ВАЛЕРИЙ МОРОЗОВ НАШ СОВРЕМЕННИК № 4 2026

ПРОЗА

ВАЛЕРИЙ МОРОЗОВ

ЦАРСКИЙ ИМПЕРИАЛ

ПОВЕСТЬ

Промозглым, пасмурным утром восемнадцатого числа октября месяца 1888 года Аполлон Людвигович Грасгоф, минцмейстер* Санкт-Петербургского монетного двора, заведующий производством по серебряному и золотому монетному переделу, проснулся довольно рано.

<* Минцмейстер — чиновник, управляющий монетным производством.>

Да и что значит “проснулся”… он, правду сказать, и не спал вовсе. Так, крутился в полудрёме всю ночь, путаясь в длинной исподней рубахе и вытирая ночным колпаком испарину со лба. И что беспокоило его в эту ночь, он не понимал. Ведь были и раньше приёмы у государя императора Александра Третьего, почему же тревожно именно сегодня?

По поручению господина министра финансов Ивана Алексеевича Вышнеградского к намеченной высочайшей аудиенции всё было готово. Написан и заучен короткий доклад о состоянии производства, отчеканен пробный комплект новых, готовящихся к выпуску монет (first strike), так называемого “первого удара”. Для обозрения подготовлена целая подборка. В планшетах полированного красного дерева, обитых изнутри малиновым бархатом, представлены разменные, серебряные, золотые и памятные экземпляры.

Хорошие новости сможет донести императору и сам господин министр — идёт довольно успешное накопление казной золотого фонда. Иван Алексеевич, что называется, голову кладёт на решение этой проблемы, повторяя при сём: “Сами не доедим, а вывезем!”

То есть всё, что привлекает инвестиции в экономику России, непременно идёт в ход. Правительство готовится к постепенному переходу на золотое денежное обращение, и у этого направления финансовой политики радужные перспективы.

Когда будет назначен день и час аудиенции, Аполлон Людвигович знать не мог, оповещение должно было прийти заранее, но в парадный мундир он всё же решил облачиться. На всякий, как говорится, “пожарный” случай.

Было известно, что государь с августейшей семьёй и всей свитою возвращается после отдыха из Ливадии, и царский поезд, вероятно, уже где-нибудь на подходе к Санкт-Петербургу.

Ехать на службу было ещё довольно рано, а раз так, Аполлон Людвигович распорядился вздуть самовар. Сам же, взяв для очередного прочтения докладную записку, прошёл в столовую. Не успел он устроиться в своём любимом кресле в торце обеденного стола и нацепить пенсне, как в дверь постучали.

— Ваше высокородие! — испуганно таращила глаза кухарка. — До вас посыльный с пакетом. Из казённого приказу...

Новость была оглушительной:

“17 октября 1888 года, около двух часов пополудни, в пятидесяти верстах от Харькова, близ станции Борки, потерпел крушение царский поезд, следовавший в Санкт-Петербург. Государь император Александр Третий, императрица Мария Фёдоровна и их августейшие дети Божьим соизволением остались живы. Среди сопровождающих лиц есть погибшие и раненые”.

*   *   *

Мне было всего лишь десять лет, но даже сейчас, став взрослым, я отчётливо помню этот день, 29 октября 1988 года, когда вернувшийся из роддома пьяный отец заплетающимся языком сообщил нам с бабушкой ожидаемую весть о том, что мама родила. Девочку. Эта новость ввела меня в ступор. Ведь постоянно обещали, мол, скоро будет у тебя, Сашка, младший братик! И, спрашивается, где?

Отец, не разуваясь, рухнул на диван. Бабушка же, увлекая меня в свою комнатёнку, лишь вздохнула горько:

— Самое подходящее время нищету плодить. Ведь говорила я ей, бестолочи, а толку? А этот, сынок разлюбезный мой, — обернулась на спящего отца, — второй месяц не работает. На что только пьёт, неизвестно. Моя пенсия копеечная, декретные матери дадут ли, нет ли, — вилами на воде писано. Вот ведь, достало хлеба до обеда, а щей до ужина. Теперь и ей придётся сиднем сидеть с дитём, а работать кто будет? Кормить чем всю эту ораву? Сил моих нет, убила бы обоих, прости, Господи!

Немного успокоившись, баба Нюра поправляет очки и снова берёт в руки потрёпанную книгу о династии Романовых. Долго листает потемневшие страницы, вспоминая, где мы остановились. Вчитавшись, она вдруг кладёт на текст старческую ладонь и улыбается:

— Ты, Сашка, не поверишь, а ведь день сегодня и вправду примечательный!

— Ба, хватит уже про эту старину читать, можно я гулять пойду?

— Погляди-ко сюда, что ты видишь? — не реагирует она на моё нытьё.

Я с кислой миной притуляюсь рядом. На мутной фотографии запечатлён сошедший с рельсов пассажирский состав. Некоторые вагоны разрушились и вразнобой съехали с насыпи. Покорёженные рельсы, вырванные колёсные пары, разбросанные вещи, какие-то люди, стоящие вокруг этого хаоса...

— Сюда ведь прадед твой, Анисим Романов, призван был завалы охранять да разбирать. Помнишь, я рассказывала? В роте охраны числился. К медали представлен был. Молоденький совсем, двадцатый годок ему шёл.

— Ну и чего? — не возьму я в толк.

— А того, что это царский поезд с путей сверзился! Государь с семьёй в переплёт попал. Не видно тут его, царя-батюшку? Нет? Мелкая больно карточка. Ну-ка, прикинем, сегодня какое число? Тридцатое, правильно? По старому стилю это чего будет? — Баба Нюра смотрит в потолок и шевелит тонкими губами. — А будет это, сынок, как раз семнадцатое, то самое несчастливое число. Ровно сто лет назад беда такая стряслась. И, надо же, день в день с рождением нашей новой дитятки! Как бы и нам эта дата не аукнулась чем-нибудь нехорошим. Ты ведь тоже у нас Александр, да ещё и Романов. Наградил же Бог фамилией! Ну, какие мы с тобой Романовы? Дыра в кармане, да вошь на аркане... Вот, гляди сюда, написано: погибло много людей из обслуги и ещё больше покалечилось. А царское семейство Господь миловал, выбрались как-то. Поранились, наверно, ушиблись, но живые остались.

У меня чешется в ухе, и я, растопырив пальцы, подбираю, которым ловчее там почесать. Но ни один не пролезает туда, где нестерпимо зудит! И меня от этого корёжит, плющит и таращит. Бабушка долго с укоризною смотрит на мои манипуляции поверх круглых, на резинке, очков и, отчаявшись в моей заинтересованности историей династии Романовых, с горестным вздохом захлопывает книгу:

— Да иди уже, извёлся весь напрочь! Дурная голова ногам спокою не даёт! Она уж заждалась, поди, шпана твоя беспортошная!

— Не дашь на мороженку, ба?

— В дому скоро жрать будет нечего, на мороженку ему дай, — бурчит она себе под нос, но так, чтобы я слышал и вникал в наше бедственное положение. Достаёт из-за пазухи кожаный кошелёк, похожий на кисет, и, растянув шнурок, долго копается там, отсчитывая медяки:

— Держи вот. Но вечером воды натаскаешь с родника, понял?

“Порядок! Для захода в “расшибаловку” мелочь есть, а дальше — как карта ляжет”.

— Смотри, не фулюгань там! Слышишь меня?

На ходу напяливаю куртку и пулей лечу во двор. Пусть уже не слышу, зато наперёд знаю её причеты на все времена года и случаи жизни…

“С Петькой Звонарёвым не водись, он жулик. Всю мелочь из тебя, простофили, вытрясет”.

“В девять чтобы дома был! Как штык!”

“В ботинках мяч не гоняй, они последние”.

“На карьер купаться не смей! Утонешь — домой не приходи!”

А со двора уже машут призывно мои заединщики:

— Санёк, быстрей давай! Чего резину тянешь?

— Та... с уроками этими...

— Слушай сюда, короче, — даёт вводную Петька Звонарёв. — У пацанов на Силикатном посёлке появился футбол адидасовский. Чей — не знаю. Знаю только, что фирменный. Не намокает в траве, как наш. Погнали, отберём!

*   *   *

Степной неприветливой равниной, сквозь осенний ледяной дождь вперемежку со снегом, поспешает помалу состав из пятнадцати вагонов, ведомый двумя мощными локомотивами. Это царский поезд.

Он идеально приспособлен для проживания царственных особ и лиц, сопровождающих августейшую семью в длительных переездах. Вагон-салон, вагон-кухня, вагон-столовая, вагон-опочивальня, детский и свитский вагоны. Комфортабельные кабинеты императора и императрицы с искусственным освещением, вентиляцией и звукоизоляцией.

Государь император Александр Третий с супругою императрицей Марией Фёдоровной и пятью детьми возвращаются после отдыха в Ливадии в Санкт-Петербург. Поезд идёт довольно быстро, но если стоять поближе к железнодорожным путям, то в окнах вагонов, коли повезёт, можно разглядеть пассажиров: обслуживающий персонал, охрану, на удачу — кого-то из великих князей или княжон, императрицу Марию Фёдоровну, а то и самого государя!

В Харькове, где царскую семью ожидает торжественная встреча, вокзальная площадь, должно быть, уже забита народом, а поезд серьёзно запаздывает. Ехать ещё более полусотни вёрст, и тогда Александр Александрович, уважающий езду стремительную, просит путешествующего вместе с ним министра путей сообщения, господина Посьета:

— Константин Николаевич, — говорит царь, пуская сигарный дым, — мы, как я понимаю, прилично опаздываем на встречу в Харькове. Нельзя ли передать машинистам несколько увеличить скорость движения? В пределах, разумеется, допустимых. Как вы считаете?

Недовольство императора медленной ездой было подогрето ещё и недавним пререканием с господином Витте, на тот момент начальником службы эксплуатации Юго-Западных железных дорог. Сергей Юльевич уверял, что такому тяжёлому составу, коим является царский поезд с двумя локомотивами, подобает скорость не более 35–40 километров в час.

Государь тогда вспылил и не оставил эти наставления без отповеди:

— Я на других дорогах езжу, и никто не уменьшает мне скорость!

Витте же посмел перечить царю и в присутствии его величества вызывающим тоном пенял министру Посьету, разрешавшему скоростное движение царского поезда:

— Ваше высокоблагородие, кончится это тем, что вы, таким образом, государю голову сломаете!

Александру слышать подобное вряд ли было по нраву, и Витте на какое-то время впал в немилость. “Пророков нет в отечестве моём...”

Подошёл момент, когда камер-лакей, низко кланяясь, пригласил царское семейство в вагон-столовую к трапезе. Вслед за хозяином, радостно виляя хвостом, увязалась и любимая собака государя, лайка по кличке Камчатка. Поезд между тем, к вящему удовольствию венценосного пассажира, набрал немыслимую для такого тяжеловесного состава скорость почти семьдесят километров в час!

За обеденным столом собралось всё царское семейство, кроме младшей дочери, шестилетней великой княжны Ольги Александровны. Она должна была обедать в детском вагоне под присмотром няни, миссис Франклин. По обычаю, давно заведённому в императорском доме, дети и внуки допускались ко взрослому столу лишь по достижении возраста 8–10 лет.

Александр Третий ещё с памятного коронационного обеда отменил оформление приглашений к званым застольям и составление меню на французском языке. Слова, которые он произнёс, взойдя на Российский престол: “Россия для русских и по-русски”, — стали руководящим принципом на все годы его царствования. Даже в быту, в противовес заморским деликатесам, император предпочитал блюда и напитки русской национальной кухни.

К столу были поданы овощной салат, борщок с пирожками, заливная телятина, жаркое, смородиновый квас и, конечно же, самовар. Императрице Марии Фёдоровне, по рекомендациям врачей, подавались продукты вегетарианские. Близилась последняя перемена блюд, и вот уже официант несёт десерт — обожаемую государем сладкую гурьевскую кашу с орехами, ягодами и сливками...

Как вдруг!!!

Громоподобный треск и всё сминающий взрывной удар по столовому вагону молниеносно опрокидывает всех присутствующих на пол. Острым, режущим дождём сыплются осколки разбитых окон. Металлический лязг кухонной утвари и столовых приборов...

Следом — второй смертоносный таран вагонов, громоздящихся по инерции друг на друга. Лязг металла, шок, потрясение и ужас неминуемой пагубы! Этот разрушительный натиск вырывает из-под вагона колёсные тележки. Пол проваливается, дощатые стены с треском складываются, словно картонные, и тяжёлая металлическая крыша, рухнув, накрывает всех, находившихся при трапезе...

Повисает короткое мгновение гулкого безмолвия, и в ту же минуту звенящую тишину разрывают стоны, рыдания и крики о помощи раненых и истекающих кровью обречённых...

Место крушения царского поезда являло стороннему взору картину безотрадную. Провалившиеся меж погнутых рельсов локомотивы, скатившиеся с насыпи остовы покорёженных вагонов, покалеченные люди, выброшенные чудовищной встряской через проломы и выбитые окна на насыпь.

В вагоне-столовой крыша похоронила под своей тяжестью в основном прислугу: официанта, кочегара, камер-казака Тихона Сидорова, личного охранника императрицы. Не уцелела и белая лайка Камчатка, верная и любимая собака государя.

В соседних вагонах погибли юные егеря императора, солдаты охраны, и перечень этот, как оказалось впоследствии, далеко не полон.

Августейшая семья после удара оказалась распластанной прямо на шпалах, на толстом ковре, который недавно покрывал обвалившиеся половицы вагона-столовой.

Тяжеловесная крыша, одним краем зацепившаяся за сгрудившиеся от бешеного натиска колёсные тележки, образовала узкую щель, через которую друг за другом стали освобождаться из окаянного плена ещё не отошедшие от шока члены царской семьи.

Имеет хождение красивая и популярная легенда, что государь, обладая от природы недюжинной физической силой, удерживал на своих могучих плечах крышу разрушенного вагона до того момента, пока из-под неё не выбрались все его близкие. Такая неимоверная нагрузка на организм будто бы обусловила впоследствии заболевание почек, нефрит. Недуг, прогрессируя, и привёл в конечном счёте к печальному исходу в 1894 году.

Однако же это не совсем так. Возможно, что и совсем не так!

По данным, установленным следствием под руководством обер-прокурора Анатолия Кони, многотонную крышу поднять одному, даже очень мощному человеку, конечно же, было бы не под силу.

Тем более что “…Саша сильно защемил ногу, да так, что её удалось вытащить не сразу, а только через некоторое время, потом он долго хромал, и нога его была совершенно чёрная от бедра до колена”.

Императрице Марии Федоровне, волею случая оказавшейся ближе всех к спасительному пролому, удалось выбраться первой, и она со слезами на глазах принимала “...своего любимого Сашу и всех детей целыми и невредимыми, появляющихся из руин друг за другом”.

Какие чувства владели разумом этой женщины, как не разорвалось её бедное материнское сердце, когда она обретала одного за другим своих кровинок, выламывающихся из неумолимых объятий смерти?

“…я увидела мою милую маленькую Ксению, появившуюся из-под крыши... Затем появился Георгий, который уже с крыши кричал мне: ”Миша тоже здесь!” И, наконец, появился Саша, которого я заключила в свои объятья. За Сашей появился Ники, и кто-то крикнул мне, что Ольга тоже невредима”*.

<* Выдержки из письма императрицы Марии Фёдоровны, адресованного брату, Греческому королю Георгу Первому.>

Ники, будущий император Николай Второй, как видим, выбрался из этой порухи последним. Поэтому вопрос: кто же тогда над ним поддерживал крышу? Ответ оставим на фантазию досужих исследователей, у которых на любое утверждение есть свои возражения.

Обустроив детей в уцелевших вагонах, венценосная чета под пронизывающим ветром и дождём немедля принялась помогать раненым. Мария Фёдоровна, невзирая на серьёзно травмированную руку, распорядилась развести костры для обогрева, приказала отыскать и принести её саквояжи с одеждой. На перевязочные бинты без сожаления полосовались простыни, ночные сорочки и золотошвейные блузки. Император, прихрамывая, помогал мечущемуся лейб-медику переносить раненых поближе к огню.

Одним лишь своим присутствием он ободрял несчастных людей.

А если уж до конца красивой легенде не следовать, то и умер государь не от нефрита: “...изменения в почках были сравнительно незначительны”*.

Этот недуг даже в то время вовсе не относился к числу безнадёжных и неизлечимых заболеваний. Причина смерти — “паралич сердца при перерождении мышц гипертрофированного сердца”*.

<*Акт, составленный при вскрытии тела государя императора Александра Александровича. — Правительственный Вестник, 1894. № 236, октябрь, 28.>

Ускорить кончину государя могли и его недруги. Существует версия отравления. Лечащий врач царя Захарьин и его ассистент Попов организовали процесс лечения так, что состояние Александра Третьего стремительно ухудшалось, пока не сделалось безнадёжным.

Но это уже совсем другая история.

Обходя место катастрофы, царь наткнулся на кусок сгнившей шпалы и, показывая его министру путей сообщения Посьету, вынес вердикт, ставший впоследствии основной версией крушения состава:

— Воровать надо меньше!

То есть в плачевном состоянии железнодорожных путей, приведших к катастрофе, виновата не скорость, но разгильдяйство обслуживающего персонала и беспечность руководства. А мысли о террористическом акте государь не допускал категорически. И имел к этому все основания.

Печальный итог случившегося: 21 человек погиб и 68 ранено. Двое из них позже скончались в госпитале. Проницательно разумея масштаб и судьбоносную значимость случившегося, Александр, обнимая своё спасённое Божиим Промыслом семейство, тихо проговорил супруге Марии Фёдоровне:

— Представляю себе, как будет разочарован Владимир, когда узнает, что мы все спаслись!

Что в этой фразе? Если бы государь и его сыновья погибли в этой ужасной катастрофе, то великий князь Владимир, младший брат императора, становился бы единственным претендентом на Российский престол. А по своему характеру Владимир Александрович кардинально отличался от пацифистски настроенного брата, получившего в народе звание Миротворец.

А Владимир был, как и положено генералу, прямолинеен и непримирим. Именно он со своими гвардейцами подавил народное шествие к Зимнему дворцу 9 января 1905 года, известное нам как Кровавое воскресенье.

Каким бы путём пошла Россия, стань Владимир императором?

По свидетельству генерал-лейтенанта Мосолова, Николай Второй, унаследовавший престол в 1894 году, испытывал перед дядей Владимиром чувство робости, граничащее с боязнью, благодаря чему Владимир Александрович мог бы непосредственно влиять на внутреннюю и внешнюю политику России. Но, почувствовав такое отношение со стороны царствующего племянника, великий князь сам предпочёл отстраниться от государственных дел.

Не будет лишним напомнить, что все три старших сына Александра Второго характерами и поведением разительно отличались друг от друга. Первый из них, цесаревич Николай, выделялся исключительной образованностью и аналитическим складом ума. По словам современников, Николай Александрович (если бы не его скоропостижная смерть от менингита в 1865 году) мог бы считаться самым просвещённым и свободомыслящим монархом в России. А то и в мире!

А в этом случае каким бы путём пошла наша страна?

“Дело о гнилой шпале”.

Так полунасмешливо окрестили серьёзнейшую катастрофу второй половины ХIХ века, едва не прервавшую историю династии Романовых. На ум невольно приходит символичность пресловутого “эффекта махаона”. Один взмах крыла этой бабочки через бесконечную последовательность взаимозависимостей может обернуться (возможно, даже на другом континенте) разрушительным ураганом! Возьмём наш случай. Посудите сами:

— лесоруб свалил траченное временем дерево...

— протравщик шпал замазал слабое место креозотом...

— путеец уложил эту шпалу на щебёнку изъяном вниз...

— путеукладчик забил костыль в гнильё, словно в манную кашу...

— обходчик заметил проседание рельса, но бригадира не оповестил...

— плановая проверка путевого хозяйства всё откладывалась...

— сырость и плесень довершали гиблое дело...

— поезд нёсся на скорости, расшатывая железнодорожное полотно...

— машинист приказа не ослушался: “Проскочим, с Божьей помощью!”

Ну вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Ко всему прочему, надо отдать должное мужественному поступку министра путей сообщения Константина Николаевича Посьета. Получив при катастрофе серьёзное ранение, он, превозмогая боль и подволакивая увечную ногу, до конца помогал раненым, извлекая тела из-под обломков. Как известно, он и не подумал снимать с себя моральную ответственность за происшедшее и был готов к неминуемому наказанию. По возвращении в Санкт-Петербург министр немедленно подал в отставку.

Вскоре в район катастрофы прибыл вспомогательный состав, но никто из царской семьи не вошёл в тёплый вагон, пока в поезд не загрузили тела погибших и истекающих кровью раненых. Поезд отправился на станцию Лозовая, где ночью, сразу по прибытии состава с царской семьёй был отслужен молебен о пострадавших в катастрофе.

Явившийся земский участковый начальник распорядился немедленно начать возведение ограждения вокруг места аварии.

Солдатам, прибывшим на место происшествия, строго-настрого приказано тщательнейшим образом охранять разрушенные вагоны, железнодорожное полотно и склоны насыпи на предмет недопущения случаев хищения и мародёрства.

Приказ следователя прокуратуры гласил:

“Любую, даже самую незначительную вещицу, найденную в вагонах или на земле, полагается сдать под опись прокурору. Вещи, имеющие высокую стоимость (драгоценности, картины, посудное серебро, подарочные изделия идр.), могут принадлежать самому государю или членам его семьи, поэтому утаивание чего-либо из найденного будет караться по всей строгости закона. Местное население к разбору завалов не допускать до особого распоряжения”.

Время подвигалось к вечеру, и осенние сумерки всё плотней накрывали безотрадную картину внезапно свалившегося бедствия. Обследование местности было решено продолжить утром. Расставив по сторонам насыпи караул, командование рассредоточило солдат на ночлег по уцелевшим вагонам.

Лунный свет, проникающий сквозь рваные ночные облака, тускло освещал гибельное безмолвие места крушения.

*   *   *

Мы прёмся нестройной воинственной ватагой на Силикатный посёлок, подбадривая себя матерками и задиристым размахиванием рук. Задача — во что бы то ни стало завладеть фирменным мячом.

Петька даёт вводную:

— Сперва попросим мяч по-хорошему. На разок поиграть. Потом ненароком прижмём его. Не станут давать, я врежу старшему по шее — это сигнал к наступлению. По лицу старайтесь не бить — это улики, не отвертишься потом. Бейте под дых и “пыром” по ногам.

Наш отряд бойцов идёт на дело числом восемь. “Семеро смелых — один бздилогон”. Это Васька Мухин, совсем ещё сопляк. Ему велено не ввязываться, а собирать наши фуражки и ботинки, утерянные в схватке. Если, конечно, она состоится.

Так, собственно, и вышло — настоящей “тяги” не случилось. В итоге ни мяча, ни нормальной драки! Звонарёв позеленел от злости и на обратном пути в гневе отвесил Мухе пару “лещей”. Совсем, надо сказать, без оснований.

А причиной срыва операции стала принадлежность мяча. Его владельцем оказался физрук поселковой школы Быков, известный по давешним временам архаровец и шпана. Но, отслужив в армии, остепенился, поступил заочно в пединститут и устроился в родную школу физруком. Уж кого-кого, а его-то учить не надо, он сразу просёк, для чего мы тут, руки в карманах, нарисовались.

Но Петьке было сказано вежливо:

— Звонарёв, молодец, вовремя привёл ребят! Мы как раз организуем футбольную секцию, можете присоединиться, если есть желание.

Быков то виртуозно подкидывал мысками китайских кед вожделенный мяч, то явно для форса крутил его на указательном пальце, то перебрасывал из руки в руку и щурился с недоверием.

— Но, мальчишки, сначала надо футбольное поле как следует оборудовать, ворота поставить, меловую разметку там... Будете записываться?

— Мы уже записаны, — отвечал ему Петька. — В танцевальный кружок кройки и шитья! — Сплюнул под ноги и, развернувшись, подался в обратную. Остальные вояки, натурально отфутболенные, понуро потянулись следом. Добрались до привычного места сбора и уселись кружком. Молчали, сконфуженные лопнувшей авантюрой.

Причалом нашим служил давно заброшенный, белого силикатного кирпича коровник. Коровы давно пущены на мясо, остался лишь неизбывный, родной скотинки запашок. Кирпич, понятно, наполовину разворован ушлыми дачниками, но с солнечной и безветренной стороны сохранился кусок крепкой оштукатуренной стены, надёжно скрывавший нас от ненужного стороннего глаза. Летом от прокалённой на солнце штукатурки со звоном отлетали пятаки при игре об стенку и плашмя ложились на широкую полосу бетонной отмостки. Если пальцами одной руки дотянешься от своего пятака до монеты соперника — добыча твоя! А коронным ударом — “чика с натяжкой” — могли похвастать немногие из наших. Надо, ударяя ребром своей монетки о стену, попасть в лежащую на земле чужую да пальцами врастяжку их соединить. Выигрыш двойной.

— Бычара, весь кайф поломал, — ворчал на физрука Петька, гоняя беломорину из одного угла рта в другой. — Короче, нам надо свой мяч добывать. Как — ещё не придумал. Может, придётся покупать. Поэтому, с этого дня игра на щелбаны отменяется. Слышали, салажня? Только на деньги! Достаём, у кого чего!

Мы послушно выворачиваем карманы, нашаривая мелочь, а я спрашиваю:

— В “чику?”

— Нет, Злоумышленник, — Петька топчет окурок. — В “расшибец!”

А у этой игры свои законы. Играющие складывают монетки в столбик (как будто делают ставки), отсчитывают десять шагов и проводят куском кирпича контрольную черту, за которую, понятно, заступать ни-ни! Дальше в порядке разыгранной очереди участники бросают свои битки, стараясь разбить банк. Если у кого-то вышло, тот действует дальше — бьёт битком по рассыпанным монетам, пытаясь ударом каждую перевернуть.

Битки у всех разные: у кого — толстая, тяжёленькая шайба, у кого — обточенный медный контакт от рубильника, у кого — подшипник. У меня вообще позорище — здоровая железнодорожная гайка. Сейчас и не вспомню, откуда я её скрутил. Петька, завидев в руках это недоразумение с резьбой, обзывает меня почему-то Злоумышленником.

Обалденный биток, отлитый из свинцовых пластин разбитого аккумулятора, имелся, конечно же, только у него. Круглый, в меру увесистый, летит ровно, не кувыркаясь, столбец расшибает, словно выстрелом! Ну, и навык, понятно, надо иметь. С таким битком Петька, само собой, почти всегда в выигрыше. Меня же берут такие завидки, куда только деваться! Даже мелькала мыслишка “тиснуть” его биток втихарца.

А всё потому, что я держал в руках этот увесистый свинцовый снаряд. Ощущал его холодную уверенную силу и безудержно хотел иметь такой же.

А лучше, прямо бы вот этот, Петькин!

*   *   *

Утро следующего дня в районе крушения царского поезда погодой мало чем отличалось от предыдущего. Наводили тоску те же низкие серые тучи, пронизывающий холодный ветер и непочатый край работы по расчистке завалов.

Ближе к полудню нагрянувшего начальства объявлялось всё больше, приказы отдавались всё строже, порядка же становилось всё меньше. Но вскоре праздное шатание по месту катастрофы удалось пресечь, и началась планомерная работа. Вручную разбирались и складывались в штабеля мелкие обломки. Вагами, гужами, лошадьми стягивались с насыпи громоздкие части. Велась тщательная регистрация обнаруженного.

Уцелевший хрусталь, фарфоровые сервизы, серебряные столовые приборы, различные старинные статуэтки, гобелены, ковры, картины известных живописцев — всё это богатство фотографировалось и тщательно пронумеровывалось. Вещи, оставленные потерпевшими в вагонах, мебель, бытовая утварь — всё складировалось в пять последних вагонов, которые устояли на рельсах.

Вагоны эти по завершении работ планировалось отбуксировать назад, на ближайшую станцию Тарановка.

Четверо солдат из роты штабс-капитана Сомова трудились на самом, пожалуй, ответственном участке. Обследовалось место разрушения вагона-столовой и вагона прислуги. В этом, наиболее пострадавшем вагоне для обслуживающего персонала ранее насчитывалось тринадцать жертв! То есть большая половина всех погибших.

Среди служивых, трудившихся на разборе завалов, был один совсем молоденький охранник, недавно призванный по рекрутскому набору на пять лет действительной службы. Званием рядовой, прозванием Анисим Романов. Над ним, невзирая на трагичность момента, незлобиво подтрунивали между делом. Ну, как же! Во-первых, молодой, веснушчатый, росточку невысокого, а потом — фамилия!

— Анисим, ты не родственник ли будешь царю-батюшке? — едва ли не всерьёз спрашивал бывалый служака Кузьмин.

Остальные вторили:

— Да конечно же, родня! Кровная! Только ему сказать забыли...

— Ваше высочество, невеликий князь Анисим, свет Романов...

— Кум королю и сват министру...

— Родни полно, а пообедать негде...

— Отставить посторонний брёх! Накажу! — Штабс-капитан был крут на тычки, и старослужащие это хорошо знали.

— Виноваты, ваше благородие, простите великодушно, — за всех ответствовал Кузьмин, взявший себя за старшего.

Долго ли, коротко, но этот первый день подошёл к концу.

Усталым работникам была дана повсеместная команда “отбой”. После немудрящего ужина, на скорую руку сготовленного на костерке, у всех зрело одно желание — добраться до сухого вагона и снопом, не раздеваясь, провалиться в сон. Но такое счастье ждало не всех.

Штабс-капитан Сомов не был бы Сомовым, если б спускал разгильдяйство на тормозах:

— Слушать мою команду! В ночь, с двенадцати часов до четырёх пополуночи в караул назначаются Кузьмин — на левую по ходу движения поезда сторону, Романов — на правую. Двое остальных балагуров меняют их с четырёх часов и до восьми утра. Приказ понятен?

— Так точно, вашбродь, — тусклыми голосами ответствовали пехотинцы.

Полночь неумолимо приближалась. Так и не сумев вздремнуть хотя бы немного, Анисим стал собираться в караул. Спина старослужащего Кузьмина уже маячила по эту сторону путей. Перебравшись через покорёженные рельсы, Анисим поскользнулся на мокрой насыпи и на пятой точке, словно в детстве с горки, юзом скатился вниз, ловя и прижимая к груди винтовку.

Кромешная тьма холодной промозглой ночи поглотила юного бойца без остатка. Куда и подевалась та отвага, которой положено быть у солдата при исполнении воинского приказа? Суеверный страх погнал его обратно наверх. Опираясь прикладом о землю, он судорожно карабкался по насыпи, похолодевшей спиной ощущая зловещее дыхание незримой погони. Ухватившись за погнутый рельс и разглядев в темноте отблески костерков на другой стороне насыпи, сумел, наконец, прерывисто и облегчённо вдохнуть.

Далеко внизу, в лагере, некоторые солдаты из охраны ещё не спали. Тихо переговаривались и дымили махорочными самокрутками, сидя у затухающих кострищ. Мало-помалу Анисим успокоился, тем более что вспомнилась мама. Всегда ведь бывает так: в трудные минуты на память приходит мама, которая незримо защитит и поможет.

“Онисим, сынок, — мнилось солдату, — ты ведь уже большой. И тебе надо быть смелым. Особливо на государевой службе. Успокойся и встань-ка в полный рост. Ты ведь у меня храбрый мальчик”.

Мамины ли это были слова, или Анисим таким образом сам себя уговаривал, но страх постепенно прошёл, и солдат внутренне встряхнулся. Следовало исполнять то, зачем он сюда поставлен. Неровен час, ещё Сомов с проверкой заявится. Подкинув на плече винтовку, рядовой Анисим Романов тронулся дозором вдоль покорёженного полотна.

Проходя мимо останков бедственного столкновения, он, размышляя, пытался представить, как же, наверное, было страшно пассажирам в то самое роковое в их жизни мгновение. Проникаясь их уже состоявшейся бедой, Анисим и не заметил, как почти совсем избавился от робости, что грызла его спервоначалу.

“Мне ли плакаться? У людей вон какая беда”.

А больше всего прочего его потрясло чудесное спасение государя императора и всей его семьи. У него не возникало и доли сомнения в том, что это чудо — явное и непременное соизволение Божие. Господь не оставил в беде своего помазанника, его супругу и всех августейших детей.

Парень глубоко вздохнул и перекрестился:

— Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Накрапывал мелкий холодный дождь. Шинель на плечах быстро намокала, и становилось понятно, если не укрыться под каким-либо навесом, есть риск превратиться в ледяную глызу. На пронизывающем осеннем ветре и при температуре, стремящейся в минуса. Походив туда-назад-обратно вдоль частично уцелевших вагонов, Анисим приглядел в одном из них подходящее местечко. Кусок левой стены был вырван инерцией столкновения, отчего крыша скособочилась, но прочно утвердилась на весу. Целых окон не осталось, зато через проломы пусть и смутно, но обозревалось охраняемое пространство насыпи.

Солдат устроился на покосившемся сиденье у зияющего оконного проёма и зажал винтовку коленями. Дождь расходился всё сильней, монотонно шелестел по крыше, словно убаюкивал. Голова клонилась долу, и спать хотелось смертельно. Чтобы стряхнуть с себя оцепенение, Анисим встал и принялся изучать неуютное пространство вагона.

Впотьмах это делать было трудно, и он, споткнувшись о какую-то громыхнувшую конструкцию, вернулся обратно. Только приноровился присесть, как сиденье под ним поехало, и служивый очутился на полу. Крышка рундука держалась на одном шарнире, а при попытке задвинуть её на место отвалилась совсем. Заглянув внутрь ящика, Анисим различил бесформенный комок какой-то материи. Потянул к себе и развернул. Это оказалась чёрная, плотного набивного сукна шинель. Шевроны, галуны и пуговицы говорили о том, что пальто принадлежало какому-то чиновнику службы движения.

Чёрные шинели имелись только у этой службы.

Повесив находку на торчащий гвоздь, парень отставил винтовку в сторону и воровато огляделся по сторонам. В боковых карманах обнаружились перчатки, и одну он даже примерил. Она была не по руке, велика. Один внутренний карман был пуст, а вот второй... Его оттягивал какой-то груз. Анисим сунулся туда, и в его ладонях оказался кошелёк. Мягкой, варёной телячьей кожи гаманок. Кошель, похожий на кисет. По горловине плотно затянут шёлковым на ощупь шнурком и забит монетами.

“Золотые?” — пробежала по спине ледяным ознобом шальная мысль.

Сунув мошну за пазуху и подхватив винтовку, Анисим, как ошпаренный, выскочил из укрытия. К тому времени дождевые тучи ветром потихоньку снесло к горизонту и обнажило на небосводе половинку бледного диска луны. Стало немного светлей.

Осмотревшись по сторонам, Анисим обнаружил вокруг лишь гулкую неуютную пустоту и безлюдье. Только крыша едва слышно точила каплями остатней дождевой воды. Присев на шпалы, он дрожащими пальцами растянул шёлковый шнурок и запустил ладонь внутрь. В горсти мелькнули тусклым лунным светом серебряные рубли. По-народному — целковики. Пересыпав содержимое мошны в шапку, стал пересчитывать: один, два, пять... двенадцать серебряных рублей и... мама моя... вот это!

На ладони отливал манящей желтизной царский империал! Золотой червонец с профилем государя императора Александра Третьего.

Мысли лихорадочно метались в голове бедняги. Там боролись два желания, причём совершенно противоположные. Первое, пришедшее на ум моментально, — закопать весь туесок в приметном месте, а потом при случае это место навестить. Когда всё утихнет и уляжется. Ну, как-нибудь попозже.

Вторая думка взывала к совести: “Ты ведь человек православный, только начал служить, покажи себя с хорошей стороны. Отрапортуй господину Сомову: “Так, мол, и так, Ваше благородие, при несении службы мною случайно найдена оставленная каким-то чиновником шинель. В ней была обнаружена наличность в виде серебряных монет, количеством двенадцать штук целковиков. Передаю кошелёк вам в целости и сохранности. Прошу отметить в прокурорской описи.

Доложил рядовой Романов”.

А золотой десятирублёвик? Как с ним поступить?”

Анисим покачал монету на ладони — упитанный боровок! Отдавать страсть как жалко. Раздумывать некогда: время наряда истекает, и вот-вот подоспеет смена. “Так! Серебряные рубли сдам, будь они неладны совсем, а... Была не была!”

Солдат быстро сбросил левый ботинок, ногтями оттянул утоптанную стельку, сунул под неё вожделенный золотой и, закрутив завязки, залихватски башмаком притопнул. Сунул за пазуху мошну с монетами и подался навстречу поднимающемуся из расположения лагеря сменщику.

Не сомкнув глаз, Анисим дождался утра и отрапортовал штабс-капитану Сомову о находке. Совместно с прокурорским следователем оформили акт передачи за тремя подписями. Но радости от бескорыстного, казалось бы, поступка Анисим не ощущал. Просто никакой.

Зачарованно бубнил про себя:

— Не зазря ли я геройствовал? Может, и не стоило клад отдавать? Кто бы узнал, закопай бы я этот кошель? Да и Сомов обидел: кинул мне пустой чехол, как собаке кость. Забери, мол, на память.

Да ещё и спросил при людях, сощурившись подозрительно:

— А ты, Романов, не прижал случайно за пазухой парочку целкачей? Нет? А если обыщу?

— Ваше благородие... — Анисим открыл рот и покраснел.

— Ладно, ладно. Пошутил я. Молодец, поступил честно. На разводе объявлю благодарность перед строем. А сейчас иди отдыхай. До двух пополудни свободен.

Сутолока чувств и мыслей так вскружила удалую голову Анисима, что ни о еде, ни о сне он даже думать не мог. Хотелось определённости. Хотелось знать: то, как он поступил, справедливо? Честно? Золотая монета — это моя награда за честность? Или воровство и грех, в котором надо покаяться?

Бедный Анисим… Это была, пожалуй, первая в его короткой жизни проблема, и он не мог найти выхода из этого частокола внезапно возникающих перед ним вопросов. К какому берегу прибиться, не мешая грешного с праведным?

Не находя ответа, вздохнул лишь коротко:

— Ладно. Пусть будет так, как Бог управит!

*   *   *

Маму с новорождённой сестрёнкой почему-то долго не выписывали из роддома, а затем она внезапно явилась домой одна. Я округлил глаза, а баба Нюра схватилась за сердце и боком упала на лавку:

— Что, Клавдя, что случилось-то, Господи?..

— Не надо бояться, дорогие мои, успокойтесь. — Она протянула руки ко мне. — Всё в порядке. Выписали меня пока одну. Девочка в перинатальном центре, ей надо окрепнуть немного, весу добрать. Скоро привезём, через пару недель.

Я прижимался к маме, обхватив её за талию, и понимал задним умом, как же я соскучился по ней за время разлуки. Она, правда, выглядела немного не так, как мы привыкли её знать — всю в домашней работе, в порыве, в смехе, в разговорах с бабой Нюрой, в ругани с отцом. Сейчас она была медлительна в движениях, говорила мало, выглядела осунувшейся и вялой. Гладила меня по волосам и целовала в макушку.

Ближе к вечеру появился отец. Выпивши был прилично. Сидел за столом и молчал. Повисла длинная, тягучая пауза, как предчувствие некоей обречённости. Первой, горестно вздыхая, ушла к себе баба Нюра. Затем мама, подтолкнув меня ладонью в спину, шепнула:

— Поди, сынок, погуляй. Нам с папой поговорить надо.

Долго ли, коротко, но наконец-то проглянуло у нас в дому солнышко — прибыла на жительство маленькая пискливая Юлька! Всё как-то враз переменилось. А что переменилось, сразу и не скажешь. За окном зима, а дома чуть ли не птички поют! Домочадцы стали по-иному ходить вокруг этой новоявленной персоны, говорить в два раза тише, обращаться друг к другу спокойнее. У всех расцветали улыбки на лицах и лучились глаза...

Другое дело — мне не разрешали брать эту куклу на руки, а так хотелось подержать крошечного человечка! Мама поясняла, что у новорождённой есть какое-то изменение в косточках. Одно моё неловкое движение может для девочки плохо кончиться, её снова заберут в больницу. Врачи сказали, что могут сделать какую-то коррекцию, но ребёнку нужно подрасти до той поры, когда маленький организм станет повыносливее. Со дня появления в нашей семье малышки произошли ещё некоторые изменения.

Отец нашёл на железнодорожной станции работу и уже несколько дней как являлся домой трезвым! Не знаю точно, что послужило причиной: Юлька ли образумила его своим появлением или тот тяжёлый разговор с мамой, сказать достоверно не решусь. Но жизнь стала обретать несколько иную окраску.

Приободрилась мама, хлопоты по дому поглотили её целиком. У отца как у хозяина немного вырос моральный вес в семействе. У бабы Нюры розовели щёки при рассказах соседкам, что сын теперь “работает на дороге”.

Меня временно выпустили из виду, вследствие чего появилось больше свободного времени.

И я знал, как им распорядиться.

Зима тянулась своим чередом, равно как и наша семейная жизнь, столь же неторопливо перетекая изо дня в день. Мама вся с утра и до вечера в домашних хлопотах. С декретными выплатами у неё вечная задержка. А у отца на работе денег не выплачивали вообще. Третий месяц. Правда, кормили работяг в деповской столовой под расчёт.

Не мы одни — многие семьи находились в похожем положении. Кончались восьмидесятые, начинались лихие девяностые. Годы в России столь знаменитые, что спроси сейчас, в двадцатых годах ХХI века любого школьника о том времени, он на генетическом срезе памяти выложит горькую и непридуманную историю своей семьи. Возможно, не любой, но сути это не меняет.

А тому, кто, возможно, не в курсе — пожалуйте в библиотеку! Книг об этом крутом времени написано море разливанное. И как подтверждение вышесказанному — наш случай.

Однажды отец не явился домой ночевать.

Мама утром сходила к нему на работу, но и там его не застала. Зато узнала, что вчера рабочим выдали зарплату за два месяца. Голова её обречённо упала на грудь. Однако не в её характере было бегать по округе и искать “своего благоверного”, потрясая кулаками. Она прекрасно знала (ей ли не знать!), какую мощную власть над пьяницей имеет суровая алкогольная зависимость, и противостоять ей она не бралась. Не было на это ни возможности, ни сил. Ни моральных, ни физических.

Баба Нюра тоже всё поняла с полуслова и, заплакав, слегла, держась за сердце. Ближе к вечеру её с кислородной маской на синюшном лице увезла “скорая помощь”.

Я искал отца по злачным местам, но, видимо, он отсыпался у кого-то из собутыльников на квартире. Чем ещё я мог помочь маме, кроме как положить ладони на вздрагивающие плечи и прильнуть щекой к её согбенной спине?

Отец явился к полудню третьего дня. Небритый, с трясущимися руками и незнакомым выражением опухшего лица. Опустился обессиленно на табурет у порога. Мама молча и демонстративно выставила к его ногам собранный заранее чемодан с вещами. Он бубнил какие-то слова о прощении, мама закрывала уши ладонями и отрицательно качала головой.

Поняв бесполезность каких-либо переговоров с ней, отец поднял чемодан и в дверях обернулся ко мне, как к последней надежде:

— Сынок, послушай...

Отчётливо помню своё состояние на тот момент.

Эту поднимающуюся из сердца, прямо к выпученным моим глазам ненависть, нестерпимый зуд в дёснах и мурашки на холодеющем загривке. Встал, набычившись, перед матерью, как бы ограждая её от чего-то, и, не разжимая челюстей, прокричал, срываясь на визг:

— Никакой я тебе не сынок! Пошёл на хрен отсюда, ворюга!

Меня трясло от рыданий, и мама крепко притянула меня к себе. Отец долго смотрел в пол и, наконец, широко шагнув, скрылся за дверью.

*   *   *

Восстановительные работы на месте крушения царского поезда подходили к концу, и военизированную охрану готовились снимать и переводить к месту постоянной приписки. Прошёл слух, что государь император распорядился отчеканить медаль в память о чудесном спасении царской семьи, и штабс-капитан Сомов даже составил список воинов, которые будут представлены к награждению. Рядовой Анисим Романов был в их числе. Решающую роль в этом сыграли, конечно же, найденные им и сданные в казну целковики.

Анисим собирал нехитрые свои пожитки в вещмешок, готовясь к отбытию, как вдруг перед ним объявился взъерошенный Сомов:

— Встать! Смирно! — гаркнул штабс-капитан у солдата над головой.

Тот, вздрогнув всем телом, вскочил и выронил сидор. Содержимое вывалилось и рассыпалось по земле.

— Следуй за мной, Романов, — с недоброй интонацией проговорил тот и пошагал к наскоро срубленному домику-времянке, где располагалось руководство. В спешке побросав вещички в мешок, солдат бросился догонять. Сомов заглянул в комнату, что-то доложил командованию и тут же дверь прикрыл.

Анисиму же приказал, понизив голос:

— Стой здесь и никуда не отходи. Тебя вызовут.

В комнате за самодельным столом сидел прокурорский следователь, а рядом, закинув ногу на ногу, курил сигарку чиновник в форме инженера-путейца. У него на груди на перевязи топорщилась из-под мундира загипсованная по самые пальцы левая рука. Сбоку от следователя, на столе, лежала чёрная шинель и по центру, неровной горкой, — серебряные целковики.

— Вы поймите, Григорий Лукьянович, — горячо убеждал следователя чиновник, — ведь меня увезли с места аварии вспомогательным поездом практически в бессознательном состоянии! Я не только про шинель, и про себя-то ничего не помнил. Пребывал в этакой, знаете ли, безотчётности. При врачебном осмотре сотрясение мозга определили. Ну и это, — он показал сигаркой на загипсованную руку, — сами изволите видеть.

— Я всё понимаю, господин Перевощиков, но не можете ли вы более подробно рассказать о происхождении этих серебряных рублей? Как мы с вами понимаем, это капитал невеликий, двенадцать целковых, лишний раз и справляться-то о нём неудобно. Но вы же утверждаете, что здесь, — следователь указал ладонью на кучку серебряных монет, — не совсем полный набор того, что находилось у вас в кошеле!

— Хорошо, я поясню. Но позвольте начать немного издалека.

В столице я возглавляю группу любителей старинных монет при Санкт-Петербургском монетном дворе. Рубли, что на вашем столе, называются коронационными. Выпущены в 1883 году в ознаменование вступления на царство нашего императора.

Целковики, на данный момент, к старинным монетам, конечно же, отношения не имеют, но... до известной поры, как говорится. Поэтому они и предназначены к вложению в общую коллекцию нашего клуба. Как вы понимаете, исключительно для потомков.

Но в оставленном мною кошеле была ещё одна монета — царский империал 1886 года выпуска. Весом 12,9 грамма чистого золота. Этот червонец также предназначался для коллекции. Его мне подарил сам минцмейстер по серебряному и золотому переделу монетного двора господин Грасгоф. Аполлон Людвигович. Его инициалы “А.Г.” выбиты на гладком гурте империала, то есть на ребре.

Ценность монеты заключается в том, что при производстве этой партии применялась совершенно новая технология, так называемый полированный чекан. Зеркальное поле и приглушённый матовый рельеф портрета государя императора на аверсе. А на реверсе — номинал, 10 рублей. Именно эта монета, как мы видим, в наличии отсутствует!

— Сомов! — Крикнул следователь. — Заводи!

Появившийся из-за перегородки штабс-капитан подхватил и поволок недоумевающего солдата в кабинет. Отобрал у него винтовку, поставил её в угол и подтолкнул Анисима в спину поближе к руководству.

— Скажи-ка, любезный, — барабаня пальцами по столу, спросил следователь. — Это ты обнаружил шинель господина инженера, когда нёс службу по охране места крушения?

— Так точно, ваше благородие.

— Серебро ты сдал, а где золотой червонец?

— Какой червонец? — Анисим вспотел.

— Да такой вот, жёлтый и кругленький, м-м?

— Не знаю, про что вы, вашбродь...

— Та-ак! Начинается игра “Моя хата с краю, ничего не знаю!” Тогда поступим иначе.   Следователь достал из ящика стола новую папку и под заголовком “ДЕЛО” написал: “Рядовой Анисим Романов. Дело о мародёрстве”. Подошёл к бедному солдату и, тыча пальцем в папку, прошипел:

— Вот по этому делу о мародёрстве пойдёшь сначала под суд, а потом и на каторгу. Знаешь, что такое мародёрство? Это грабёж убитых и раненых на поле сражения! Или вот, как в нашей трагедии! Трупы тебе будут сниться, бес! Или признавайся сейчас, или я подвергну тебя полному досмотру при свидетелях. А если же сдашь монету добровольно, дело закрою. Обещаю.

Анисим тупо смотрел в пол и молчал. Минуты тянулись бесконечно.

— Всё! — Следователь хлопнул ладонью по столешнице. — Терпение моё кончилось! Раздевайсь! До исподнего!

Дрожащими руками бледный Анисим срывал с себя обмундирование и по команде выворачивал карманы, тряс ботинки и носки. Остался в одних кальсонах и босиком.

Последним опрокинул на стол вещмешок.

Среди немудрящего солдатского имущества — продуктового пайка, пары стираных портянок и прочего скудного барахла — чёрной жабой кричаще выделялся найденный Анисимом кожаный кошелёк.

— Чехол этот я ему отдал, за сданные деньги, — вставил штабс-капитан. — Вроде как на память, в виде поощрения. Но вот есть возможность вернуть его господину инженеру.

— Нет, нет, зачем же. Пусть останется у солдата, — разрешил Перевощиков.

У следователя загорелся глаз. Он медленно растянул шнурок и вывернул кошель наизнанку. Содержимое представляло собой следующее: катушка ниток с пришпиленной к ней цыганской иглой, спичечный коробок, набитый солью, огарок восковой свечи, четвертушка дегтярного мыла, треснутое овальное зеркальце, несколько медяков и погнутый латунный крестик.

Трое дознавателей голова к голове склонились над столом. Затем с недоумением воззрились на раздетого солдата. Вопрос о золотой монете повис в воздухе.

Всё пришлось начинать сначала.

С трёх сторон сыпались вопросы явно каверзного характера: “Сам сказал, что воровал яблоки из барского сада, значит, склонность к воровству врождённая, согласен?” “Вернёшь монету добровольно — буду ходатайствовать перед твоим начальством об отпуске на родину. Хочешь к матери поехать на недельку, а?”

Часа через полтора перекрёстного допроса Анисим не выдержал натиска и, сбычив упрямо голову, сквозь душащие слёзы произнёс:

— Откуда вы взяли, вашбродь, что в этом кошеле ещё до меня никто не рылся? Я всё сдал, что нашёл. И виноватым остался, вашбродь!

Анисим и вправду проникся внезапной жалостью к самому себе. Стоял и кулаками размазывал слёзы по раскрасневшемуся лицу. Дознаватели удивлённо переглянулись и стали тихо промеж себя переговариваться.

— Быстро одевайся и марш в расположение, — наконец сказал следователь. — Но помни, Романов, твой вопрос не закрыт!

Он взял папку, которую завёл на Анисима, и написал на обложке в верхнем углу: “Оставить в подозрении”. Поставил дату и расписался.

*   *   *

— Вы к кому, женщина? — спрашивает санитарка через квадратное смотровое отверстие в двери.

— К Романовой Анне Петровне, третья палата, — и мама приподнимает пакет с передачей, показывая, что мы здесь не из простого любопытства. — Не подскажете, как она?

— Рано пришли. Ещё не закончился врачебный обход. Ждите!

— Мам, я во дворе побуду, ладно? — не сидится мне на одном месте…

— Хорошо, на полчасика, иди побегай. Но далеко не отлучайся.

Не успел я оказаться за больничной оградой, ну как нарочно, тут же упёрся взглядом в долговязую фигуру Петьки Звонарёва. Он и ещё четверо наших стремили свои ходуны по какому-то важному, ясен перец, делу.

— Давай с нами, Злоумышленник, — махнул рукой Петька. — Поможешь, на стрёме постоишь. Дело есть на сорок тыщ!

Он шёл и не оглядывался, поскольку “на все сто” был уверен, что я уже, что называется, влился в ряды. А что мне оставалось делать, скажите? Спеть ему жалостную, мол: “Петя, извини. Я вот тут с мамой... бабушку проведать... в больнице она... сердце пошаливает...”

Так заявить — значит покрыть себя несмываемым позором! Мужики в большинстве своём меня не поймут.

— Ну как ты себя чувствуешь, мама? — Клавдия согревала в своих руках сухую и холодную ладонь свекрови.

— Да что про меня говорить. Таблетки, уколы, капельницы... Врач сказал: “Критический момент миновал”. Расскажи лучше про Юльку. На консультацию-то записывались, съездили-нет? Что там доктора сказали?

— С Юлечкой, мама, беда, — всхлипнула Клавдия. — Сколиоз 2-й степени.

— Это что? — баба Нюра прижала конец платка ко рту.

— Ну, проще говоря, искривление позвоночника. Врождённая патология. Не надо было мне, дуре, рисковать, рожать на сороковом-то году.

— Дошло, наконец! Ведь упреждала я, так вы разве послушаете... Два неслуха.

— Да как ведь девочку хотелось, мама, прямо до слёз!

— Зато сейчас вот слёз довольно. Даже с избытком. Ладно, не хнычь, чего уж теперь… Расскажи подробно, чем это искривление может обернуться?

— Если оставить как есть, может образоваться горбик. На всю жизнь!

— А если не оставлять?

— В таком случае знаешь, сколько надо всего! Врач перечислял — я запоминать не успевала. Необходимо заказывать корсеты и утягивающие бандажи. Носить долго и по мере взросления менять размеры. Давать лекарственные препараты, снимающие боль. Она ведь плакать стала непрерывно. Витамины, опять же. Справлялась в аптеке по ценам на лекарство — всё страшно дорогое. Да и нет половины того, что надо. Диету требуется держать — деревенские яйца, натуральное молоко, творог, масло, мясо. Откуда это всё брать, ума не приложу. В магазинах, сама знаешь, мало чего найдёшь, хоть бы и деньги были, а их-то как раз и нема! Для правильного массажа нужно специалиста нанимать, мануального терапевта. Тоже, понимаешь ли, не бесплатно. А потом, одну ведь её не оставишь, значит, с работой придётся распрощаться. А “по уходу” — какие деньги, Господи! В общем, катастрофа! Я уж сто раз покаялась, что Николая по горячке выставила за дверь, он хоть что-то, да приносил иногда. Ты, мама, сердишься на меня из-за него? Нет? Дорогая ты моя заступница… — прильнула к бабушке, обнимая её. — Ты моя защита-оборона!

Старуха прищурилась и улыбнулась еле заметно:

— Он придёт, Клавдя. Поверь мне, уж я-то его знаю вдоль и поперёк. Придёт Коля и прощенья попросит. Вот уж тогда ты его не гони, дай ему ещё один шанс. Так-то он мужик работящий, слабохарактерный только. Оттого сам болеет душой, и близкие от его фортелей страдают. Сашка-то почему не пришёл меня проведать?

— Да здесь он. Во дворе где-то шляется. Заигрался, наверное.

— Ну, ладно. Давай-ка, девка, выйдем из палаты. У меня к тебе, Клава, разговор серьёзный имеется.

Женщины, поддерживая друг друга, миновали сестринский пост и устроились в конце больничного коридора на дерматиновом диванчике.

— Помнишь, я рассказывала тебе про свёкра моего, Анисима Ивановича Романова? При Александре Третьем ещё начинал служить. Верующий человек был, непьющий. Вот, слушай. Когда я выходила замуж за его сына, Фёдора, мне только-только стукнуло девятнадцать годочков. Перед самой войной это случилось.

Фёдор Анисимыч (я так и звала его по имени-отчеству) годами был старше меня прилично. Первую жену свою похоронил, вдовствовал. Зацепился краем глаза за меня, да и пришёл к нам в родительский дом свататься. Ах, Клава, какой это был мужчина! Единственный, нарасхват, кузнец на четыре деревни и завидный жених на всю нашу округу! Под два метра ростом, чёрные кудри на глаза, силища нечеловеческая... Как ты думаешь, было ли мне куда деваться? Пошла.

Прожили мы в браке ровно три месяца, день в день. Ушёл в военкомат своими ногами, а вернулся ко мне “похоронкой” в 1942 году. К той поре уже Колька, супружник твой, народился. Отца родного ему так и не привелось увидеть. Узнав о гибели Фёдора, Анисим Иванович занемог.

А перед тем, как лечь в больницу, позвал меня к себе:

— Вот что, Нюра. В жизни каждого человека предполагается быть “чёрному” дню. А то и не одному. Вот теперь он к нам с тобой пришёл. И неизбежность эта даётся Спасителем для смирения и покаяния. Насчёт меня врачи помалкивают, но сам-то я знаю, что недолго осталось вековать. Никакой родни у меня, кроме вас с Колькой, нет. Трудно будет тебе с мальчонкой. Хочу, Нюра, оставить вам свои накопления. Их не так и много, но всё же какое-то подспорье. Помнишь, апостол Павел говорил: “Носите тяготы друг друга и так исполните закон Христов”.

— А вот это... — Когда в руках у старика сверкнула золотая монета... я аж зажмурилась! — Попал этот червонец ко мне в руки путём не совсем достойным, но об этом теперь и лапоть не звенит. Главное в другом. Если бы при обыске его нашли, ничего не спасло бы меня от каторги. Зато после, какие бы чёрные дни ни выпадали мне по судьбе, потратить его я так и не смог. Этот царский империал стал моим талисманом и оберегом. Обещай мне, Нюра, когда беда прижмёт, что называется, к “расстрельной” стенке, ты расстанешься с ним не по житейской нужде, а лишь во имя спасения родного человека. Обещай!

Я поклялась. Он перекрестил меня и отвернулся к стене.

Как в воду глядел Анисим Иванович, царствие небесное, предсказал нашу беду. И свою кончину предчувствовал: умер на третий день после нашего разговора. Земля ему пухом....

Баба Нюра вынула из-за пазухи чёрный кожаный кисет и протянула его Клавдии:

— Как вижу, такой момент сейчас наступил. Девочку надо спасать. Я, Клава, узнавала через знающих людей и десятые руки, что такая монета сейчас может стоить приличных денег. Как-то их называют, скупщиков, не вспомню...

— Коллекционеры. Или нумизматы.

— Вот-вот, поэтому не спеши. Семь раз отмерь, как говорится, и только потом...

Женщины, всхлипывая, обнялись.

*   *   *

Я стоял, куда меня поставил Звонарёв. На стрёме, у ворот школы посёлка Силикатный. Ещё двое наших ошивались по периметру школьного двора. Остальные с Петькой зашли с тылу кирпичного здания. Воскресный день, в школе никого, да и прохожих... по пальцам сосчитать. Тишина до звона.

И в этой тишине вдруг отчётливо раздаётся хруст разбитого стекла. Тут же ко мне приходит осознание того, что совершается ограбление. Организованное. Группой лиц. По предварительному сговору. Где были услышаны и откуда пришли на ум эти специфические термины, я тогда не знал, но желание бежать с окаянного места было неодолимым.

Но вот из-за угла показалась знакомая долговязая фигура Петьки. Под курткой у него что-то топорщилось. Все наши ускоренной трусцой дёрнули в сторону родного посёлка. Оторвавшись на безопасное расстояние, командир остановился, чтобы закурить. Мы окружили его.

Медленно расстегнув безразмерную отцовскую куртку, Петька явил нашему восхищённому взору белый фирменный мяч, усеянный чёрными пятиугольниками.

Восторженный вопль ударил в небеса!

Но это было ещё не всё!

Под крыльями его зипуна обнаруживался другой артефакт. На кадыкастой немытой шее висели, связанные шнурками, чужие кеды взрослого размера! Китайские, популярной фирмы “Два мяча”. Чтоб я провалился, обувь эта могла принадлежать только физруку Быкову! Срочно захотелось в туалет.

— Запомните, салажня! — Петька лихо кидал беломорину из одного угла рта в другой. — Звонарёв даёт задний ход только для разгона! Всем понятно? — Виртуозно вытолкнул в пространство кольцо табачного дыма и устремился вперёд, упиваясь своей значимостью.

Мама, конечно, трепала меня за ухо и пеняла:

— Бабушка обиделась на тебя, Саша. Всё ты готов променять на гулянки с мальчишками. Разве можно быть таким чёрствым по отношению к своим родным? Ей так сейчас нужна поддержка близких.

— Я попрошу прощения, мам. В следующий раз пойдём, и я извинюсь.

Увы... Следующего раза не случилось. Мою дорогую бабу Нюру увидеть живой мне больше не привелось.

Отпевали её в нашем Свято-Никольском храме. Горестное умиротворение витало над головами собравшихся. У провожавших в руках тихо потрескивали поминальные свечи, плавно стелился дымок от ладана. Священник монотонно и буднично вершил заупокойную литию...

Хлопоты с похоронами бабы Нюры как-то незаметно сблизили маму и отца. Общее неутешное горе будто затмило, а то и ликвидировало напрочь прошлые обиды и проступки. Отшумели ссоры и взаимные претензии. Перед застывшим, восковым ликом покойной о подобном не было нужды и думать. На поминальном обеде отец спиртного даже не пригубил.

— Чего так, Николай? — спросил его наш сосед дядя Миша.

— Не могу, Миш. Мама не хотела, чтобы я выпивал. Ну и не стану...

После поминок он остался ночевать дома, и ни у кого это не только не вызвало никаких возражений, наоборот! Появилось ощущение справедливой перемены и хозяйственной надежности. Ведь со смертью бабы Нюры семья лишилась какого-то очень важного краеугольного причала, на котором сходились и благополучно разрешались все наши семейные проблемы. Отец, чувствовалось, на законных основаниях взваливал эту ношу на себя.

Мне пришлось даже вольно-невольно подслушать пусть не клятву, но не менее ответственное обещание отца в корне изменить своё поведение. Родители думали, что я сплю, и поэтому в довольно резкой форме обсуждали дальнейшее существование. Как говорят, “в связи с вновь открывшимися обстоятельствами”.

Наконец, мама предъявила отцу окончательный ультиматум:

— Давай, Коля, договоримся раз и навсегда. Если ещё хотя бы раз! Всего лишь один только раз... Надеюсь ты понимаешь, о чём я? И мы расстаёмся навсегда! Без объяснений, извинений и прочей словесной шелухи. Мы уже научились жить без тебя. Ты согласен с такой постановкой? Дай мне честное мужское слово. Не обещание, а именно твёрдое и окончательное мужское слово!

— Согласен. Даю слово! — тихо сказал отец и что-то глухо стукнуло. Видеть я не мог, но было полное ощущение того, что он упал перед мамой на колени.

*   *   *

Дело шло к осени, каникулы, к моему великому сожалению, заканчивались. От этого становилось тоскливее, чем могло бы быть.

Сейчас не вспомню — для чего, но мне вдруг срочно потребовались ножницы!

Один за одним я выдёргиваю скрипучие ящики старого комода и с остервенением роюсь в барахле, что попадается под руку. Почему озлобившись? Да потому, что перед этим уже перевернута вверх дном вся квартира, но проклятые ножницы как сквозь землю! А мне их надо позарез!

Встав на колени, с усилием и чуть ли не матерясь, вытягиваю нижний, самый тяжёлый ящик. Просто ковчег какой-то, набитый парами старой разномастной обуви. В полной безнадёге, уже чисто механически, открываю первую коробку и... что же я вижу? Поверх потрёпанных маминых босоножек лежит такой знакомый чёрный бабушкин кошелёк!

Запоздалая укоризна легонько покалывает мне сердце.

Растягиваю шнурок, достаю и с любопытством разглядываю рулончик бумажных купюр, перетянутых аптечной резинкой.

Как сейчас понимаю, деньги, по тем временам, невеликие. Не припомню даже, чего и сколько можно было прикупить на всю эту катушку ассигнаций. Это был незатейливый тайник, куда баба Нюра откладывала малую часть своей пенсии на “чёрный” или, как говорят скандинавы, “дождливый” день. Снимать резинку и пересчитывать наличность не было нужды, и, перед тем как положить рулончик обратно, я машинально встряхиваю кошель горловиной вниз. К моим ногам с мелодичным звоном падает сверкающее жёлтое чудо!

Первое, что приходит в голову, — это она, прадеда Анисима медалька, о которой рассказывала бабушка! Вот и портрет бородатого дядьки, видимо, царя. Александра Третьего...

Вторая мысль всплывает ярче прежней, когда я покачиваю плотно влившийся в мою ладонь увесистый жёлтый кружок:

“Да это же отличный биток для “расшибаловки!” Скажите вы мне, нужна теперь эта медалька прадеду? Или тем более бабе Нюре? Зато мне какой подарок! Просто центровой биток, похоже, латунный. Такой не чета моей железнодорожной гайке! Пацаны сдохнут от зависти!”

Спешно кладу в коробку кошель с купюрами, ногами задвигаю ящик комода и, сжав в горячей горсти обретённую находку, мчусь на наш “точок”.

И если кто-нибудь ещё помнит про какие-то ножницы, так это точно не я!

На пятачке игра в самом разгаре. Да и то правда, последние, считай, погожие денёчки. Падёт снег — все игры на мелочь придётся отложить до весны.

Ну, а зимой... найдём, чем заняться зимой!

На новом заходе я ставлю свою долю в общий “банк” и, зажав в кулаке новый биток, встаю перед контрольной чертой. Заведя руку за спину и прищурив левый глаз, прогибаюсь в метательной позе. Кажется, что горячий биток аж вибрирует от нетерпения! Отсчитываю про себя — раз! Сдерживаю напружинившееся плечо — два! И — на счёт три! — стремительным ударом фехтовальщика выбрасываю руку с подворотом кисти вперёд.

Как в замедленной съёмке, наблюдаю уверенный полёт моего битка. Новичок идёт к своей цели так уверенно, будто изнутри его направляет какой-то механизм. Как по натянутой струне, он плавно покрывает расстояние от черты до “котла” и... ярко блеснув на солнце своим великолепием, пулей разбивает столбик с монетами в прах! Единый вздох восхищения!

Подбегаю к россыпи и, встав на колени, точными ударами и ребром, и плашмя, переворачиваю почти все деньги. Вижу склонившиеся надо мной головы и улыбаюсь счастливой минуте, так редко выпадающей на мою долю. Через какое-то время вечерние сумерки остужают наш игровой пыл, и я, вожделенно погружая пальцы в карман, оттянутый выигранной мелочью, двигаюсь к дому. Внезапно кто-то кладёт мне руку на плечо. Петька! Ему же совсем в другую сторону!

— Слышь, Санёк! Я знаю, ты давно положил глаз на мою свинцовую биту. Давай махнёмся по-дружески с твоей. Смотри сюда.

И он протягивает так долго желаемый мной свинцовый метательный биток. Былые чувства вспыхивают под сердцем с новой силой. Снаряд прожигает ладонь потенциальной вероятностью стать моим. И главное — насовсем, чёрт подери!

Я, словно в наваждении, подаю Петьке свой биток. Он подкидывает его высоко вверх и виртуозно ловит широкой ладонью:

— Всё нормально, Злоумышленник! С моим битком ты теперь всегда будешь в выигрыше. Только об обмене никому ни слова, соображаешь? С кем менялся? На что? Зачем? Эти вопросы лишние на раз. Я ведь не спрашиваю, где ты эту “медальку” взял. И ты будь мужиком, помалкивай в тряпочку, понял? Давай, пока!

И мы ударяем по рукам, скрепляя сделку.

В сентябре начались затяжные дожди и, как это обычно случается, они принесли с собой безотрадную осеннюю хандру. Сборища наши стали редкими, а игры прекратились вовсе. Кроме того, в душе поселилось неведомое мне ранее беспокойство. Через наших я узнал, что Петьку вызвали повесткой в отдел милиции. Ясней ясного, по какой такой причине. А мне как соучастнику наверняка стоит ожидать вызова к инспектору по делам несовершеннолетних. Да и всех наших тоже потянут, не иначе.

Юльке, сестрёнке моей, в этот депрессивный период года стало хуже. Искривлённый позвоночник стал каким-то образом мешать нормальной работе лёгких. Девочку с мамой положили в больницу.

Наше с отцом чисто мужское существование приобрело новую окраску. Он, прекрасно понимая сложившееся в семье положение, вкалывал на двух работах. Приходил поздно, всегда трезвый и усталый. Я же, возвратившись из школы, хозяйничал по дому. Готовил немудрящую еду, кормил отца, мыл посуду, прибирался в жилище. Так тянулась наша жизнь без мамы где-то с месяц.

Но вот однажды днём, подходя к двери квартиры, я услышал Юлькин плач, и радость захлестнула мне сердце: сестра и мама дома! Я вошёл и... обжёгся о чужой незнакомый взгляд. Скулы на похудевшем лице мамы обострились, под глазами легли чёрные тени, надо лбом серебрилась седая прядка.

Не здороваясь, мама спросила напрямик:

— Саша, ты брал золотую монету из бабушкиного кошелька?

От страха я еле сдерживался, чтобы не подпустить в штаны.

— Какую монету, мам? — я покраснел, чуя недоброе.

— Сынок, если брал, скажи честно, где она. От неё зависит здоровье Юлечки. Ну! Говори сейчас же!

Я не видел иного выхода, как зареветь басом и уткнуться маме в колени:

— Не брал я никакой монеты-ы... И кошелька никакого не ви-и-идел... — Меня бил внутренний озноб, но затылком уже понималось, что я совершил нечто непотребное и чрезвычайно серьёзное. И сейчас требовалось обратить ситуацию вспять. Непременно! Нужно срочно найти Петьку!

Я обнаружил его на стихийном рынке, где тот подрабатывал грузчиком. Разговор, однако, сместился в неожиданную для меня сторону.

— Ты чё, Санёк! Какая золотая монета? Какой обмен? Ничего ты мне не давал. У тебя с головой чего-то не то. Заболел, что ли?

— Забери свой биток, а мой верни. Не отдашь монету, я пойду отцу скажу.

— Чего? Куда ты пойдёшь, кому чего скажешь? — и прошипел, склоняясь к моему уху: — Ляпнешь хоть слово, тогда ходи и оглядывайся. Просекаешь? Пошёл вон отсюда, сопляк!

Поздно вечером пришёл отец. Он был в приличном подпитии!

Широко улыбаясь, выложил на стол ворох бумажных денег и прижал руки к груди, с мольбой глядя на маму:

— Клава, видит Бог, я старался.

Мама медленно поднялась навстречу и, с силой размахнувшись, отвесила отцу звонкую пощёчину. Закрыла лицо ладонями и зарыдала взахлёб. Я почёл за благо скрыться в бабушкиной комнатушке и прикинуться ветошью. Скандал за дверью разгорался нешуточный. Из всего этого бранного сумбура удалось вычленить следующее.

Мама, похоже, поверила трагически сыгранной мною мизансцене. Отцу было предъявлено обвинение в краже монеты и в нарушении клятвы трезвости. Никакие оправдания не принимались. Для операции Юле было теоретически возможно получить бесплатную квоту от Минздрава. Но, по опыту, такую роскошь больным приходится ждать годы и годы. Иной раз и безрезультатно. Ускорить дело могла бы платная операция. Но с пропажей монеты все шансы на её проведение, видимо, терялись.

Дело кончилось уходом отца из семьи, а затем, через пару лет и официальным разводом. Он больше не пытался возобновить отношения с мамой, а значит, и с детьми.

Именно тогда мне довелось осознать простую житейскую истину, что “уйти — не подвиг, подвиг — не вернуться”. Сквозь лёгкую печаль своего положения “безотцовщины” я даже немного гордился твёрдостью его решения, а может, и простым упрямством, замешенном на самолюбии. Но даже представить не мог, как вся наша запутанная история станет в будущем жёстко и неотступно бередить мне душу.

С течением времени всё острей и болезненней.

*   *   *

Время летело со скоростью пущенного битка.

Об отце доходили слухи, что он, опустившись от пьянки до степеней крайних, сейчас обретается где-то в психиатрической лечебнице.

Но самое горькое событие произошло, когда Юле исполнилось тринадцать лет. С искривлением позвоночника окончательно справиться не удалось, и она это мучительно переживала. Не знаю точно, что за конфликт произошёл у них однажды в классе, но закончился он трагедией.

Я уже учился в институте и жил в столице, но срочно приехал по телефонному вызову. Враз постаревшая мама рассказала мне следующее.

Юля случайно застала своего одноклассника за кражей денег из чужого портфеля. Будучи по характеру принципиальной, сказала об этом мальчишке, чей портфель был подвергнут взлому.

Тот, на удивление, никакой озабоченности по поводу случившегося не выказал. Может, какие-то у них были свои, пацанские делишки или сумма была пустяшной, кто знает? Но по факту эти купюры были именно украдены. Тайком, с соблюдением всех предосторожностей, какие сопутствуют воровству.

Юля стала этому нечаянной свидетельницей.

Воришка же, узнав про “донос”, подкараулил Юлю после занятий и, раскрутив тяжёлую полевую сумку, набитую учебниками, ударил ею сестру по голове. Девочка, конечно же, рухнула, как подкошенная. Балбес вдобавок пнул поверженное тело и прокричал, наклонившись к её лицу, самое болезненное для измученной души оскорбление:

— Стукачка горбатая!

Неотложка увезла несчастное дитя с сотрясением мозга.

Но самым невыносимым и ранящим прямо в сердце являлось то обстоятельство, что именно он, этот злобный, безжалостный мальчишка был для маленькой страдалицы тайной и тщательно скрываемой от постороннего глаза любовью. Первой и, конечно же, безответной! Только маме в тяжёлую минуту поведала она свою сокровенную тайну. Буквально накануне.

Мы собрались навестить Юлю в больнице прямо с утра. Но где-то около трёх часов ночи к дому подъехала машина “скорой помощи”.

Сменный фельдшер сообщил:

— Состояние вашей девочки близко к критическому. Дежурный врач просит вас немедленно приехать в клинику. Быстро собирайтесь, я жду в машине.

Мама охнула и схватилась за сердце.

Как же это получилось у бедной моей сестрёнки? Глубокой ночью, крадучись, проникнуть в процедурный кабинет, найти и принять горсть незнакомых таблеток такой поражающей силы, что пока дежурная сестра, дремавшая на посту, спохватилась...

Успела лишь к уже остывающему телу, обнаружив Юлю на полу, в коридорном закутке у туалета.

Груз этих житейских катастроф давил на сердце все последующие годы моей жизни. Явления, которые на первый взгляд казались разрозненными и никак друг с другом не связанными, стали складываться в определённом порядке.

Пусть не очень явно, но постепенно стала выявляться закономерная связь всего произошедшего в единое целое. И с какой бы стороны я ни осмысливал прошлые события, как бы ни сваливал свою вину на обстоятельства, выходило, что корнем зла является моя собственная персона.

Вернее, он! Мой неописуемой красоты золотой царский империал!

Как он прожигал мне ладонь своей благородной тяжестью, как летел по выверенной траектории, ярко вспыхивая солнечными бликами, словно крыльями сказочной бабочки махаон, стремящей свой полёт в незнаемое... Мне шёл уже пятый десяток, и очень хотелось поставить какую-то точку в своих душевных терзаниях. И однажды, наконец, я решился.

Приехав в очередной отпуск домой, рано утром я отправился в наш Свято-Никольский храм. Долго исповедовался отцу Михаилу, выложив немудрёную историю нашей семьи до катастрофических событий и горькую их череду после кражи монеты. Своей вины не утаивал. Стыдно до краски на лице, но чего уж там!

Просил его лишь об одном:

— Скажи, честный отче, за какую ниточку потянуть, чтобы ослабить груз прегрешений моих, давящих прямо на сердце?

И он своим ответом буквально пронзил тщательно скрываемую, бережно хранимую и самую болезненную тайну нераскаянной моей души:

— Ты перед матерью повинился в своём преступлении?

— Батюшка, так ведь с того дня прошло около сорока лет, маме под восемьдесят, и она уже не помнит, наверное, ничего об этой давней пропаже. Я же мальчишка был, несмышлёныш...

— Ничего похожего! Несмышлёнышей в десять лет не бывает. Разве только по причине ущербности головы. Ты живёшь и не ведаешь даже, как болит материнское сердце за родных детей. В тот критический момент домашнего скандала, о котором ты говоришь, её выбор-то пал ведь не на отца, а на тебя, негодника! Ты врал, вероятно, так вдохновенно, что и себя убедил, и мать. Она поверила сыну, а вину взвалила на непричастного мужа. Я абсолютно уверен в том, что ей известна твоя тайна. Ты бежишь от признания своей вины, а она не может справиться с любовью к тебе и не открывает, что знает всю подноготную. Вот вы и молчите параллельно в душевном напряжении. Годами носите такую тяжесть на сердце, вместо того чтобы раскрыть души свои и тем самым простить друг друга. Тебя за подлый поступок и враньё, её — за последовавшие за всем этим страдания. Неужели ты хочешь отпустить мать с таким душевным грузом в мир иной? А если нет, немедля неси ей свою покаянную голову. И да поможет вам Господь!

Я ещё долго не мог собраться с духом для окончательного разговора с мамой. Но ясно понимал, и в душе укоренилась уверенность, что, сделав первое покаянное признание на исповеди, мне от этого объяснения в сторону не уйти.

Да, сейчас ни от кого не грозит наказание за мой проступок, но складывается чёткое ощущение, что время безнаказанности прошло. Что происходит, спрашивается?

Мы беседуем с мамой на любую отвлечённую тему, лишь бы миновать разговор о том, что болит, что тревожит душу. Отодвинуть именно эту, тщательно скрываемую нами невысказанность. Чтобы никоим образом не соприкоснуться с тайной, лежащей под сердцем у каждого из нас. А мне конкретно — с осознанием вины, очерствевшей с годами в булыжник нездоровой бесчувственности.

Чего скрывать, события, потянувшиеся вослед моему безрассудству и казавшиеся тогда мелочью и пустяком, нанесли катастрофический урон и мне, и, вне сомнений, всей нашей семье.

Прав отец Михаил: откладывать разговор нельзя ни на день! Да и в самом деле, как осмелиться жить в таком сумбуре недосказанности и полуправды, если вдруг мамы не станет? Оставшись в одиночестве, “кому повем печаль мою?..”

Так уж сложилось, что женщин в моей жизни после развода с Леной больше не появилось. А всё случайное и наносное в счёт не берётся.

Я обнял родные согбенные плечи:

— Мама, давай завтра съездим на кладбище?

— Чего вдруг? Были же недавно...

— Мне уехать надо пораньше. Попрощаться хочу с Юлечкой, бабой Нюрой. Я с вечера цветы куплю, хорошо?

— Ну, ладно. А чего ты собрался уезжать так рано? Отпуск же только начался.

— Звонили с работы, — лукавил я. — Опять там у них аврал. Обычное дело, не переживай.

Когда умерла баба Нюра, отец ещё жил с нами и успел поставить ей на кладбище простенькую оградку. Но небольшую, ибо и не думалось, что скоро кому-то из наших здесь потребуется место на погосте. Юлечку погребли рядом с бабушкой, но для этого пришлось убрать лавочку и кованый одноногий столик, больше похожий на кормушку для птиц.

Усадив маму на раскладной стульчик, прихваченный из дома, я принялся за уборку. Выполол сорную траву, собрал сосновые шишки, нападавшие внутрь оградки, отправил весь мусор в контейнер и принёс свежей воды. Разделил букет гвоздик пополам и расставил цветы под фотографиями. Фото бабы Нюры успело немного потемнеть.

Пока я работал, мама негромко, но неустанно твердила молитвы, прося вышние силы помочь упокоенным душам. Я покорно ждал, когда остановится бесконечная, как чётки, нить прошений ко Господу, Пресвятой Богородице и всем Силам небесным. Наконец, мать перекрестилась и вздохнула коротко:

— Вот, ещё раз повидались, мои дорогие, спите спокойно, пусть земля будет вам пухом, — и, обращаясь уже ко мне: — Ну что, пойдём, сынок?

Вот он и пробил, мой час!

Взяв в свои руки мамины ладони, уткнулся головой в её колени. Меня словно прорвало, я впал в какое-то горячечное многословие, которое проще назвать смятением чувств и путаницей мыслей.

Я взывал к Юлечке, бабе Нюре, маме и беспрестанно просил у них прощения. Очень хотелось, чтобы сквозь бессвязный сумбур и невнятность изложения они поняли, о чём я взываю. Где они, загодя выстроенные фразы? Куда подевался благообразный внешний вид солидного мужчины?

Я снова превратился в того набедокурившего мальчишку, ставшего причиной семейных бед, но теперь уже принёсшего на алтарь покаяния своё слёзное чистосердечное признание.

Мама нежно гладила меня по голове. Подняв взгляд, я увидел благостную улыбку на её счастливом лице. Лишь губы шептали еле слышно:

— Бог простит, и меня прости…

Бог простит, и меня прости.

Бог простит...

*   *   *

Доводилось ли вам когда-либо испытывать надсадное и тягостное чувство недосказанности? В нашем общении с мамой оно постоянно витало под потолком. И я, конечно, понял, какую тему мы постоянно обходили стороной. Отец! Вот причина гнетущей недоговорённости, порождающей чувство вины перед человеком, незаслуженно оболганным мною. Я рискнул завести разговор:

— Может, нам попытаться отыскать следы его пребывания?

Мама ответила еле слышно:

— Вряд ли мы застанем его в живых… — и, горько вздохнув, ушла к себе.

Однако же я с этой недомолвкой, как с сердечной занозой, мириться не пожелал. Принести извинения отцу, пусть и на исходе его жизненного пути, мне представлялось задачей непременной. У меня ещё оставалось несколько отпускных дней, и я инициировал поиски.

Скорбный дом не оправдывал бытующее мнение о мрачности, безысходности и строгой режимности подобных учреждений. Цветной фасад здания, ровно постриженные кустарники, цветочные клумбы. Приветливый персонал. Проводили на второй этаж, где меня учтиво принял довольно молодой человек в очках и (не стоит упоминания) белом халате.

Табличка на двери гласила: “Главный врач Никонов Алексей Нилович, кандидат медицинских наук”.

Запросив у медсестры историю болезни отца, доктор посвятил меня как в детали жизненного процесса пациентов, так и в методику лечения конкретно Романова Николая Фёдоровича, 83 лет от роду, DS: “Болезнь Альцгеймера в прогрессирующей стадии”. Он предупредил, что беседы с больным, скорей всего, может не получиться.

— Амнезия, знаете ли... Утрата собственной идентичности.

Но по моей настоятельной просьбе доктор Никонов разрешил-таки организовать встречу с отцом.

Процедура выглядела несколько непривычно. По крайней мере, не так, как когда родные навещают своих недужных близких в обычных больницах. Продукты, привезённые мной, было велено сдать на пищеблок. Сестра-хозяйка выдала синий гостевой халат и маску с бахилами.

Отца под руки вывели из палаты на больничный двор и усадили на скамейку два санитара. Один из них обследовал меня по корпусу ручным металлодетектором и ушёл. Второй несколько отдалился и взял нас под наблюдение.

Моего родителя нельзя было узнать. От прежнего облика, который я помнил, не осталось и малейшего следа.

Передо мной сидел сгорбленный седой старик в полосатой, не по размеру большой больничной пижаме. Брили его, похоже, дня три-четыре назад, а приодели, понятно, по случаю. Я тихонько присел на край скамьи.

— Папа, — сказал негромко.

А с чего ещё я мог начать? На шею ему броситься? Ответа не последовало. Повисла тягостная пауза.

Больной подслеповато смотрел вперёд и шевелил невнятно губами. Разговаривал сам с собой, и от этого становилось жутковато. В надежде обратить на себя внимание, я тронул рукав полосатой пижамы.

Старик, внезапно отрешившись от забытья, встрепенулся:

— А-а, вот ты где, собака? — Он цепко схватил меня за руку. — Вася, — крикнул, обернув лицо к санитару, — я его поймал! Верни, подлец, сейчас же мою булавку! — Округлившиеся, безумные глаза были полны отчаяния. — Я знаю, это ты её украл! Халат теперь всегда нараспашку! Кругом сквозняки! Я кашлять стал! Доктору буду жаловаться, если не отдашь...

Санитар Вася медленно подошёл, не напрягаясь, взял отца фактически в охапку и сказал извиняющимся тоном:

— Предупреждали же, что не получится у вас.

Я с гибельной тоской смотрел вослед удаляющейся согбенной фигуре в полосатой пижаме и лишь твердил:

— Прости, дорогой мой! Прости, прости...

Ноги будто окоченели и не снимали меня с места крушения призрачных надежд. Глаза слегка туманились, но явственно различали, как из моей нескладной судьбы, путаясь в широких пижамных штанах и резко вскидывая безумную голову, навсегда уходил мой родной отец.

Ещё одна кровная потеря, не оставляющая никакой надежды на возврат.

И в этот самый момент не слёзы пришли ответом на гнетущую картину расставания, а в мозг ударил буквально разряд дефибриллятора на предельно высоком импульсе. В полном объёме и нерушимых границах в сознание внедрилось решение! Камнем! Монолитной и незыблемой данностью!

Я ещё не понимал деталей и путей осуществления такого озарения, но принял спущенный мне свыше завет без колебаний и сомнений. От властной ясности этой идеи на какое-то время я просто оцепенел. Даже не умел сообразить, зачем меня приобнял за талию доктор Никонов, деликатно, но настоятельно подвигая к выходу.

Уже следующим утром я решительно рванул на себя дверь кабинета своего шефа:

— Разрешите, Юрий Николаевич? — звонко обозначил я официальность визита.

— Заходи, Саш, чего спрашивать… — при рукопожатии Юра привстал.

В общении на людях мы с начальником, конечно же, придерживаемся общепринятых норм субординации, но, оказавшись вдвоём, разрешаем себе товарищеский лад. Дело в том, что мы однокурсники по годам учёбы в институте. И в наше НИИ распределились вместе. Только карьерная лестница за годы работы подняла нас на разные этажи. Юрий — заведующий отделом, я старший инженер.

Минуя предисловия, я положил перед ним заготовленный листок с заявлением об увольнении по собственному, как водится, желанию.

— Не понял! Тебе что, отпуска не хватило?

Я долго не мог начать разговор, хотя обдумывал его почти всю ночь. Заметив мою отрешённость, Юра насторожился. В моей голове мало-помалу стали собираться разбегающиеся мысли, и я спросил:

— У нас есть время?

— Для тебя всегда найдётся.

Кто-то заглянул в кабинет. Юра подошёл к двери, повернул ключ и сел напротив меня в выжидательной позе. Я решился.

— Начну с главного. Мне необходимо срочно уехать на родину к моей маме и прожить с нею остаток её дней. Не исключаю, что и своих тоже. Прошу, наберись терпения и выслушай предысторию, иначе тебе будет трудно меня понять.

Стучали в дверь, шеф выкрикивал: “Я занят!” Телефонные звонки сбивали меня с толку. Юра снял обе трубки и бросил их на стол. Наконец, я сумел рассказать ему свою повесть от начала и до конца и был счастлив осознанием того, что Юру моя исповедь глубоко тронула.

Прощаясь, мы обнялись.

*   *   *

Сборы заняли немного времени.

Заперев свою “однушку” в Митино на два оборота, я с чемоданом вышел на дорогу. Не успел и руки поднять, как возле тормознула жёлтая машина. Потому как понятно, для чего на дороге стоит человек с чемоданом у ног. Водитель уложил мой объёмный саквояж в багажник и услужливо открыл дверцу. Завёл двигатель и взглянул вопросительно.

— Казанский вокзал, — сказал я. — Мы не торопимся.

Таксист, завязывая беседу, спросил отстранённо:

— Куда-то уезжаете?

—      Нет, уважаемый, не уезжаю. Я возвращаюсь!

--

МОРОЗОВ Валерий родился в Шадринске Курганской области. Окончил Высшую профсоюзную школу культуры (Санкт-Петербург). Дополнительно обучался на сценарном факультете ВГИКа (Москва). Публиковался в журналах “Москва”, “Наш современник”, “Сибирские огни”, “Север”, “Московский журнал”, “Нижний Новгород” и др. Лауреат V Международного фестиваля-конкурса “Русский Гофман”, Национальной литературной премии “Золотое перо Руси” (2024). Автор сборников прозы и поэзии. Член Союза писателей России. Живёт в г. Ногинске Московской области.