилот захлопнул входную дверь, самолёт вырулил на взлётную полосу и взлетел. Ожидавшие своей очереди в квадрате стали наблюдать за самолётом. Наконец набрав высоту, самолёт лёг на боевой курс, от него начали отделяться крохотные точки, и вслед над ними начали вспухать белые купола. Самолёт сделал два захода, и многие побежали в то место, куда должны были приземлиться парашютисты.

После завершения прыжков все сбились в одну кучу, тех, кто прыгнул в первый раз, качнули на руках, а позже состоялся обряд посвящения; каждого прыгнувшего запасным парашютом три раза хлопнули по заднице. И здесь нашлась работа для оператора. Позже он взял интервью у Людвига и Осипенко, А потом подошёл к Юле Шустрой.

— Юленька! Скажи на камеру, что ты сейчас чувствуешь? Да не стесняйся, не отворачивай лицо, — попросил он.

— Я безумно счастлива! Да и все ребята счастливы. Сегодня мы точно не уснём. Такое бывает только раз в жизни. Теперь мы — одна команда. Спасибо всем, кто привёз меня сюда, Спасибо Миколаю Михайловичу. Он супер!

— Но и ты сегодня супер, — засмеялся оператор. — Я прыгнул за тобой следом и услышал твой голос. Что ты там кричала?

— Не помню! Скорее всего крикнула: Ма-а-м-а-а! Ма-мо-чка!

*   *   *

Когда преподаватели остались одни, Агнесса Карловна шепнула Осипенко:

— Николай Михайлович. Тут появилась ещё одна проблема!

— Что там у вас?

Агнесса Карловна замялась.

— Можно я потом скажу.

— Потом, так потом! Какие могут между нами быть секреты?

— Мальчик. Девочка. Жить вместе плохо. — Агнесса Карловна вновь перешла на шёпот. — Должен быть порядок. Девочки — одна комната, мальчики — другая.

— Так мы и так расселили их по разным комнатам, — сказал Осипенко.

— Здесь за ними трудно смотреть. Они бегают друг к другу...

— Хорошо, я завтра проведу с ними беседу.

Агнесса Карловна замялась:

— Николай Михайлович, одна из наших воспитанниц скоро станет муттер!

— О-о-о! Час от часу не легче! И кто же это?

— Николай Михайлович! Вы же не верите в непорочное зачатие?

— Имя! — жёстко и требовательно произнёс Осипенко.

— Мы ещё не до конца уверены.

— Если не уверены, идите спать!

— И всё же мы обратили внимание на странное поведение одной из девочек.

— Перестаньте говорить загадками!

— Это Гагарина, — сказала Осмолова. — Вы знаете, перед поездкой мы пригласили доктора-гинеколога. Очередная проверка, не более того. Вы же нам сказали, что собираетесь везти ребят на аэродром, чтобы совершать эти самые прыжки, — сказала Агнесса Карловна.

— И что? — спросил Осипенко.

— Так вот, у доктора к ней появились вопросы. Она начала дерзить, а потом реветь...

— Так ей всего-то, дай Бог памяти, тринадцать или четырнадцать лет. Это точно или только предположения?

— Через месяц ей будет четырнадцать. Но это не меняет дела. Найдётся, надо будет ещё раз провериться, показать гинекологу. Очень прошу вас пока никому ни гу-гу!

 — А от врача попросите медицинскую справку! — попросил Осипенко.

— И что с этой справкой будем делать? — спросила Осмолова.

— Да, задача не из простых, — протянул Осипенко. — Насколько мне известно, родных у неё нет. Кроме школы ей податься некуда.

— Хорошо! Я постараюсь что-то предпринять, — сказала Осмолова. — Посоветуюсь с врачами. Лишь бы до начальства не дошло. Могут поднять шум, начнутся проверки...

— Девочки! Гагарина сбежала! — свистящим шёпотом сообщила Русланова. — Я проснулась, гляжу, она собирает свои вещички в рюкзачок. Я её спрашиваю, куда это ты намылилась? Молчит. Потом начала плакать. Я её начала расспрашивать, она чё-то пробормотала и вновь заревела.

— Куда сбежала?

— Куда, куда — проверяться!

— Откуда тебе известно?

— Сорока на хвосте принесла.

— А кто с ней такое сотворил?

— Кто-кто! Дед Пыхто.

— Да! Ей сейчас не позавидуешь!

— Надо идти к Николаю Михайловичу. Будем её искать. Бедняжка!

*   *   *

Через некоторое время в школу, не предупредив и не позвонив заранее, приехала Валентина Савельевна Прищепа. Постукивая каблуками, она прошагала в кабинет к Осипенко и после сухих, казенных приветствий протянула ему письмо. Осипенко прочитал, долго вертел в руках бумагу.

— Чего-то я не пойму, — заглянув на неё с обратной стороны, сказал он. — В этой бумажке, которую вы мне показали, я с удивлением узнал, что ворую деньги, трачу их на любовниц и чуть ли не переспал со всеми своими воспитанницами.

— Мне письмо передали из прокуратуры. В школу будет направлена проверка всей документации, договоров со строителями и подрядчиками и все траты за последнее время, — сухим голосом сказала Прищепа. — Я приехала предупредить вас и по возможности для себя, прояснить ситуацию.

— А что тут прояснять? Давайте я приглашу преподавателей, попрошу Марию Андреевну предоставить всю документацию.

— Николай Михайлович! Осмолова отвечает за учебный процесс, а здесь кадровая политика школы, хозяйские и этические вопросы. Поступил сигнал, и мы должны среагировать. Вот вы недавно ездили на аэродром. Чем вы там занимались?

— Занимались тем, что было решено на педсовете. На время вывезли детей из города, чтоб ребята поближе познакомились, притёрлись друг к другу. Там на аэродроме мы жили, вернее, привыкали друг к другу, занимались по утверждённой школьной программе и ещё готовились к парашютным прыжкам. Даже концерт селянам дали. Мы там учились не только жить одной семьей, но и по-настоящему стали ею.

— Мы всё это знаем, — сказала Прищепа. — Письмо написано грамотным человеком. Мне показалось, что писавший хорошо осведомлён о том, что происходит у вас в школе. Кстати, вы знаете, что одна из ваших воспитанниц беременна?

— Знаю! И что из того?

— Вы говорите это как-то спокойно! — протянула Прищепа. — Это же из ряда вон. Не много ли случайностей для одной школы?

— Я оправдываться не буду, — хмуро ответил Осипенко. — Да и не в чем мне оправдываться.

— Кому вы могли перейти дорогу?

— Я не из тех, кто переходит дорогу.

— А какие у вас были отношения с Тарабыкиным?

— Нормальные отношения — рабочие! Своё дело он знал, — ответил Осипенко. — Баяр Мэргэнович написал заявление об уходе из школы и вновь поехал на СВО. Перед отъездом мы с ним поговорили. Он и с ребятами попрощался. Они его полюбили. Но он уехал. Сказал, там, на фронте воздух чище!

— Письмо не первое, — сказала Прищепа. — Были и другие. Что вы здесь собрали воров и зэков под свою крышу.

— Так с самого начало было ясно, что мы берём тех, у кого были проблемы с законом. Где их чистеньких наберёшь? Я открыто об этом говорил. В том числе и вам.

— Мы с вами, помню, дискутировали. Что в этом мире всё относительно. Вы считаете, что вы перевоспитываете, а тот, кто писал, считает, что надо бы разобраться и с вами. Кто приобрёл школьникам форму, на какие деньги вы летали в Саяны? Откуда в монастыре появилась какая-то странная бригада из немцев.

— А вы видели, что они сделали для школы? — спросил Осипенко.

— Я увидела смету, и у меня тоже появились вопросы! — достав из кармана пачку сигарет, сказала Прищепа.

“Вы же сами говорили, что сегодня даром никто и ничего не делает!” — хотел было сказать Осипенко, но увидев в руке у Прищепы дымящуюся сигарету, не выдержал:

— Я вам уже говорил, что не люблю курящих женщин. Тем более в моём кабинете.

— Твоё-моё, всё в жизни условно! — затянувшись, ответила Прищепа. — В отношении вас следственный комитет и прокуратура проводят проверку. Во что это может вылиться — неизвестно. Возможно, будет возбуждено уголовное дело. Мне поручено доставить вас...

— Даже так? — усмехнувшись, пробормотал Осипенко. И, помолчав немного, попросил: — Я могу взять кое-какие вещи?

— Нет, не можете! — ответила Прищепа. — Возможно, что-то из находящегося здесь будет приобщено к материалам проверки.

 И тут у него неожиданно появилось ощущение нереальности происходящего, точно кто-то выключил свет и он, как оглушенный, стал смотреть на всё происходящее посторонним взглядом, словно случайно попал в зал, где показывают немое кино; за окном беззвучно двигались люди, то что говорилось и было в этом кабинете, уже не принадлежало ему. Осипенко вдруг стало не хватать воздуха, захотелось встать и выйти на улицу. Но он, сжав губы, сидел молча, стараясь не показывать Прищепе своё лицо.

— Что я могу вам сказать? Да ничего. Пусть, кому положено, разбираются, — медленно, осевшим голосом выдавил он из себя. — Завелась какая-то сволочь и строчит из-за угла. Нашёл, задавил бы собственными руками...

— Николай Михайлович! Мы хорошо знаем ваши заслуги. К сожалению, — Прищепа на секунду замолчала, — ваш покровитель в городской администрации уволен. Нынче прошлые заслуги не в счёт. — Прищепа вновь замолкла и уже тише произнесла: — Вами будет заниматься следователь по особо важным делам.

— Вот как? — усмехнувшись, ответил Осипенко. — Скажите, я могу попрощаться с ребятами?

— Думаю, что это ни к чему. Зачем их травмировать! Временно исполняющей обязанности директора...

— Я думаю, вернее, считаю, что с этими обязанностями справится Олеся Трофимовна Привалова, — перебив Прищепу, сказал Осипенко.

— Вы и здесь своё личное ставите впереди паровоза, — усмехнувшись, заметила Прищепа.— Я знаю, что вы недавно зарегистрировали с ней отношения. Хочу вас огорчить, но этим займётся Мария Андреевна Осмолова! Так решила комиссия народного образования.

— Вот как? Вы уже приехали с готовым решением?

— Работа у нас такая. Я же вас предупреждала, что вы под особым контролем.

— Глупо строить планы на всю жизнь, не будучи хозяином даже завтрашнего дня, — усмехнувшись протянул Осипенко и, встав из-за стола, подошёл к шкафу.

— Я вас предупредила, отсюда ничего брать нельзя, — сказала Прищепа и потушила сигарету в стоящем на подоконнике горшке с кактусом.

Не обращая внимания на Прищепу, Осипенко открыл дверцу шкафа, снял с вешалки свою потёртую лётную куртку, и скинув с плеч серый гражданский пиджак, надел её и резко, одним привычным движением, затянул металлическую молнию до самого горла. Затем достал с полки свою старую авиационную фуражку, аккуратно взял её за блестящий козырек, сдул с него невидимые пылинки.

— О-о-о! Да вы здесь даже свой каштет держите? — удивленно протянула Прищепа. — Могу заметить, эта старых советских времён форма вам, — здесь Прищепа не удержалась и язвительно добавила, — последнему хохлу империи, больше подходит!

Даже не до конца поняв, что она сказала, Осипенко уставился на её ярко накрашенные губы, именно оттуда вылетели эти совсем не обидные для него слова. Он понимал, что Прищепа пришла к нему не только по казенной надобности; поступил сигнал и, поскольку это проходило по её ведомству, она приехала, чтобы убедиться лично, а не тащиться вслед за событиями, как говорят, на то и щука в море, чтоб карась не дремал. Он понял, его она защищать не будет, как не будут и его коллеги-преподаватели, как обычно, сработает принцип “не до жиру, быть бы живу”, на том выросли, то и будут нести в себе всю оставшуюся жизнь. Людвигу и Плюхину он был нужен как заказчик, работодатель на короткой дистанции. Да и Плюхин появился в его жизни после его назначения директором, вынырнул откуда-то из человеческой свалки. Такие выживут в любом месте, подбирая и вновь запуская в оборот то, что, по мнению многих, уже давно потеряло всякую ценность. Сломать недостроенное — легко, попытаться вернуть тех, кто поверил и готов был идти и жить вместе с ним — таких оказалось немного. Согласившись возглавить школу, Осипенко полагал, что нашёл некий Архимедов рычаг, которым сможет перевернуть мир, вернее вернуть то, во что верил и о чём жалел из своего прошлого, но где-то и в чём-то ошибся и уже его самого другой стороной рычага в очередной раз выбросили, вначале из кабины самолёта, а вот теперь уже из школы. И здесь сработало китайское проклятие “не дай вам Бог жить в эпоху перемён” и в его случае оно не дало промаха...

Когда они вышли и стали усаживаться в машину, послышались ребячьи крики:

— Робя! Николая Михайловича увозят! Осипа увозят!

У ворот школы собралась толпа ребятишек. Неожиданно для себя среди школьников Осипенко разглядел Гагарину. “Где же они её отыскали, или сама пришла?” — подумал он. Некоторые из ребят, преграждая путь машине, выбежали и встали на дороге.

Послышались крики:

— Отпустите Осипа!

— Ребята, прошу, перестаньте кричать! Я скоро вернусь, — приоткрыв двери машины, выкрикнул Осипенко. И тут неожиданно к машине подбежала Олеся Привалова.

— Николай Михайлович! Вы меня извините! Мне сейчас только что сообщили, что из школы ушли несколько ребят. Собрали свои вещички и ушли на станцию.

— Кто ушёл? — быстро спросил Осипенко.

— Юля Шустрая, Шляпин-Шаляпин, Моцарт... Кто-то ещё!

— Что и следовало доказать! — точно подводя итоги своего недавнего спора с бывшим лётчиком и директором спецшколы, усмехнувшись, сказала Прищепа. — Где тонко, там и рвётся. Я же говорила вам, их всех надо держать под замком.

— Замков не напасётесь! — отведя глаза в сторону, отрезала Привалова.

И этот её твердый, незаискивающий голос вернул Осипенко ощущение реальности происходящего; все его предстоящие неприятности, объяснения с дознавателями и другими чиновниками показались мелкими и пустыми.

— Олеся! Разыщи ребят и верни их в школу! — приказал он. — Скажи, что это моя просьба! За них и за нашу школу мы ещё поборемся! Подмётными бумажками нас не возьмёте! Будем драться! Как дрались их деды под Москвой. Потому что сегодня мы все здесь стали русскими, если хотите — сибиряками, которые и на камне прорастут!

Через несколько дней Николай Михайлович Осипенко вернулся в школу, написал заявление об уходе с должности директора по собственному желанию и уехал воевать на специальную военную операцию.

--

ХАЙРЮЗОВ Валерий Николаевич родился в 1944 году в г. Иркутске. Окончил Бугурусланское лётное училище. Летал командиром корабля, пилотом-инструктором. В 1981 году окончил Иркутский государственный университет. Автор нескольких книг. Лауреат премии Ленинского комсомола. Член Союза писателей Росcии. Живёт в Иркутске.