ПРОЗА
ВАЛЕРИЙ ТАРАСОВ
РОМАНТИК КОКАРЕВ
РАССКАЗЫ
ТОТ И ДРУГОЙ
Странно, что одним из лучших друзей Пестролядьева был однофамилец, и тоже Игорь. Они и внешне походили, многие принимали их за братьев, и потом, уже вернувшись после пикника домой, эти многие спрашивали себя, а почему братьев назвали одинаково. Некоторые принимали их за одного и того же человека. Так, того Пестролядьева, с которого начинается рассказ, начальник спрашивал, почему тот сделал вид, что в ресторане не узнал его, начальника, и пока спрашивал, вдруг понимал бестактность своего вопроса: ведь Пестролядьев был не с женой, — припоминалось начальнику, — а с другой женщиной. Пестролядьев понимал, в чём дело, но смущённо и глупо улыбался, потому что объяснить, что есть ещё один Игорь Пестролядьев, который похож на него, значило бы неумело, нагло дурачить начальство. Другой Пестролядьев также попадал иногда в неловкие ситуации: однажды его прихватила за рукав в торговом зале супермаркета женщина, похожая на британских актрис, и громко требовала вернуть книжку Шопенгауэра. Потом другая женщина, полноватая, в платье в горошек, мягко упрекала: почему не пришёл проводить в последний путь Чеглакова.
Пестролядьевых стесняло то обстоятельство, что они полные тёзки и так похожи внешне, поэтому о всех недоразумениях, происходивших из случайного их сходства, не сообщали друг другу. Пестролядьев, который был упомянут вторым, купил книжку Шопенгауэра и постоянно носил её с собой, боясь, что встретит ту строгую женщину. И они повстречались на том же примерно месте, где произошёл скандал, и Пестролядьев протянул ей Шопенгауэра.
— Что, теперь каждый день книжки возвращать будем? — возмутилась строгая женщина, но книжку взяла. На случай если первую книжку, которую вчера вернул тот Пестролядьев, с которого начинается рассказ, вдруг опять кто-нибудь возьмёт и задумает не возвращать.
На кладбище добрые люди указали пять могил Чеглаковых мужского рода, и Пестролядьев, упомянутый вторым, не знал, на какую же могилу возложить скромный венок с надписью на чёрной ленте “от Игоря Пестролядьева”, и оставил его на самой неухоженной, полагая, что именно этого покойного не пришли проводить в последний путь Пестролядьев и многие другие.
Жёны Пестролядьевых не хотели знакомиться друг с другом: им казалась очень неловкой ситуация, когда их мужья так похожи и носят одинаковые фамилии, однако не родственники. “Да если бы я увидела в трамвае женщину, у которой такой же фасон шляпки, как у меня, я бы выскочила на ходу из трамвая! А ты с этим недоразумением дружбу дружить!” — возмущалась одна из жён Пестролядьевых, вычитавшая фразу про трамвай из воспоминаний какой-то поэтессы. Другая жена говорила примерно то же: что вдруг и они, жёны, похожи, и это клоунство будет почище того, что уже имеется. Пестролядьевы-мужья подумали, что такое возможно, и, чтобы не усугублять глупую ситуацию, чтобы их искренняя дружба не отягощалась дополнительными нелепыми совпадениями, даже не просили друг друга показать фото жён.
Бесспорно, что настоящую дружбу не могут портить условности — ведь всё это условности, согласитесь. Но бесспорно в нравственной или героической литературе. Пестролядьевым же, как вполне обычным людям, обычные комплексы не давали дружить на полную катушку. Даже когда Пестролядьевы встречались, предположим, в чистом поле, без свидетелей — всё равно ощущалась какая-то неловкость. Или предполагалась возможность её присутствия. Что в общем-то и есть одна из степеней неловкости.
Да и можно ли было назвать их отношения дружбой? Точнее будет сказать, — они ценили друг друга. Не за достоинства и не из альтруизма. Ценили на животном уровне, как люди ценят себя. А тут ведь очень близкий вариант. Пестролядьевым не требовалось объяснять друг другу того, что очевидно тебе, но не очевидно собеседнику. Так как практически ничего объяснять не надо было, то и разговаривали они мало. Они и встречались не так часто. Дел у них общих не водилось, потому что и собственных дел было мало. Иногда один Пестролядьев замечал другого Пестролядьева издалека. Но не обнаруживал себя. Наоборот, начинал тайно следить за другим Пестролядьевым. Он представлял, что тот Пестролядьев, за которым он следит, есть тот Пестролядьев, который он сам. То же самое при случае делал и другой Пестролядьев: следил за другим Пестролядьевым. И старался подобраться поближе к другому Пестролядьеву, чтобы не только видеть, но и слышать, как и что тот говорит кому-нибудь. Ведь одно дело, когда они разговаривали меж собой, — они знали, что они оба Пестролядьевы и вели себя соответственно, как ведут себя перед зеркалом. А тут совсем иное. И каждый Пестролядьев замечал, что другой Пестролядьев с разными людьми и в разных обстоятельствах ведёт себя по-разному. Нет, всякий человек ведёт себя в разных обстоятельствах по-разному, — это понимали оба Пестролядьева. Но что Пестролядьев, за которым следил Пестролядьев, ведёт себя по-разному, — это казалось очень забавным тому Пестролядьеву, который следил, ибо раньше ему казалось, что он преображается или лицемерит не так сильно. Естественно, Пестролядьевы не признавались друг другу во взаимной слежке, но догадывались, потому что учитывали, что отличаются не очень сильно.
* * *
В середине лета Пестролядьев вышел из троллейбуса в районе торговых центров, огляделся по сторонам и увидел большой циферблат на фонарном столбе. Контора, в которой нужно было получить обновленное страховое свидетельство, только что закрылась на обед. Это ничего. Пестролядьев, в общем, так и подгадывал.
Стояла жара и жара не очень хорошего свойства: ночью прошёл ливень, и теперь парило.
Перейдя дорогу, Пестролядьев направился к кофейне “Нуар”, где летом столики выставляли на улицу, под тент. В пяти шагах от входа в ограду он обошёл двух зевак, задравших головы, и машинально тоже взглянул вверх. Напротив кофейни в многоэтажном здании из декоративного кирпича, увешанном рекламными щитами, в проёме одного из окон верхних этажей стояла женщина. В белой блузке и чёрной юбке, явно не мойщица окон. “Надо будет расспросить”, — подумал Пестролядьев, имея в виду другого Пестролядьева, который работал в этом здании и как раз где-то на верхних этажах.
Пестролядьев прошёл под тент. Посетителей почти не было. Официантка с макдональдсовой вежливостью требовала определяться со столиком поскорей — стоящий посреди зала Пестролядьев, как, впрочем, и любой другой клиент, вызывал у неё чувство тревоги.
Пестролядьев сел спиной к улице. Через минуту он обнаружил прямо перед собой широкий плазменный монитор, канал MTV без звука. Если пересесть на стул слева, придётся наблюдать подвыпившую даму, картинно пускающую сигаретный дым. Вспотевшее пудренное лицо. Вульгарная мощь. Пестролядьев сел к ней спиной и теперь слева от себя видел боковым зрением улицу.
К двум зевакам с задранными головами добавилось ещё трое. Значит, она всё ещё там, в оконном проеме десятого этажа. Экзальтированная секретарша? Официантка принесла меню (в твёрдой обложке, томик, достойный Сервантеса) и опять оставила Пестролядьева. Он принялся листать меню, удивляясь ладности книжки.
— Выбрали? — официантка в тапочках-кедах появлялась и исчезала беззвучно.
— Двойной эспрессо.
— Ещё что-нибудь?
Ещё Пестролядьеву хотелось, чтобы обстановка в кафе напоминала фотографии Картье-Брессона (Париж, Камю угощает коньяком Сартра), чтобы спортивных официанток заменили на пожилых глуховатых греков в фесках, в фартуках не первой свежести.
— Больше ничего.
Зеваки на улице начали вскрикивать и размахивать руками. Что им эта “мойщица окон”? — подумал с раздражением Пестролядьев. Кафе — это кафе.
Официантка поставила чашку и исчезла. А старый грек похлопал бы по плечу: “Э, брат Пестролядьев, давно у нас не был”. И обдал бы выхлопом трубочного перегара.
Справа, на плазменном экране, негр по-баскетбольному размахивал руками и старательно, на манер оперных голосов, вибрировал кадыком. Спиной Пестролядьев ощущал вульгарную мощь. Наверное, закуривает очередную сигарету и пускает дым, некрасиво оттопыривая губы. Пестролядьев медленно обернулся — так и есть. Женщина играла тоску, но как-то слишком на публику. Нет, она куда фактурней подруг менеджеров среднего звена. Но не в своих декорациях. Ей бы в посёлок лесорубов, и там быть неразгаданной натурой, разрушить семейное счастье начальника сплавучастка.
На улице волной пронеслись охи и пара вскриков. Появились пожарные, телевидение, человек с мегафоном. Толпа зевак на улице росла. Кто-то из них, уже немного уставших от захватывающей, но статичной картинки, заходил в кафе и разговаривал шумно, не перестроившись с уличных громкостей.
— Сейчас пожарные съездят за брезентом, растянут батут.
— А чего сразу не прихватили?
— Пожарные. Разбудили, толком не объяснили.
— С десятого этажа брезентушка с червонец покажется.
— Да, траекторию трудно рассчитать, можно промахнуться.
— Прикинь, она какому-нибудь из пожарных пацанов на голову!
— Да им-то что — они же в касках.
Здоровяки с животами футбольных болельщиков громко захохотали.
Буфетчица кинула в их сторону укоризненный взгляд. Болельщики сидели за крайним столиком, у перил уличного кафе и, высовывая головы из-под тента, комментировали происходящее.
Пестролядьев узнавал, что девушка перебралась из проема окна по небольшому выступу на стену и замерла в пространстве между окон, что с крыши на верёвках спустились два спасателя. Они помогли перекинуть ещё одну верёвку из одного окна в другое, пристегнув “ремнем безопасности” “мойщицу” к стене. После этого девушка перебралась в проём окна. Потом приехали пожарные с брезентом. Развернули, свернули и уехали. Быстро разошлись и зеваки.
Пестролядьев допил кофе. Официантка не появлялась. Дама томно держала бокал со следами помады. Буфетчица приказала мужчине проверить третий жарочный шкаф и электропроводку в моечной, превратив “зятя” в слесаря-электрика, но зато и в молодого любовника. Пестролядьев выложил на стол деньги мятыми десятирублевками и вышел из кафе. Не удержался и взглянул на злополучное окно. В том самом проёме вдруг появилась мужская фигурка. И Пестролядьеву стало сразу понятно, что это другой Пестролядьев. Другой Пестролядьев вскарабкался на подоконник, неловко, как люди с больной поясницей, поднялся с колен, на полмгновения задержался, наверное, поймал вспотевшей лысиной ветерок из потемневшего неба, и оттолкнулся от карниза. Он летел молча и не размахивал руками и ногами. Будто наслаждался невесомостью. Летел в светло-зелёной рубашке с короткими рукавами, в джинсах. Тело Пестролядьева почти беззвучно шлёпнулось на декоративные плитки тротуара в двадцати метрах от Пестролядьева. Шлёпнулось лысеющей головой, туловищем и коричневыми ботинками на толстой подошве.
Никто не мог быть готов к такому дублю. Не было ни зевак, ни пожарных. Пестролядьев зашагал по тротуару в сторону конторы, выдававшей свидетельства. “Хм, — думал он, — неужели и во мне зреет что-то такое?”
* * *
Теоретически Пестролядьеву очень хотелось побывать на похоронах Пестролядьева, чтобы вообразить себя тем Пестролядьевым и посмотреть, как тебя закапывают. Но практически он предвидел много неловких ситуаций из-за их внешнего сходства с покойным. Да и так ли уж это интересно, как полагают многие, — наблюдать собственные похороны.
Ещё долгое время после загадочной смерти Пестролядьева оставшемуся Пестролядьеву напоминали о Пестролядьеве ушедшем: некоторые от него шарахались, принимая за Пестролядьева, виденного в гробу. Некоторые, не знавшие о трагической смерти Пестролядьева, окликали его, приняв за того, ушедшего Пестролядьева, и о чём-то говорили с ним. Иногда таким людям он говорил, что он не Пестролядьев, не Игорь, и те всматривались в него пристальней и с кривой улыбкой извинялись. Иногда таким людям Пестролядьев не признавался в том, что он другой Пестролядьев, и эти люди с ним договаривались о чём-то на будущее, что в среду в полшестого будут ждать его у автовокзала.
Оставшийся Пестролядьев не хотел знать причин поступка ушедшего Пестролядьева. (Да их никто так и не узнал.) Это должно быть что-то совершенно случайное, никак не вытекающее из облика, физиологии и образа мыслей Пестролядьевых. Но, возможно, что погибший Пестролядьев ушёл закономерно, а оставшийся Пестролядьев избежал смерти как раз случайно. Возможно даже, что тот Пестролядьев должен был упасть на голову этому (он не дошёл до места падения всего несколько шагов), ведь так много совпадений, почему бы не быть ещё одному? Да, если бы он не посмотрел вверх и не наблюдал, как тот Пестролядьев поднимается с колен, то оказался бы точно на месте падения. А вверх он посмотрел из-за “мойщицы окон”, а ведь упорно не хотел интересоваться её судьбой.
Ушедший Пестролядьев дал возможность оставшемуся увидеть мир, оставленный после себя. По пути на работу, проходя мимо водонапорной колонки, Пестролядьев слегка пинал её, как водитель, проверяющий давление в шинах: да, стоит колонка, никуда не делась. Нажимал гашетку: да, бежит вода. “Вот так вот бежит без меня вода, а я это вижу”. Дома включал телевизор: да, продолжают говорить о судьбах России.
Но вскоре хитрая радость оставшегося Пестролядьева незаметно для него истаяла. Нечаянно вынеся себя за скобки, он увидел бессмысленность самостоятельного мира. Почему-то представил картину Вермеера, каким-то образом застрявшую в безднах галактики, медленно вращавшуюся вокруг своей оси миллиарды лет. Так самостоятельно и бессмысленно стало существовать всё, что до смерти Пестролядьева казалось Пестролядьеву автобусом удобного пятого маршрута, несговорчивыми комарами, человечеством, обнаруживающим себя в речах нобелевских лауреатов. Внести себя обратно в скобки у Пестролядьева не получалось.
Он перестал волноваться из-за несправедливых распоряжений начальника, перестал бояться высоты и социальных аспектов будущего.
В один из промозглых осенних дней он отправился на кладбище, посмотреть на самостоятельное существование могилы Пестролядьева. Пока её искал, наткнулся на неухоженную могилу Чеглакова с венком “от Игоря Пестролядьева”. Взял этот венок и перенёс на могилу Игоря Пестролядьева.
РОМАНТИК КОКАРЕВ
С Валерой Кокаревым нам довелось вместе отработать года четыре. Тянули мы лямку в отделе комплектации одной из многочисленных необязательных контор. Работёнка непыльная, кабинетная, состоящая из многочисленных перекуров. С первых же дней нашего знакомства я обратил внимание на то, как Валера чинит карандаши: как будто бы в этом занятии была суть его жизни. Не в смысле несения креста, наоборот, — в смысле единственно возможного наслаждения. Канцелярский стаканчик на его столе был переполнен ювелирно отточенными карандашами: пользовался Валера ими редко. Вначале я подумал, что он уберегает их от повседневной работы, как, например, охраняют от будничных чаепитий дорогие сервизы. Однако это предположение оказалось ошибкой. Валера просто грезил какой-то изнуряющей писчечертёжной работой, чтобы от неё карандаши постоянно тупились и чтоб их нужно было беспрестанно чинить. Но если изредка и подваливала такая работёнка, то она своей нудностью или сложностью заслоняла романтику карандашного мира, и естественно, Валера (не говоря уже обо всех нас) увиливал от неё, как мог.
Сойдясь с Кокаревым поближе, я, к удивлению своему, узнал, что карандаши занимали в его душе практически незаметное пространство. По крайней мере, сам он никакой страсти к очинке за собой не замечал.
Во всех перекурах Валера, конечно же, участвовал, но курил почти по обязанности. Дело приняло иной оборот после того, как Кокареву подарили на день рождения трубку. Трубка была ширпотребная, из отдела подарков, но она открыла для нашего героя дорогу для новой страсти. Примерно через месяц он, чуть стесняясь, показал нам трубку собственного производства. Во время демонстрации глаза его счастливо светились, но для порядка он жеманно кокетничал: “Тут, конечно, я сглупил, вот в этом месте надо было чуть-чуть повыше взять, а здесь как-то бы подогнуть”. Впрочем, замечания эти были не полным кокетством. В голове Валеры действительно сидел образ идеальной по своим формам и потребительским качествам трубки. Узнав, что в дни моей юности я сдавал работы по начертательной геометрии только на отлично, он “припахал” меня для своих разработок. Признаться, ему удалось заразить меня, и мы рабочими днями напролёт рисовали эскизы трубок и обсуждали возникающие идеи. Романтичный Валера имел (хотя это редко встречается у романтиков) практичные мастеровые руки. Половина наших проектов воплощалась в материале. На зависть сотрудникам мы дымили теперь табак “Золотое руно” из трубок “а la Шерлок Холмс” и “а la Ширвиндт”. Я, как более настоящий курильщик и как человек несколько другого склада, на курение трубки перейти не смог. Побаловавшись немного, возвратился к болгарским сигаретам. Валера же — напротив, найдя свой идеальный вариант (трубка очень скромной, чуть тяжеловатой формы), больше к сигаретам в жизни не прикасался. В приложение к трубке он сшил по собственным выкройкам несессерчик (проще — сумочку для причиндалов), куда входила банка из-под леденцов для хранения табака и аккуратнейший шомпольчик. Каждый раз, чтобы закурить трубку, Валера не спеша и как-то широко выкладывал несессерчик на стол, доставал из него содержимое, чистил шомполом “дымоход”, набивал табаком жерло трубки и только потом, минуты через три, смачно посапывая, раскуривал её. Процесс поглощения никотина его нисколько не интересовал. Он сидел, с наслаждением поглядывая на свою идеальную трубку и стойкие клубы душистого дыма. Валера был верен себе: он упивался не процессом, но аурой.
За год до разгона нашей конторы Кокарев приступил к освоению нового пласта романтики — охоты. Началось всё с того, что к нам на неделю прибыл командированный по обмену опытом (то есть абсолютно без всякого дела) с такой же залихватской ручной работы трубкой, с такой же банкой из-под леденцов, в которой, правда, было не “Золотое руно”, а “капитанский” табак. Понятно, что с Валерой они нашли общий язык с ходу. Командированный Петляев как по возрасту, так и по своей романтичности был заметно старше нашего героя. Он, в общем-то, жил не самой романтикой, а воспоминаниями о ней. Основной темой разговоров заматеревшего балагура Петляева была охота. Наш Валера слушал его зачарованно, причём душа его постанывала от изнеможения не в тех эпизодах рассказа, когда убивали наповал медведя, а когда, как бы походя, проблёскивали описания охотничьих аксессуаров (опять же, проще говоря, причиндалов) и самой атмосферы охотничьей жизни.
Петляев уехал, оставив Валеру в полнейшем азарте. Теперь на его рабочем столе постоянно присутствовали иностранные каталоги оружия и прочей охотничьей амуниции (один каталог был отечественный, 1910 года издания), вырезки из специализированных журналов и даже томик “Войны и мира” с закладкой на месте охоты Ростова-старшего. Он быстро навёл справки о всех местных приметных браконьерах и законопослушных охотниках, заимел с некоторыми из них знакомство и целыми днями болтал по телефону с каким-то Колей, судя по всему, тоже только начинающим заражаться романтикой ягдташей, гонов и лабазов.
Часто по выходным дням я замечал Валеру идущим со стороны леса. Его охотничья экипировка была так роскошна, что только марсианин мог усомниться в результатах его охоты. По крайней мере, двух кабанов он завалил точно. А туши, видимо, оставил в ближайшей деревне или подарил по широте своей души неудачливым коллегам, которых случайно повстречал в лесу. Ему-то что — ещё настреляет…
— Как охота? — спрашивал я Валеру после выходных. — Небось, вчера пельмени из лосятинки кушал?
Кокарев от души смеялся и говорил: “Окстись, Петрович, какая лосятинка?.. Суп из пакета да картошка на прошлогоднем сале”.
— Так что, вчера не подстрелил никого?
— Да какой... Это я так, прогуляться решил по лесу. Оно как-то нервы успокаивает.
— Когда же на настоящую охоту пойдёшь?
— Надо бы собраться. Да всё недосуг. С маху ведь не пойдёшь. Подготовиться надо, договориться с кем-то...
С тех пор прошло лет пять. Зашёл Кокарев в контору, где я нынче работаю, оформить справки кой-какие. Мы обрадовались нечаянной встрече. Затянул его в свой кабинет.
— Рассказывай, — говорю, — Валера, про жизнь свою романтическую.
Кокарев расхохотался своим благодушным смехом. Достал несессерчик и после трёхминутных приготовлений засопел своей трубкой.
— Да что там говорить. Романтики — как изюма в буханке чёрного хлеба.
— А как охота? Не завязал?
— Балуемся иногда.
— Расскажи хоть байку какую, что ли.
— Баек много. Я тебе правду расскажу, как на охоту первый раз ходил.
Оглядев трубку и прочные клубы табачного дыма, Валера повёл рассказ:
“Долго я собирался на свою первую охоту. Теоретически изучил всё. И мысленно прикидывал всякие ситуации, и составлял план действий во время всяких непредвиденных случаев. Но как же ты к ним приготовишься, если они непредвиденные? То есть это как раз такие случаи, о которых никогда и не подумаешь.
Охотились мы в тот день на зайца. Меня поставили ”на номера”. Это значит сидеть в засадах. На нас будут гнать с собачьим лаем зверя, а мы должны не зевать.
Сижу на своём номере, обустраиваюсь по всем правилам, вертикалочку свою к рукам приноравливаю. Представляю, будто зверь выходит, предположим, даже не заяц, а кто-то покрупнее. Я этак вскидываю — бац! Ну, короче, как ребёнок, балуюсь. Потом надоело: посижу, потом на небо посмотрю. В ожидании, сам знаешь, время тянется. Вдруг слышу: лай приближается. По звуку определяю: не на мой номер выходят — на соседний или даже ещё чуть дальше. Вытянул шею, смотрю в ту сторону. ”Вот так всегда, — думаю, — прождёшь два часа на морозе, а потом слушаешь байки про то, как там всё интересно было, у других-то”. Только это подумал, слышу лёгкий шум. Смотрю перед собой — никого не вижу. Вдруг р-р-раз — вылетает на меня заяц. Лоб в лоб. Глаза его окаянные горят, на шкурке капли крови. Кровь такая яркая на белом. Как он вылетел на меня, я не то чтобы опешил, — напугался больше него. Посмотрели мы друг на друга секунды две, он и сиганул влево за кусты. Подбегает тут один из тех, что загонял: “Зайца, — говорит, — не видел?” У меня дар речи отнялся и всё никак восстановиться не может. Показываю ему головой направление. Загонщик следы крови увидел, спрашивает: “Так он здесь, перед тобой был? Чего же ты не стрелял?” Я только тут вспомнил, что у меня вертикалка и что вообще я на охоте”.
Мы вместе расхохотались над его рассказом. А потом Валера добавил:
— Ты вот смеёшься, потому что видел зайцев только в мультиках. А я как вспомню того моего зайца, до сих пор мурашки по коже.
Я понял его. Аура охоты и убийство животных — вещи, далёкие друг от друга. Особенно для романтиков.
ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ ПУСКАЮТ КОРНИ
Неизвестно по каким причинам крупнопанельный пятиэтажный дом, в котором я живу, одиноко затесался посередь частного сектора. Балконы нашей пятиэтажки нависают над задними дворами обветшавших бревенчатых изб соседней улицы имени какого-то латышского революционера. Курить я хожу на балкон. Это обстоятельство волей-неволей заставляет наблюдать сверху эпизоды проистекающей за забором частной жизни.
Жука
Таких собак в 70-е назвали Жуками. По экстерьеру они напоминали лабрадоров. Может, это и были лабрадоры, которых в советское время по наивности принимали за дворняг.
Они и сейчас встречаются. В доме Юхониных под нашим балконом живёт именно такая Жука.
Юхонины — переселенцы из глухого посёлка, пускающие корни на окраине нашего городка. После покупки запущенного неказистого домика сразу стали его укреплять. Но без всякого плана и подготовки — найдут какую-нибудь доску, прибьют взамен сгнившей. Привезут откуда-то пятнадцать досок — приколотят пятнадцать. Сказывалось финансовое положение — у переселенцев оно всегда не очень. Жука, жившая на привязи, радостно визжала при любом передвижении хозяев по заднему двору. Ночью, заслышав лай соседских собак, включалась в эту битву голосов. “Я самый сильный”, — доносился мощный глуховатый бас коренастого кобеля Мишки из соседнего квартала. “Не знаю, какой ты там у себя, а здесь я самая главная, попробуй только сунься кто”, — отвечала Жука на полторы октавы выше. Конечно, больше она говорила не тому свирепому псу, а обозначалась перед хозяевами: слышите, как я гавкаю, мне по фиг всякие авторитеты с соседней улицы.
Юхонин
Отец семейства Иван Юхонин устроился на завод охранником. Особой квалификации там не требуется, там смотрят качества: претендент должен быть угрюм и недоверчив. У Ивана Юхонина эти качества были. Впрочем, как выяснилось позднее, имелась и квалификация: предыдущее место работы — конвойный в системе исполнения наказаний.
Иван медлителен. Но не той основательной несуетностью, что воспевается в так называемом простом люде. Медлителен из-за глубинного биологического пессимизма. Каждый раз, выходя на задний двор, выкуривает сигарету, долго и невесело о чём-то думает и только потом начинает насыпать индюшкам корм или прикручивать к калитке палисадника пружину.
Ограда — так называют в наших краях крытую часть двора, где размещаются хлев и баня, — была совсем плоха. Юхонин уволился с завода — устроился охранником на пилораму. Вскоре к дому подвезли тракторную тележку пиломатериала. Разобрав старую ограду, он стал медленно ставить новую, но, похоже, плана новой конструкции у него в голове не было. Однако звать на подмогу знакомых с плотницкой сноровкой или хотя бы спрашивать советы у людей знающих было не в его привычках — не доверял он людям, да и знакомых-то таких не имелось.
Ограда вышла больше прежней, но ужасней. Обшивочная доска прибита где вдоль, где поперёк, где струганная, где нет, где встык, где внахлёст. Может, поросятам стало чуть теплее, хотя навряд ли.
Жена
Жена Юхонина, сколько можно было рассмотреть с балкона, походила на грача и одевалась, как умеренная сектантка. Была пободрей мужа, однако устроиться ни по специальности, ни куда-нибудь ещё не смогла. Словно чувствуя вину за вынужденное домоседство, она рьяно взялась за огород и полола грядки даже в холодные ненастные дни.
А может, и не чувствовала никакой вины. Просто бывшая учётчица взяла и полюбила землю. Но, наверное, поздно. Как поздно бывает учиться балету.
С Юхониными соседствовал одинокий, пропащего вида мужичок Коля, что остался в доме после смерти матери-старушки. К нему часто заходили такого же поля дружки. В огороде появлялся изредка, и большей частью это были вылазки за ветками укропа и перьями лука для закуски. А если Коля когда и удосуживался что-то поделать в огороде, то с большими перерывами на отдых: ложился прямо в борозду, сдвигая фуражку на лицо.
Во время визитов в огород Коля обязательно подходил к забору, разделявшему усадьбы, клал на забор руки, на руки — подбородок и смотрел на возню жены Юхонина.
— Вот зд’орово! — указывал Коля кивком головы на передвижной оросительный фонтанчик. — Не страшна засуха. А у меня водопровод не работает, и поливальник, на хрен, прохудился. Лук сажаешь?
— Да.
— Так ты вроде вчера сажала.
В ответ жена Юхонина неопределённо и необаятельно улыбалась.
Коля хотел ещё чего-то расспросить, но его окликнул из задней двери дома пришедший в гости товарищ:
— Эй, охлобыст, где тебя там носит!
И Коля исчезал из наблюдаемого пространства на две недели, оставив лопату воткнутой в начале грядки, где позднее тоже посадит лук. К осени на его огороде вырастало примерно то же самое и тех же размеров, что и у Юхониных.
Кошка
Жарко. Окна в доме Юхониных раскрыты. Из того окна, что выходит на задний двор, вылетает, кружась в вертикальной плоскости, кошка (назовём её для удобства Муркой, Юхонины её никак не зовут). Мягко приземлившись, она оглядывается по сторонам. Идёт обратно к окну. Вскакивает на подоконник и проникает внутрь. И снова вылетает. Теперь уже дальше и вращаясь в более сложной конфигурации. Приземлившись, смотрит некоторое время на окно, из которого вылетела. Отряхивается и решает остаться на свежем воздухе. В огороде, как всегда, полно живности. Вот ясли для цыплят, что-то вроде детской песочницы, покрытой сверху металлической сеткой. Там чирикают и копошатся жёлтые комочки. Мурка азартно смотрит сверху и пытается зацепить их лапой. Но лапа каждый раз упирается в сетку. В какой-то момент она отрывает взгляд от цыплят и видит, что рядом с ней по грядкам расхаживает взрослая индюшка. И никаких сеток. Мурка приближается ползком к индюшке и изготавливается для победного прыжка. Но, оценив размеры и спокойствие надвигающегося на неё объекта, напасть не решается. Индюшка проходит мимо, не замечая кошки, практически перешагивая через неё. Кошка встаёт, скучно оглядываясь по сторонам. Но понятно, что скучающий взор её — показуха. Озирается, чтоб убедиться — не видел ли кто позора её неудавшегося прыжка.
Вадик
У Юхониных двое сыновей. На момент покупки дома они были школьниками: старший — в восьмом классе, младший — в четвертом. Поначалу я и различал их только по возрасту, но потом и по повадкам. Старший — Вадик — на удивление разговорчив, особенно на фоне своей семьи. Он частенько рассуждает вслух о том, почему надо трудиться на огороде. Потому что и лучок, и морковка тогда будут свои, а на рынке-то покупать — не напокупаешься. И после такого рода тирад, обращённых к младшему брату, всегда смотрит на мать или отца, надеясь услышать от них похвалу. Но отец пропускает это мимо ушей. Мать тоже реагирует неопределённо. Младший ей больше по сердцу.
Эдик
Младший сын Эдик пошёл в отца. Он так же обречённо выходит на задний двор и с некоторой злобой осматривает владения. Они состоят из загона для свиней, грядок и небольшого садика с кустами смородины. По грядкам бродят курицы с петухом и индейки с индюком. К одному из столбов загона привязана Жука. Она рвётся к сыну хозяина, скуля и отчаянно виляя хвостом. Но мальчик проходит, не удостаивая её вниманием. Он подходит к пустым клеткам для кроликов (их выкосил зимой мор) и по отцовской привычке уныло чего-то выжидает. Жука успокаивается и сворачивается калачиком. Эдик бредёт к ведру, валяющемуся около завалинки дома среди другого неприятного хлама, поднимает его и видит — ко дну ведра что-то присохло. Переворачивает ведро и колотит им о землю, надеясь, что присохшее отстанет. Но отстаёт мало что. С этим ведром заходит в ограду и возвращается, неся в нём корм для индюшек. Пока птицы клюют, мальчик направляется к загону. Посреди загона стоит хряк. Он к сыну хозяина относился безразлично, не как наивная Жука. Мальчик и хряк молча смотрят друг на друга. Эдик берёт лопату и начинает бросать ею землю хряку в рыло. Хряк молча щурится. Но не отступает. Тогда мальчик, оглянувшись, не видит ли кто его, со всего размаху ударяет философского хряка лопатой по спине, плашмя, конечно. Хряк отступает шага на три и не спеша уходит из загона в хлев. Эдик, ещё раз оглянувшись, тоже уходит в дом.
Вадик женится
А вот старший сын уже сходил в армию. Вернувшись, устроился в милицию. Нашёл невесту и стал готовиться к свадьбе. По этому поводу отец купил Вадику полуживой уазик, который теперь стоял перед домом Юхониных и перманентно, как и дом, ремонтировался. Иван с сыновьями то вместе, то по отдельности ходили вокруг машины, что-то делали, но как-то не так — не так, как наши обычные мужики в гаражах.
Происходящее перед их домом я видел реже, чем задний двор, — тропинка сбоку от усадьбы Юхониных вела к магазину и автобусной остановке, — но мне как-то везло попадать на ключевые моменты. Так, например, на моих глазах Вадик привёз свою девушку знакомиться с родителями. После того как уазик остановился под окнами, невеста хотела выйти из машины, Вадик приказал: “Погодь, сиди”. Сам шустро выскочил и стал обходить уазик спереди, чтобы открыть невесте дверь. Но машина вдруг тронулась с пригорка и покатилась. Жених рванул обратно, заскочил в кабину и дал по тормозам, да так, что невеста стукнулась носом в лобовое стекло. Закрыв одной ладонью ушибленный нос, она собралась выбраться из кабины, но жених опять сказал: “Погодь”. Поставил на ручник, опять обошёл машину, открыл дверцу, подал руку невесте, чтоб всё было правильно. Свадьбу сыграли осенью.
Выходные
А следующей весной, в один из воскресных дней жена Юхонина занималась посадкой лука вместе с невесткой. Посадить надо было две небольшие грядки, предварительно вскопанные. Но даже эта работа, как и любая другая у Юхониных, затянулась надолго. Невестка по своему воспитанию была далека от огородничества и не знала, куда приткнуть себя, бестолково ходила за свекровью или стояла, отряхивая с перчаток воображаемые крошки земли. Старший сын приколачивал плёнку на огуречник и следил за тем, как младший брат с дружком разносят по усадьбе поросячий навоз.
— Э, не ступайте на угол грядки, там уже посажено. И вываливайте поаккуратней. Поаккуратней, говорю!
— Да оно воняет! — возмутился дружок Эдика.
— А как ты думал? Хороший навоз и должен вонять. Ничего, сейчас воняет, зато всю зиму со своими огурчиками, морковкой, лучком. В семье-то нашей прибавилось.
Через какое-то время раздаётся крик младшего сына, и я, уже уйдя с балкона, выбежал вновь и увидел, как старший сын завернул брату руку за спину.
— Ты чего? — возмутилась мать.
— Я тренируюсь, у нас завтра зачёт по рукопашке, — объяснил Вадик.
— И что, надо теперь ребёнку руку выкручивать? Выкручивай в милиции своим лоботрясам.
— Мама, — продолжает старший сын правильным голосом. — Я бы мог сегодня пойти в спортзал готовиться к зачёту. Но решил, что лучше помогу по хозяйству, ведь как же, ведь надо помогать родителям.
Отец работал отдельно ото всех — возился в палисаднике с кустами смородины. Вдруг он увидел, как кошка погналась за курицей. Юхонин быстро поднял с земли камень и кинул в Мурку с такой силой, что непременно убил бы её, если б попал. Но не попал. Бросил снова. И снова не попал.
Мурка с любопытством смотрела на взвивавшиеся от камней фонтанчики пыли.
Жука
Обычно Жука (которую Юхонины тоже никак не звали) сидела на короткой привязи около загона для свиней. Иногда её отпускали на улицу. С каждым годом такие самовыгулы становились всё чаще и дольше. И теперь только под настроение или по каким-то непонятным мне причинам Юхонины пускали её с улицы во двор и сажали на привязь. Однако и это закончилось. Уже давно Жука добывает еду вместе с бездомными собаками из мусорных бачков нашей пятиэтажки.
Б’ольшую часть времени она лежит прямо на тропинке, идущей между домом Юхониных и гаражами. Зимой обойти её невозможно — провалишься в сугроб. Люди, зная добрый нрав собаки, перешагивают через Жуку без опаски. Поначалу она реагировала на проплывающих над ней прохожих поднятием головы, потом лишь открытием глаз, и в конце концов — вообще никак. Совсем недавно у Юхониных появился щенок немецкой овчарки. Обитает он во дворе, на той же привязи, что когда-то и Жука. Привязь резко останавливает и валит весёлого щенка с ног, когда тот пытается с разбегу схватить глупую курицу. Иногда щенка выгуливают. Хозяин выходит из ворот ограды, держа рвущегося щенка на поводке. На щенка с захлёбывающимся лаем бросается Жука. Юхонин пытается перекричать её лай: “Пшла! Убью!” Жука отбегает, покоряясь человеку, которого считает хозяином. Но как только хозяин отворачивается, чтоб запереть ворота неуклюжей ограды, Жука опять бросается с лаем на щенка. Щенок не может понять, в чём дело.
* * *
По телевизору рассказывают, что дела в стране постепенно налаживаются. Я выхожу на балкон: Юхонины продолжают копаться в огороде и держать скотину. Но их упорству что-то противостоит. Судя по всему. достатка не прибывает, и задний двор за эти годы заметно похирел. Юхонин и раньше входил в запои, теперь к нему стала подключаться жена. В такие дни дом выглядит мёртвым, разве что из окон слышна бывает короткая невнятная ругань. Через какое-то время голодные непоеные свиньи начинают душераздирающе визжать, бычок — реветь басами, не давая покоя жителям пятиэтажки. Но на самих Юхониных это чудесным образом не действует, и скот, обессилев, затихает.
__________________________________
ТАРАСОВ Валерий родился в 1962 году в городе Слободском Кировской области. Окончил Санкт-Петербургский государственный университет (факультет журналистики). Работал корреспондентом в местных газетахировской и Архангельской областей. Публиковался в журнале “Урал”.