ПОЭЗИЯ
ВЛАДИМИР ШЕМШУЧЕНКО
ОПЛАЧЕННОЕ КРОВЬЮ И СЛЕЗАМИ
* * *
Я скользящей походкой сам-друг возвращаюсь домой –
Муза канула в ночь и свела (вот зараза!) Пегаса.
Рядом кашляет город – он пахнет тоской и тюрьмой –
И ещё недержаньем горячей воды в теплотрассах.
Это надо же – вляпаться в эту чухонскую рань,
В этот выжатый воздух с душком топляка и сивухи,
И в уме сочинять не стихи, а тотальную дрянь,
И заснеженным львам, осердясь, раздавать оплеухи.
Просыпается город – ему на меня наплевать,
Мною он пренебрёг и бесстрастно зачислил в потери...
Дома ждут меня стол, абажур и складная кровать,
И некормленый кот, и ворчливые старые двери.
Я домой возвращаюсь и тёплое слово – домой –
Языком непослушным по нёбу сухому катаю...
Я чертовски богат надоедливым задним умом,
Потому даже псы мне, рыча, отказали от стаи.
Я домой возвращаюсь. Я ранен. Я болен тобой,
Мой продутый ветрами, чахоточный, каменный город.
Знаю, ты не зачтёшь этот наглый словесный разбой
И снежинку прощенья уронишь за поднятый ворот.
* * *
У зимы петербургской прескверный характер весьма –
У неё задарма на понюшку не выпросишь снега.
Безъязыкие – жмутся на Невском друг к другу дома,
А под ними подземка гремит допоздна, как телега.
Разгулявшийся ветер начистил Атлантам бока,
И, как ловкий цирюльник, намылил гранит парапета.
В плиссированной юбке на берег выходит река
И с достоинством царским идёт в Эрмитаж без билета.
И опять всё не то... Как мальчишку меня провела –
Вместо ярких полотен всучила пустые картинки...
А над площадью ангел уже расправляет крыла,
И Балтийское море мои примеряет ботинки.
* * *
Ненасытная печь за поленом глотает полено.
На исходе апрель, а в тайге еще снега по грудь.
Скоро лед в океан унесет непокорная Лена,
И жарки расцветут, и не даст птичий гомон уснуть.
Где-то там далеко облака собираются в стаи.
Где-то там далеко людям снятся красивые сны.
А у нас еще ветер хрустальные льдинки считает
На озябших деревьях, и так далеко до весны.
Тишину потревожил испуганный рокот мотора.
Не иначе сосед мой – рисковый, бывалый мужик,
До того одурел от безделья и бабьего вздора,
Что по рыхлому льду через реку махнул напрямик.
И опять тишина. На сей раз проскочил-таки, леший.
От души отлегло. Я бы так ни за что не сумел.
В эту пору на лед не ступают ни конный, ни пеший.
А ему хоть бы хны. Он всегда делал то, что хотел.
И за то пострадал, и срока отбывал на Таймыре,
И на выселках жил от верховьев до Карских ворот,
Пил еловый отвар, кулаком плющил морды, как гирей,
И выхаркивал легкие сквозь окровавленный рот.
Он глядел на меня, усмехаясь, в минуты застолья
И на пятом стакане меня зачислял в слабаки,
А глаза изнутри наполнялись любовью и болью –
Так на небо глядят пережившие жизнь старики.
* * *
Луна продырявила дырку
В небесной большой простыне.
Сработаны, как под копирку,
Стишата, что присланы мне.
Вот, думаю, делают люди,
Печатают эту пургу…
А я, словно овощ на блюде,
Стихи сочинять не могу,
И тем совершаю ошибку,
И в корень не тот зрю…
Но сплёвываю улыбку
И сам себе так говорю:
«Зачем тебе глупая драка
За место на полосе?..
Пиши, – говорю, – собака!
Печататься могут все!».
* * *
Дождь походкой гуляки прошёлся по облаку,
А потом снизошёл до игры на губе.
Он сейчас поцелует не город, а родинку
На капризно приподнятой Невской губе.
И зачем я лукавую женщину-осень,
С разметавшейся гривой роскошных волос,
Ради музыки этой безжалостно бросил,
Чтоб какой-то дурак подобрал и унёс?
Я по лужам иду, как нелепая птица,
Завернувшись в видавшее виды пальто.
Этот сон наяву будет длиться и длиться…
Из поэзии в жизнь не вернётся никто!
* * *
Ветер замел под ковер облетевшей листвы
Милые глупости и разговоры о лете.
Перелиставший Сервантеса северный ветер
Жестью на крыше грохочет… Ах, если бы вы
Или другой кто-нибудь на веселой планете
Вместе со мной расплескал по страницам печаль.
Впрочем, о чем я? Никто за меня не в ответе –
Сею стихи – вырастает дамасская сталь.
Помнится, некто сказал мне: «Иди, дождь с тобою…»
(Был он, признаюсь, смешон и довольно нелеп),
После писал мне невнятное что-то из Трои
И, наконец, замолчал, потому что ослеп.
Чертово время! Бегу, как собака по следу,
За показавшими гонор и прыть в человечьих бегах.
Если сегодня же ночью я Трою спасать не уеду,
То на рассвете в «испанских» проснусь сапогах!
* * *
Остывают страны, народы
И красивые города.
Я плыву и гляжу на воду,
Потому что она – вода.
А она и саднит, и тянет,
Словно соки земные луна…
Жду, когда она жить устанет
Или выпьет меня до дна.
Из какого я рода-племени?
Кто забросил меня сюда?
Скоро я проплыву мимо времени,
Опрокинутого в никогда…
* * *
Бессмысленно былое ворошить –
Пока я к лучшей участи стремился,
Двадцатый век оттяпал полдуши
И треть страны, в которой я родился.
И я тому, признаюсь, очень рад –
Похерив все небесные глаголы,
Кремлядь не прикрывает куцый зад,
И близятся костры Савонаролы.
Приветствую тебя, Средневековье!
Мне обжигает лоб печать твоя!
Я жгу стихи, мешаю пепел с кровью
И смазываю петли бытия.
О, как они скрипят! Послушай, ты,
Бегущий мимо к призрачному раю!
Я для тебя – в лохмотьях красоты –
На дудочке поэзии играю.
* * *
Ты жил в тепле с красивою женой.
Я выживал наперекор судьбе.
Ты много лет смеялся надо мной.
А я был рад, что весело тебе.
Ты разучился отдавать долги.
Я научился терпеливо ждать.
Ты бросил дом, когда пришли враги.
А я тебе отдал свою кровать.
Ты ненавистью метишь путь земной.
Я всё тебе простил, и мне легко.
Ты зря топор заносишь надо мной –
Я тень твоя, а солнце высоко...
* * *
Империя не может умереть!
Я знаю, что душа не умирает.
Империя – от края и до края –
Живёт и усечённая на треть.
Она живёт в балтийских янтарях,
Она живёт в курильских водопадах,
Она – и Севастополь и “Варяг”,
Она во всём, что мне от жизни надо.
Оплаканы и воля, и покой,
И счастье непокорного народа...
Имперская печаль – иного рода –
Она созвучна с пушкинской строкой.
Она клеветникам наперекор
Глядит на мир влюблёнными глазами,
Она не выставляет на позор
Оплаченное кровью и слезами.
Пусть звякнет цепь! Пусть снова свистнет плеть
Над теми, кто противится природе!
Имперский дух неистребим в народе –
Империя не может умереть!
МАШИНА ВРЕМЕНИ
1
Украинская ночь домашним пахнет хлебом.
Здесь время не идёт, а тянется, как мёд.
На капли молока, пролитые на небо,
Во все глаза глядит ленивый старый кот.
(Его пра-пра-пра-пра… мурлыкал фараонам.)
Он по-кошачьи мудр. Он доктор всех наук.
По одному ему лишь ведомым законам
Он выскользнуть сумел из цепких детских рук.
Он знает, почему туман сползает с кручи,
И то, о чём поют метёлки тростника.
А я у костерка под ивой неплакучей
Никак не разберусь – зачем течёт река?
Динь-динь, динь-динь, динь-динь – проснулся сторожок!
(Похоже, крупный лещ польстился на наживку…)
Удилище – в дугу! Он сам себя подсёк!
Я вывожу его… как кралю, на тропинку.
И вот он – золотой! Наверно, в два кило…
Танцует на песке последний в жизни танец…
Украинская ночь вздыхает тяжело,
И на её щеках – предутренний румянец.
Лизнула сапоги неспешная волна,
И лещ – пошёл, пошёл, качаясь с бока на бок…
Иди – мне жизнь твоя сегодня не нужна.
И сладок этот миг, и ветер тёплый – сладок.
2
Наливаются яблоки, ветви пригнув до земли.
После долгих дождей в полный рост поднимаются травы.
Дядька в Киеве верит, что воду в Днепре москали
Отравили не корысти ради, а ради забавы.
Украинская полночь для дядьки – тиха и темна –
Лучше времени нет перепрятывать польское сало…
А ко мне в полнолунье приходит Олесь Бузина,
И вселенской тоской от Обводного тянет канала.
Он садится за стол и усмешкой коверкает рот,
И с пустого листа откровенья наотмашь бросает…
Дядька в Киеве верит, тоску буряковую пьёт
И из сердца (меня!) пятернёй на паркет выжимает.
УСПЕТЬ ДО МИРА ДОКРИЧАТЬСЯ
1
Фёдор Михайлович Достоевский
В руки студента вложил топор –
Пятнами крови заляпан Невский.
Кровью пропитан Гостиный Двор.
Но не укрыться за лжи занавеской
Сытым рабам Золотого Тельца...
Фёдор Михайлович Достоевский,
Я допишу Ваш роман до конца!
2
Гонимые людьми, с земли уходят люди,
Но кто-нибудь один по праву естества
Ценою жизни всем поведает о чуде,
И в честь его в садах зашелестит листва.
И мне бы так - успеть до мира докричаться,
А там пускай плюют на мой остывший след.
Но будет тень моя сутулая стучаться
В ворота ваших бед…
* * *
Художник поставит мольберт
И краски разложит, и кисти,
А я – двадцать пять сигарет –
И с ветки сорвавшийся листик.
Мы будем сидеть vis-a-vis,
Пока не опустится темень,
И ради надмирной любви
Пространство раздвинем и время.
Мы будем глядеть в никуда
И думать о чём-то неважном:
Сквозь нас проплывут господа
В пролётках и экипажах –
Улыбки сиятельных дам,
Смешки, шепотки одобренья,
Последним проедет жандарм,
Обдав нас потоком презренья.
А ночью в дрянном кабаке,
Где слухи роятся, как мухи,
Он – в красках, я – в рваной строке
Хлебнём модернистской сивухи,
Забудем, что есть тормоза,
Сдавая на зрелость экзамен,
И многое сможем сказать
Незрячими злыми глазами.
И к нам из забытых времён,
Из морока рвани и пьяни
Подсядут: художник Вийон
И первый поэт Модильяни…
--
ШЕМШУЧЕНКО Владимир родился в 1956 году в Караганде. Окончил Киевский политехнический, Норильский индустриальный и московский Литературный институты. Работал в Заполярье, на Украине и в Казахстане. Член Союза писателей России, Союза писателей Казахстана. Лауреат ряда литературных премий. Участник четырнадцати антологий поэзии. Автор семнадцати поэтических книг. Живёт в городе Всеволожске Ленинградской области.