ПРОЗА
ЮРИЙ НИКИТИН
Я НЕНАВИЖУ БРАТА
РАССКАЗ
Он еле закончил девять классов. Не может написать без ошибки ни одной фразы несмотря на то, что уже совершеннолетний. Его бесполезно о чём-то спрашивать: либо соврёт, либо “пошутит”. Вдобавок мой старший брат не умеет себя вести.
Представьте, вы встречаетесь с друзьями небольшой, но шумной компанией. Вы все кореша, вместе вам не стыдно много пить и громко ругаться. Подкалывая друг друга, идёте где-нибудь посидеть, располагаетесь за столом, берёте пива, и тут к вам подсаживается мой брат. Он узнал вас первым, подходя к столу, он оголил в улыбке передние зубы, крупные, как пара подушечек жвачки: “Здорово, чепуха!” — хохотнул он, а потом хлопнул меня по спине. Или: “Добрый морган, хы-ы-ы…” — или: “Здоровеньки, молодьба!” Вы уже испытываете стыд. Ваши друзья растерянно смотрят то на вас, то на него, не понимая: это вы его сюда позвали? Один отводит взгляд, прикрыв лоб ладонью, другой улыбается, пытаясь гримасой скрыть боль испанского стыда; кто-то достаёт телефон и делает вид, что ему срочно надо ответить. Вас бросают. Вы остаётесь один на один с моим братом, который скалится вам, как гиена пасущейся антилопе.
“Слышь, как называется игрок, постоянно забывающий, во что он играет? Альцгеймер”, — говорит он, сперва подготовив трамплин в виде общих вопросов про вас и ваши дела. “Как думаешь, если поженятся медик и мент, кто у них родится? Медикаменты”. Натужно хыкнув, вы оборачиваетесь за помощью к “корешам”, но никто из них не смотрит в вашу сторону, словно они не с вами, а вы — с моим братом. “Смотри-смотри, — он стучит костяшками по вашему плечу. Ему неинтересны ваши друзья. Ему нужны вы. — Угадай, что спросила одна пиявка у другой? “Я тебя не отрываю?”. А затем он начинает хохотать, потратив секунду на мычащий разбег: “м-м-м, А-ГА-ГА-ГА-ГА!.. О!” и без разрешения с хлюпаньем отопьёт из вашего бокала, к которому вы больше не притронетесь.
Я ненавижу старшего брата. Лопоухого, с мелкими глазами-щёлочками, постоянно кривящего губы так, словно он где-то услышал похабный анекдот и теперь ждёт момента, чтобы его рассказать. У нас разница почти в три года, и вообще он мне сводный, хотя это неважно — во дворе, школе, у родственников нас всегда называли братьями, будто мы родные. Мне всегда слышалась в этом издёвка: мол, я более-менее нормальный, а он мой родственник, значит, где-то в глубине тоже обладает зачатками нормальности.
Семейные праздники — пытка. Когда мы просыпаемся, он либо ещё спит, либо уже гуляет — в любом случае, дверь комнаты закрыта. Мы с мамой убираем квартиру, я хожу за продуктами, она занята у плиты, и, пока есть время, мы напитываемся силами драгоценного спокойствия, потому что знаем: сегодня придётся тяжело.
Приходит мой вышедший на пенсию отец. Он живёт в другом районе, навещает нас время от времени, и я его не виню, одно дело — сидеть и улыбаться шуткам брата во время застолья, другое — терпеть его приколы каждый день. Батёк моего брата сбежал от мамы, не дождавшись даже первой сынулькиной шутки, а вот мой папка и брата, и меня хотя бы попробовал вырастить. Папа, полноватый диабетик и гипертоник, переваливаясь, ходит по улице с деревянной резной тростью, но дома оставляет её у входа. Обои в углу коридора покрыты косыми отметинами от её рукоятки.
В общем, мы сидим втроём за накрытым столом, а потом внезапно возникает мой брат. Он словно вырастает со стулом из пустого места, пахнущий разогретым солнцем телом, и крутит в руках папину трость. “Защищайтесь, сударь”, — размахивает он перед собой тростью, а папа, хохоча, подыгрывает, уклоняясь: “Помилуйте-с, мне угодно примириться!”
После того как мой брат наиграется и позволит пожилому отцу забрать трость, какое-то время мы едим молча, лишь слышно, как стучат приборы. Брат достаёт телефон, не обращая на нас внимания, что-то в нём смотрит, листает, глядя на мерцающий экран. Успевший соскучиться по домашней еде папа нахваливает то, что лежит у него в тарелке, и мама, оживившись, почему-то считает своим долгом начать рассказывать, как это было приготовлено: “Все дело в заправке, мне рецепт тётка с работы подсказала, из Грузии вернулась. Я в блендере замешала грецкие орехи, кинзу, чёрный перец...”
“Мам, знаешь, чем отличается школа от детдома? — вдруг громко перебивает мой брат. Она выдавливает из себя такую снисходительную улыбку, что маму становится жалко. — В школе есть родительские собрания”. Прикрыв рот, отец хмыкает, смотрит то на меня, то на маму. “Что делают кофейные зёрна перед смертью? — спрашивает довольный брат с набитым ртом. — Они молятся”. Папа прыскает в салфетку смехом, похожим на кашель. “А вот, значит, я тоже, — переведя дух, говорит мой отец. — Заходит мужик в бар, говорит официанту: “Мне графин водочки и что-нибудь на ваш вкус”, — официант ему: “Так и запишем: два! Графина водочки”, — и сам хрипло заливается хохотом, трясясь всем телом. У меня бегут мурашки по телу, мама поджимает губы, брат мычит, а потом опускает гигантскую челюсть, раскрывает рот с пережёванным салатом и разражается громким: “М-м-м... А-ГА-ГА-ГА-ГА!.. Водочка!..”
Не все, разумеется, хорошо настроены к моему брату: недавно возле остановки у дома его избили. Он подошёл, как сам потом рассказывал, “дружить к пацанам”, те сперва попросили не лезть, а когда брат, несмотря на угрозы, хотел было увязаться за ними, один из компании не сдержался и “съездил по лампочке так, шо весь квартал померк”.
О том, что его забрала “скорая”, нам сообщил позвонивший из больницы полицейский. Когда меня и маму пустили в палату, мы увидели лежащего на кровати брата с огромным фингалом. Мама вскрикнула, упала на колени, рыдая, начала целовать ему руки, но зашедший врач поспешил её поднять: “Ну-ну, не тот случай. Переломов нет, кровоизлияний и повреждения костей черепа тоже, хирургическое лечение не требуется. Проведём на всякий случай обследование, если всё в порядке — дальше полечитесь амбулаторно, будете наблюдаться десять-пятнадцать дней. Скоро дома орёл окажется!”
Брата выписали, назначили постельный режим, мама стала бегать к нему в комнату, и мне приходилось постоянно слушать её заботливый щебет, наблюдать, как она носит с кухни налитые до краёв кружки и еду на тарелках. Меня она отчитывала за крошки на диване, а он ел прямо в постели!
Потом она вышла на смену, присматривать за братом предстояло мне. Никакого телефона, телевизора или музыки. Было сказано соблюдать тишину, обеспечивать спокойствие.
Когда мама уходит, я без стука захожу к нему в комнату. Стена напротив окна увешана выцветшими от солнца плакатами с супергероями. На письменном столе — несколько кружек и тарелок с объедками, стопка засаленных журналов: “500 лучших анекдотов”, “Афоризмы и сканворды”, комиксы.
— Спишь? — спрашиваю я. Не услышав ответа, повторяю громче.
Мой брат шумно вздыхает, медленно поворачивает сморщенное лицо, трёт расплывшийся фингал. Его как будто разбудили посреди ночи.
Сажусь за стол. Достаю из кармана телефон:
— У какого животного пять ног? — прочитав, выжидаю паузу. — У добермана, бегущего с детской площадки.
Приподнявшийся на локтях брат, нахмурившись, смотрит в мою сторону.
— Как в Америке называют маленького полицейского? Копчик. Чего не может допустить верующий учёный? Погрешности. Почему я уступаю место в метро старикам? Потому что бабки — это главное.
Я дам ему почувствовать, каково это: каждый день терпеть нескончаемый поток бреда, который, застывая, сковывает коркой извилины. Обычно, когда он болтает, это я сижу по соседству, парализованный стыдом и разгорающимся бешенством.
— Что сделал киллер после свадьбы? Убил свидетелей.
— Ты чего тут? — оголив передние зубы, спрашивает он. Его физиономия расплывается, как треснутая слива. — А-ГА-ГА-ГА!..
Я понимаю, что это не сработает. Всё впустую. Как горох об стену. Не стерпев, бью ладонью по столу и ухожу, со всей силы хлопнув дверью.
Под маминым крылом он быстро идёт на поправку, и когда его приезжает навестить мой отец, то помогаем брату спуститься на улицу подышать летним воздухом.
Припекает солнце, мы сидим на лавке возле подъезда. Мой брат уставился в одну точку и что-то беззвучно лепечет, пощипывая усы над губой. Мама, жмурясь, тихонько радуется безоблачной погоде и цветущей во дворе зелени клёнов.
— Хорошо выглядишь, огурцом, — перегнувшись через меня, отец треплет брата за затылок. — Наша маманя Лазаря подымет, а? Да?
— Подымет-подымет, — буркаю я.
— Не богохульствуй мне тут, Лазарь, — отзывается мама, но заметно, как она сдерживает улыбку.
— Я к вам с презентами. Э-э-эть! — дав мне подержать трость, папа вынимает из сумки журнал — такие продаются в киосках. — Чтоб не унывал.
Он с гордостью передаёт сборник анекдотов моему брату, словно вручает грамоту, даже жмёт руку. Брат, что-то неразборчиво бормоча, разглаживает загнутые углы.
— Ух ты, свежий номер, — наклонившись, мама рассматривает аляповатую обложку, на которой гаишник бьёт дубинкой вылезшего из машины водителя. — Почитаем? Давайте по очереди?
— Не-е-ет, — шепчу я, уткнувшись лбом в ручку папиной трости.
Кивнув, мой брат листает серые страницы, выбирает разворот:
— Нар-ко-ман кри-чит вслед ве-ло-си-пе-дисту: “Стой, му-жик...”
В грудной клетке разрывается граната, подскакиваю с места, выхватываю журнал.
— Нет, не кричит! Нравится вам так время проводить? — швыряю его на землю и под мамин вскрик несколько раз припечатываю сверху папиной тростью. — Нравится?! Посмотрим, кто вас кормить через несколько лет будет. Ухаживать! Этот?!
Обомлевшая мама прикрывает рот, словно я только что разбил её любимый фарфор. Отец смотрит на меня, сдвинув брови. Брат с выпяченной губой наклоняется, чтобы подобрать расползшийся журнал.
— Вот теперь кайф, — мычит он себе под нос и отряхивает от земли обложку. Раскрыв на развороте, даёт журнал мне. — Посмешишь?
Я на взводе: щёки раскалены, как пара включённых конфорок, по телу будто прошлись нагретым утюгом, а ладони ноют от крепко стиснутой ребристой трости. Сжав губы, выпрямляюсь и тупым концом трости отталкиваю протянутую руку с журналом. Навожу трость на отца.
— Защищайтесь, сударь! — наношу короткие тычки в грудь, живот, плечи. Возмущённый отец ойкает, вздрагивает, хочет поймать трость, пытается что-то сказать, но я не даю ему вставить ни слова. — Оп! Оп! Оп! Парируйте!
— Тише! Ну хватит, достаточно, — мама тянется отобрать у меня клюку, пока брат с недоумением наблюдает наш поединок.
— Ну-с, угодно примириться? — всё больше вхожу в раж я, смотрю на приоткрывшего рот брата, несильно бью тростью раскрасневшегося отца по пухлым плечам. — Угодно?!
Внезапно брат вскакивает, вытаращив глаза, хватается за клюку обеими руками, зажимает её подмышкой, а я вцепляюсь в ручку. Мы упираемся с разных концов отцовской трости, как пара сцепившихся баранов. До моих ушей долетает папин хрип и мамины визгливые причитания, а затем брат резко дёргает трость на себя, меня швыряет вперёд, и я влетаю лбом в спинку скамейки.
— Уйя!
Прямо перед носом будто захлопывается дверь, свет гаснет, из глаз брызгают слёзы.
— Дай посмотрю... Ох, шишка какая! Вон в какую железку влетел...
Темнота сменяется вспышкой и белым рассветом, в черепной коробе гулко бьёт набат, дотрагиваюсь до лба и ощущаю выпуклость с грецкий орех.
— Не трогай грязными руками! Подними, ну-ну-ну, во-о-от.
С трудом разлепляю опухшие от слёз глаза. Сижу на лавочке, задрав голову, а надо мной теснятся узнаваемые силуэты мамы, отца и брата. Щурясь, вожу взглядом по их настороженным лицам, шмыгаю носом. Мне очень стыдно, будто очнулся с похмелья и вспомнил, что творил в угаре.
— Извините, — бормочу я, отворачиваясь.
— Какая большая! Болит? Подвиньтесь, дайте воздуха! Крови нет? — испуганная мама суетится больше всех, зачем-то даже заглядывает мне в уши. — Грехи наши тяжкие, ещё одного сотрясения не хватало…
— Красота, — хрипло засмеявшись, отец сбивается на кашель. — Будешь поливать — рог как у носорога вырастет.
— Живо-о-ой, — взлохмачивает мне волосы брат и садится рядом, опираясь на папину трость. — Знаешь, что общего между скамейками в парке и пацанами возле метро? От встреч с теми и с другими голова болит одинаково! М-м-м, А-ГА-ГА-ГА-ГА!..
Повернувшись к брату, впервые замечаю в выражении его лица что-то странное, неестественное. Широко раскрытый оскаленный рот, распахнутые глаза-щёлки, внутри которых дрожат чёрные блестящие семечки; льющийся через край громкий смех после каждой собственной шутки выдают заглушаемый надрыв, которого то ли раньше не было, то ли я не хотел его замечать. По какому-то наитию выдавливаю из себя кривую улыбку:
— Э-хе-хе…
Переглянувшись, мама с отцом смущённо хмыкают. Побитое лицо моего брата разглаживается, даже синяк под глазом как будто светлеет, а губы кривятся в знакомой дурацкой усмешке. Гоготнув, он протягивает отцу клюку:
— Эх, проиграл ты дуэль, бать. Держи свою шпагу.
___________________
НИКИТИН Юрий родился в 1992 году в Москве. Окончил ФГКВОУ ВУ МО РФ. Проходил обучение на Высших литературных курсах при Литературном институте им. М. Горького. Член Союза российских писателей (СРП). Публиковался в журналах “Литературная столица”, “Москва”, “Лиterraтура”, “Кольцо А”, “Тула”, “Юность”, “Формаслов”, “Традиции & Авангард”, “Роман-газета” и др.