ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
ВАЛЕРИЯ ОЛЮНИНА
ДАЙТЕ МНЕ ЗЕРКАЛО ТОТА
Через полчаса отходил от платформы поезд “Владивосток–Совгавань”. Я только два месяца назад приехала сюда из Москвы пожить какое-то время на берегу бухты Золотой Рог. Почти каждый день ходила по первой и главной улице — Светланской, до 1873 года бывшей Американской, но потом переименованной в память о визите фрегата “Светлана”, на борту которого находился великий князь Алексей Александрович. Шла мимо Корабельной набережной, где в центре мемориала “Слава Тихоокеанского флота” стоит подводная лодка С-56. На дизель-электрическую ПЛ С-56 (за годы войны совершившую восемь боевых походов, произведшую тринадцать атак с выпуском тридцати торпед, потопив десять кораблей и транспортов противника) в День тигра могут запросто вскарабкаться местные мальчишки. Да она и не такой натиск выдержит. Ведь на неё в годы Великой Отечественной войны было сброшено свыше трёх тысяч глубинных бомб. Враги много раз рапортовали, что уничтожили её, и получали награды, а С-56 жива до сих пор, хоть в наши дни действует как музей! Иду мимо порта, потом до морского вокзала. Напротив него — железнодорожный вокзал в новорусском стиле, с изразцами и крышей с литыми завитками, заложенный при цесаревиче Николае Александровиче в 1891 году. В зале ожидания есть мемориал с его барельефом. А на лестнице, выходящей к платформам, снова большой портрет последнего русского царя. Мимо него всё бегут ноги, ноги, чемоданы несутся, громыхают тележки, а он смотрит им вслед.
Разглядывала я с виадука составы, старинный чёрный паровоз-мемориал с красной звездой на крышке котла... Как дикое животное по весне, жадно втягивала ноздрями этот тяжёлый воздух с гарью, как будто уже не тихоокеанский, а евразийский, собранный по частицам со всего Транссиба.
Нет, этого нельзя объяснить, но снова зачем-то хотелось сесть в любой поезд и ехать куда глаза глядят. Решила ехать на днях в Хабаровск, чтобы снова разматывалось перед глазами необъятное русское пространство! В названии конечного пункта назначения было слишком много того, о чём хотелось думать и вспоминать. Ещё ребёнком я услышала название этого города — Советская гавань, и в нём тогда как будто отображались атомный ледокол “Ленин” из букваря, морские котики, птичьи базары на скалистых неведомых берегах, замерзшие бухты, по весне оттаивающие колониями просыпающихся, качающихся льдин, поблёскивающих на извечно ярком дальневосточном солнце, как многометровые медузы. А сейчас ко всем этим мыслям почему-то примешивались ещё и всё то, чего я не достигла в эти полвека, не смогла, не успела. До самой Совгавани я тоже нынче не доеду, мне пока туда не надо. Буду толкать перед собой это сгущенное, плотное пространство частями, как руду в тоннеле. Сейчас нужно в Хабаровск увидеть Амур. Правда, мне советовали его посмотреть в зимние морозы, когда волны под натиском ветров из глубины материка устремляются к океану и замерзают буграми. Говорят, неповторимое зрелище, во Владивостоке такого не увидишь.
...Сидячий вагон заполнялся немногочисленными пассажирами, всё-таки уже не сезон, середина осени. Появилось желание ехать одной без соседа. Ведь сама дорога и без того до краев наполнит, особенно нездешнего человека, даже если он будет просто рассматривать красные зибольтовые клёны, которых в Подмосковье не встретишь. Или дома, расположенные в низинах под сопками.
Неподалеку размещались со своими пожитками пожилые женщины, наполняя вагон домашним уютом. Одна сказала подруге, что ездит редко, раз в два года. Я подумала о себе, ведь я всё время езжу, а в Москве ездила каждый день на работу на электричке...
И тут в вагон зашёл пожилой мужчина, выглядел так, как будто возвращается из тайги, например, или с тяжёлых работ. Он был из тех, кто работает до глубокой пенсии или ездит вкалывать на дачу до тех пор, пока не сляжет, а через неделю уйдёт из жизни. Он был одет в тёплую камуфляжную куртку, спортивную шапку. Невысокий, субтильный, по рукам видно, что жилистый, навьюченный большим рюкзаком. Он положил на верхнюю полку одну сумку, потом стал туда же приспосабливать рюкзак, сетовать, что не особо влезает. Странно, подумала я, ведь он может просто сдвинуть пакет женщины впереди и спокойно разместиться, но по одной его манере располагать дорожные вещи видно, как он деликатен и добр. Наконец-то он уложился, и оказалось, что он едет рядом со мной.
Обнаружив своё кресло, он цепким, но доброжелательным взглядом посмотрел на меня, и я одобрительно кивнула, мол, да, это ваше место, садитесь же. “Этот-то знает жизнь, ещё как знает”, — удовлетворенно подумала я, предположив, что если и захочет поговорить, то, во всяком случае, не будет пустопорожней болтовни.
Я всё ещё надеялась спокойно, без чрезмерно эмоциональных разговоров доехать до Хабаровска, и если удастся, немного поспать. Уже надвигались сумерки, и можно было через несколько часов проваливаться в ночь, чтобы выспаться, а рано утром смотреть Хабаровск. В полумраке вагона было спокойное мерное движение, как в аквариуме. Проводница показалась очень любезной, по-человечески, а не потому, что это входило в её обязанности. Сохранился ещё такой тип проводников, который любит людей и дорогу.
Почти десять тысяч километров отмотать назад, на той стороне России, шли ожесточенные бои, люди сидели под обстрелами. Недавно беспилотником убило маленькую девочку в Курской области, а тут была какая-то замедленная дорожная... даже и суетой это не назовёшь. Оказалось, что мой сосед тоже едет до Хабаровска. Возвращался он с Сахалина, с вахты, куда ездит, как я поняла, каждые полгода, может, чаще. Вот и сейчас он из Холмска переплыл на пароме до Ванино. И видимо, у него были во Владивостоке дела, потому что он снова въезжал в Хабаровский край.
— А я журналист, — сказала я, — мне на Дальнем Востоке всё интересно. Была я в ваших местах очень давно, сразу после развала СССР. Отец выписал военные требования и привёз нас в Уссурийск, потом в Славянку, где мы и познакомились с одним моряком... У него был один кривой глаз, но он был такой мужественный, суровый, я понимаю, почему жена так любила его. Он нас пригласил к себе и четыре дня Владивосток показывал. Кто бы мог подумать, что через тридцать лет я приеду сюда жить на несколько сезонов?!
Сосед одобрительно махнул головой.
— А вы кто? — прямо спросила я его.
Он нашёлся не сразу.
— Я? Да я вообще человек, который всё может! Закинь меня в Гималаи, я и там один выживу.
Несмотря на его прямоту и откровенность, было в нём и то, что он не мог доверить мне, своя обширная зона умолчания, и меня это ещё больше к нему расположило.
Позади вдруг раздался твёрдый женский голос. Пожилая женщина говорила молодому человеку, который возвращался из Китая, где, по его мнению, “везде всё развивается”, что здешнюю жизнь нам испортили. До этого разговора с парнем она с кем-то поговорила по телефону, и по её разгневанным интонациям было понятно, что разговор не из приятных. Кажется, внучке не досталось места в детском саду, и она стала говорить парню, что теперь наши места отдают мигрантам, которые приезжают сюда и получают гражданство, а коррумпированная полиция их крышует. Выдавливают русских отовсюду, откуда только можно.
Ей где-то с середины вагона заметила другая женщина, тоже её возраста, что эти разговоры не помогут в стране навести порядок, если только власть не станет что-то делать, чтобы русская жизнь осталась. Кажется, что людям в вагоне вот сейчас не хотелось про войну, кровь, политику. Наверное, многие, попав в вагон, ждали от этой незначительной поездки тихой радости и, может быть, забытья...
Но недовольная женщина не отступала, и сказала, что нужно бороться за себя, нужно быть активными, и тогда всё получится. Чтобы убедить всех, кто её слушал, она снова сказала что-то резкое в адрес мигрантов, которых во Владивостоке действительно очень много.
И тут с кресла в двух рядах от неё вспыхнул один мужчина, выходец из Средней Азии. Его возраст было определить трудно, наверное, было ему лет пятьдесят, но выглядел он намного старше. Он резко спросил: “Что вы там сказали про приезжих?” Но женщина не стушевалась, напротив, сохраняя ещё большее спокойствие и убедительность, она сказала ему, что мигранты во Владивостоке в таких количествах не нужны. Приезжаете тут, получаете гражданство...
Она продолжала отповедь в таком же духе.
Тот решил отвечать ей ещё резче, рядом с ним сидел его товарищ и не вступал в спор. Стал ей пояснять и всем нам, что они, мол, приезжают сюда и легализуются. И вообще... думайте, что говорите, мы будем жить там, где хотим. И вы вообще без нас ничего не можете!
Конфликт разгорался. Тут в спор вступил мой сосед, который заметил ему спиной (он и не собирался оборачиваться), что тут Россия, и все говорят, что хотят, потому что у нас демократия.
Как-то после нескольких разгорячённых фраз наш среднеазиат замолчал, точнее, перешёл к диалогу на родном языке со своим соплеменником. О содержании их разговора можно было только догадываться, я же мысленно зацепилась за его слова о том, что мы без них ничего не можем. Прошло меньше ста лет, когда русские, евреи, немцы, армяне строили по всей Средней Азии заводы, больницы, библиотеки, театры и рабочие клубы, а теперь оказалось, что это они нам дают новую жизнь, всё необходимое. Вскоре они замолчали, не знаю, поплыли ли перед их взором красные дальневосточные клены или цветущие ташкентские вишни, но они скоро вышли, и мы о них забыли, будто их и не было.
А мой сосед, а звали его Владимир (это я услышала от проводницы, проверившей повторно наши паспорта), ехал с рыбозаготовки из колхоза в Поронайске, отработав вахту в пятьдесят дней. Говорит, в сезон можно заработать и сто двадцать, но ему хватает и семидесяти. Хотя в апреле сотку делал, когда уйк шёл.
— Спали по три-четыре часа в сутки, — я думал, что крыша поедет. Но ничего, выдержал. Молодые с нами работали, после двух недель уволились. А наши консервы на Донбасс шли, вообще в зону СВО, госзаказ. Поэтому платили аккуратно.
Всё, что он мне говорил о своём труде на сахалинской рыбозаготовке, мне казалось крайне интересным, словно речь шла о золотых приисках или о чём-то таком героическом, джеклондонском, с американского фронтира, где всё жёстко и в высшей степени кинематографично.
— Знаете, — говорю я ему, — в Москве жизни нет, урбанизация всё сожрала. А тут океан, люди стержневые. Мне один тут сказал, что на Сахалин ехать небезопасно, можно назад не вернуться. Нравы, мол, дикие, вдали от столиц.
Владимир улыбнулся:
— Да вы что, Сахалин — это такое место, попав туда, больше ничего не надо. Вы не представляете, что это за пространство... Едешь туда, думаете, зачем? — лукаво прищурился он, словно загадывая загадку.
— Нууу, заработать, — протянула я.
— Да главное, едешь туда, — загорелся он, — чтобы быть среди этих людей! У меня там есть один старый знакомый. После развала Союза остался там вроде местного смотрящего. Без ружья вообще не выходил. Во-первых, медведи могут выйти, а во-вторых, люди там разные серьёзные на охоту да на рыбалку приезжают. Ему ребята ружье надсадили, разные же люди к нему ездят, со всеми приходится договариваться.
— А на Камчатку на вахту вы ездите?
— Нет, а зачем? Я езжу туда, куда знаю. Где мне хорошо. Я человек такой. Если мне где-то хорошо, я туда всю жизнь ездить буду.
И он снова заговорил в той же интонации:
— Вы не представляете, что такое Сахалин! Там еще в конце войны стояли японские синтоистские храмы...
— И что же руины сейчас?
Владимир мотнул головой, я так и не поняла, есть там руины или нет, он продолжал:
— Японцы же напротив, их даже видно. Они же ничего не забыли, на остров постоянно приезжают. Ну и к этому начальнику идут, говорят ему, мол, родители ещё говорили, что в таких-то домах спрятаны даже чайные сервизы чуть ли не пятнадцатого века.
Ведь после окончания войны некоторым пришлось срочно уезжать. Хотя депортация японского населения шла по сорок восьмой год. В Находке, кстати, от бывшего японского кладбища только тории остались и небольшой сквер со скамейками. Всех на родину вывезли, перезахоронили. А сколько по миру русских могил поразбросано!
— А расскажите, что за работа? — я всё же хочу вернуться к рыбозаготовке.
Мне кажется, что так дотошно спрашиваю его про эту сахалинскую глубинную жизнь, чтобы самой туда поехать и работу найти и, наконец, понять, стою я чего-то или не стою.
— Да подготовка рыбы к консервам, — буднично отвечает Владимир. — А недели через две начинаем эти банки катать, смотреть: нет ли погнутых или вздутых. Свои двести банок в смену ты должен набрать.
— А жизнь там какая? — не отступаю я. Кроме Чехова, в рекордно быстрые сроки достигшего Сахалина за восемьдесят дней, тюрьмы, десяти тысяч заполненных карточек на ум ничего не идёт.
— Да нормальная жизнь, — отвечает, — общежития хорошие. Мужчины и женщины живут отдельно. А люди в основном правильные. Я людей сразу вижу, с детства я любил, знаете, куда-то в щель засунуться, посмотреть, а как там устроено, подумать о чём-то, о том, чего в книгах нет... Знаете, советский реализм на многие вопросы не отвечал. А японцы-то к нам приезжали, я ещё по комсомолу в семидесятые с ними общался, они в чемоданах привозили всякие пластинки, косметику, открытки с гейшами, которые подмигивали. Ну, у меня эти японские вещички быстро уходили. Один раз меня с таким чемоданом увидел кто-то и доложил куда надо. Меня потом вызвали, я им и ответил, что государство мне доверило встречать гостей из Японии и обеспечить им тёплый приём, так поэтому и не надо меня ни в чем подозревать.
Тут я вспомнила, как в восьмидесятые моя мама, работая в московской филармонии, спасла вылет “Виртуозов Москвы” в Токио, оперативно подготовив пакет выездных документов на гастроли. Так сам Владимир Теодорович Спиваков в благодарность ей из Японии розовую мочалку привёз.
Мы оба рассмеялись, потому что это было действительно смешно, как сорок лет назад эти разноцветные нейлоновые мочалки-полотенца мы считали чуть ли не из обихода небожителей, казалось, что так они бережно нашу кожу трут, не то, что наши допотопные льняные. Правда, со временем оказалось, что именно наши из натуральных волокон экологичнее...
Я свой сухой паёк во время его рассказа уже освоила, Владимир встал и из рюкзака достал банку и хлеб. Намазал паштетом из печени трески и стал есть, запивая чаем из термоса.
Я подумала, надо же, человек едет с Сахалина, два месяца вкалывал, а обходится такой непритязательной пищей. Жуя, протянул мне плитку слипшегося шоколада. Беру её, как трофей.
— Знаете, — говорит, — тот, кто бежал с каторги, иногда переоценивал свои силы. Опытные и брали шоколад, чтобы сахар поднимать. На Сахалине сразу видно слабого человека или плохого. Хотя... Мы до конца всё равно не можем знать, кем человек окажется. У ацтеков было два военных ордена. Орден Орла и Орден Ягуара. И чтобы продвинуться в иерархии даже на незначительную ступень, нужно было не один раз, и не два, а постоянно в бою доказывать, что ты не трус, а воин. То есть, понимаете, чтобы знать цену человека, нужно исключить момент случайности. Ведь героем тоже можно стать случайно. Была одна у меня встреча. Познакомились мы с ним в одном спасательном отряде. Известный был человек. В девять лет он обнаружил в себе странную способность видеть судьбу своих одноклассников, кто и как уйдет из жизни. Долго молчал, потом решил рассказать своей учительнице. Что так и так, не может он в школе этой учиться, потому что ходит он рядом с другими учениками как с мертвецами. Они для него уже будто умерли.
А тогда, сами понимаете, советская жизнь, какая может быть эзотерика? Учительница эта однажды пошла к его маме и та, несмотря на то, что очень испугалась, всё же поняла учительницу. Тот мальчишка, когда подрос, в советскую армию не пошёл, а оказался окольными путями на Тибете и много времени прожил там, занимаясь единоборствами. Он способность свою со временем не утратил и мне сказал, что знает, что меня ждёт, но не скажет. Только сказал мне, что будет у меня в жизни раздвоение, вилка такая, когда решение, куда идти, повлияет на всю мою оставшуюся жизнь. Вот смотрите, мне уже лет не мало, и жить не так много осталось. А раздвоение — это ещё не случилось, оно меня только ждёт. Вы можете себе представить, что я только об одном буду жалеть, когда умирать надо будет? Что так много постиг в жизни и всё время хочется снова за край заглянуть, а край все время отодвигается.
Вот если представить жизнь очень-очень одарённого или много видевшего человека. Ведь вся она как искра, одна вспышка. А что говорить о жизни заурядной?
А тот человек, который был ясновидящим, прощаясь, мне сказал:
— Я точно знаю, что мы больше никогда в жизни не встретимся. Прощай, значит. Иди своей дорогой!
А знаете, как у самураев раньше было? При приближении смерти они садились и старались как можно больше быть спокойным. Замедлить дыхание, и самое главное, ничего не бояться. И рядом сажали мальчика. Самурай смотрел в глаза этому мальчику и концентрировался.
— Как это? — спрашиваю я, — какая может быть тут концентрация при смерти?
— А вот такая. Собираешь ты не остатки своих сил живых. Нет, не совсем так. Собираешь своё естество. И когда ты уже чувствуешь, как достигла эта концентрация максимальной силы, вот этот сгусток весь собран. Ты смотришь в глаза мальчику и в этот момент берёшь меч и вспарываешь себе живот!
— Боже мой, бедный мальчик. Ему-то каково? — деланно восклицаю я, ведь таких рассказов о Японии мы с детства наслушались. Была в СССР очень популярной книга Владимира Цветова “Пятнадцатый камень сада Рёандзи”. Почему-то в детстве меня особенно поразили впечатления знаменитого японоведа про капсульные отели. А теперь у нас их по всей России полно. “Да к этой мысли и деянию приучают с раннего детства. Они не воспринимают это как смерть, как мы”, — задумалась я.
И он подхватил свой рассказ:
— Это переход. Нет, это не смерть. Это трансформация, каждый является проводником жизни и смерти! И каждая судьба, как капля, растворяется в жизни твоего народа. Наверное, самураю с самого первого дня известно, кто он.
— Да, а русскому человеку не всегда, — задумчиво вставила я.
Во Владимире всё недосказанное бурлило, пульсировало, как будто он и сам был готов уйти вот так из жизни. И он снова продолжил:
— Работал с нами один парень. Сидел за двойное убийство и попал из тюрьмы в “музыканты”. Я с ним много говорил, понять хотел, что в нём изменилось? И на многие вопросы он не хотел отвечать. Только сказал: после одной бойни из четырёхсот человек вышло сто...
Вышел он из этого огня, конечно, другим человеком. Он себя настоящего и не знал. Парню двадцать четыре года, совершил тяжёлое преступление, отсидел, попал на фронт и потом с зоны СВО уехал на Сахалин. Подальше, от Донбасса, чтобы меньше думать о том, что было. Если это возможно, конечно.
Прекрасный парень. И работал на совесть. Хорошо работал.
— Прекрасный? Два жестоких убийства? — уточняю.
— Да, — с чувством ответил Владимир, — говорю же вам, никто не знает, кто он на самом деле!
Он как будто даже обиделся на мои слова о том парне, но через минуту снова заговорил:
— Я ему про зеркало Тота рассказал... Вы же знаете про зеркало Тота? Был такой египетский бог.
— Да нет, не знаю, хотя в Египте была, — ответила я, поражаясь его познаниям в области сверхъестественного и сакрального.
— Когда Диоклетиан пришел в Египет...
— Император, который капусту выращивал?
— Ну, да. Огромную капусту. Когда он в Египет пришёл, ему сокровища фараонов были не нужны. Единственное, что он попросил: дать ему зеркало Тота.
— Это было Зеркало Мира? Или как чернильное зеркало у Борхеса, где можно увидеть свою смерть?
— Не совсем, — улыбается он, — зеркало Тота ему было нужно, чтобы понять, кто он сам.
— Как это?
— Вот смотрит человек в зеркало Тота и видит не себя... Нет, он видит свою сущность.
— То есть он видит в зеркале ибиса или шакала?
— Вот-вот, и никто до поры до времени не знает, ибис ты или шакал...