ВИКТОР БРЮХОВЕЦКИЙ НАШ СОВРЕМЕННИК № 2 2026

ПОЭЗИЯ

ВИКТОР БРЮХОВЕЦКИЙ

ПОЛЕ МОЁ КУЛИКОВО!

*   *   *

Родина... Сколько печали и радости
В имени этом, доставшемся мне.
Раннее утро. Осеннее. Ясное.
Выйду в сентябрь и пойду по стерне.

Тихое поле, останки татарника,
Скирды соломы в белесой дали.
И надо всем — словно вечные странники —
Низко и плавно летят журавли.

Песню роняют, а песня печальная.
Родина, это прощанье с тобой.
И не печальная песня — прощальная,
Словно крыло над грядущей судьбой...

Помню — такая же осень стояла,
И — паровоз, и — сомненье в душе,
Сердце болело, и слов не хватало,
И журавли отлетели уже.

Хоть бы единый отбился-остался,
Хоть бы не песню, а слово пропел...
Плакать бы надо, а я постеснялся,
В голос бы надо, а я не умел.


*   *   *

А Муза в декабре не то, что в сентябре!
А Муза в декабре уже метелью пахнет.
Однажды забежит, и — в черновик, и ахнет:
 — Да ты о чем, чудак? Декабрь — на дворе...

И сядет на диван, и вытащит свирель,
И туфли подожмет, и платьице оправит,
И звуки извлечет, и душу мне отравит,
Я распахну окно и удивлюсь — метель!

И удивлюсь — бело!
И кружит, и метет...
Когда же всё прошло?.. 
И жалобно, и тонко
Вдогонку мне любимая девчонка
Последнюю печаль мою поет...


*   *   *

В эту майскую слякоть печально сидеть у окна,
Потому что весна черноземы вокруг замесила
Безобразно легко и, сшибая клинком семена,
Пробралась на курган и грачей на крестах рассадила.

По-каковски болтают? На фене блатной или как —
На крестах, как мачтах плывущих куда-то ковчегов?
Их черны паруса, и тревожны, и сумрачны так,
Словно души ушедших моих земляков-печенегов,

Что далёко-давно забрели под началом старшин
В этот край, подивились тяжелому беркуту в небе,
И, к размерам чужим прикладая российский аршин,
Затворили саман и заботиться стали о хлебе.

Я их — нет — не виню, только кажется мне — почему? —
Что юрта здесь была бы намного уместней самана,
И казах-скотовод, продираясь по гребню кургана,
Пел бы лучше, чем мы, и просторнее было б ему

Узким глазом смотреть, как свободно отары плывут,
И грачи стороной пролетели бы дальше на север,
Где ковыль не растет, где растут иван-чаи да клевер,
И живут самоеды, а может, и гунны живут.


*   *   *

Слова нужны, чтоб поймать мысль: когда
мысль поймана, про слова забывают.
Из «Чжуан-цзы»

Я в поэзию крался, как волк изо рва.
Я, как всякий крестьянин, был хитр и напорист.
Я в кули засыпал золотые слова
И грузил на подводу свою — не на поезд,

Потому что отец говорил: «Не спеши!
Паровозом быстрей, лошадями надежней:
Перекроют пути — заворачивай пожней,
А достанут и там, можно срезать гужи.

А верхом!.. Только, главное, лошадь не бей,
Слабины не давай и не рви удилами...
Говорят, что бывают еще и с крылами,
Повезет на такую — садись, не робей».

Ой, батяня, спасибо за добрый совет!
Я гнедую свою понукаю проселком —
То по краю реки, то березовым колком,
То въезжаю во тьму, то в белесый рассвет...

Заночую, как Бог, посредине страны —
Сны ко мне подойдут и неслышно обступят...
А товар мой на рынке, наверное, купят,
Торговаться не стану, отдам в полцены.

Хоть и хитр, но отдам, потому что у нас,
Где я вырос, такие в полях черноземы!
Уродится еще! А пахать я горазд,
Как и спать под скирдою из свежей соломы.


*   *   *

И снова наискось и боком
Заря по лесенкам прошла
И, полыхнув по стеклам окон,
Осинник желтым подожгла,
Позолотила струны сосен,
Берез веселые верхи.
И стало ясно – это осень…
И выпал шмель из-под стрехи.
И засопел, и завозился!..
Пытаясь выправить крыла,
Он головой о землю бился,
Гремел во все колокола!
И поплыла тоска над полем.
Плыви, басовая, плыви!..
А мы картошечку посолим
И, разгоняя жар в крови,
Пойдем вперед, навстречу свету,
Рубить пласты, молоть зерно,
Вращать огромную планету
И с ней вращаться заодно.


*   *   *

Жизнь моя,
Поле мое Куликово!
Как я хотел, чтоб сложилась толково.
Чтобы — ни с флангов, ни с верху, ни с тыла!
Чтобы до времени кровь не остыла,
Чтобы случилось на этой земле
Смерти со мной разминуться…
В седле
Жить бы, сквозь жизнь продираясь, и думать,
Что повезет, и однажды найду ведь,
И удивлюсь — до чего ж хороша
Жизнь получилась!
Ты видишь, душа!
Вот она, вся, без конца и без края
Светится ало и, жарко сгорая, 
Красными перьями тьму шевелит,
Кровью сочится и болью болит.


НОЯБРЬСКОЕ

Вина бы штофа пол на завтрак ли, на ужин,
Неплохо бы борща с грудинкой на обед,
Но за окном с утра 
В сто сорок нот по лужам
Гуляет снова дождь, и передыху нет.

Я расчехлю гармонь,    
А в ней меха дырявы.
Без голосов-басов досаду как споешь.
Отравы бы какой, но в доме нет отравы,
Змеиной бы слюны, да где змею найдешь!

Грохочут поезда на север и на запад,
Последнее зерно везут с полей в село,
И лишь татарник злой на злых корявых лапах
Шумит густой листвой всем холодам назло.

Не в поле, не в степи, а на усадьбе, рядом,
Суровый беклярбек, шипаст и многорук.
Я потянусь к цветам, я пропитаюсь ядом
Его стальных шипов и осознаю вдруг,

Что мир не так уж плох — ростки пустила озимь,
В домах тепло и свет, надои высоки;
Дожди уйдут на юг, под зиму ляжет осень,
А корни у дерев крепки и глубоки. 

И корни глубоки, и перевиты кроны,
И током провода налиты до краев,
И завезли в сельпо крупу и макароны,
И связки синевой мерцающих подков, —

И с ними гул копыт, и дух земли и пота.
Зачем здесь я, такой, — без бога, без судьбы?
О чем печаль моя, моя о ком забота?..
Полштофа бы вина, борща с грудинкой бы.


КАЛИНА

И когда я уйду неожиданно просто, 
Я уйду, как живу, — на ходу, на бегу, — 
Посади в мою память у края погоста
Не рябину, что гнется под ветром в дугу,
Но — калиновый куст!
Чтоб на склоне пригорка
Он разлаписто рос, как на воле растут,
Чтобы осенью было и терпко, и горько
Налетевшим дроздам и лежащему тут,
Кто душою врастал в эту бурую глину,
Где устроил навечно жилище свое...
Пусть крылами дрозды обивают калину,
И, речною водой запивая ее,
Улетают к теплу, помня зрелую мякоть,
Эту горечь и сладость, и холод зари.
А когда отбушует осенняя слякоть,
Кисти ягод оставшихся в гроздь собери
И суровой зимою, заботясь о сыне,
Добывай горький сок и давай пригубить,
Чтобы он с детских лет, привыкая к калине,
Ненавидеть учился, страдать и любить.

--